Экстра (3)

      Он сидел с левой стороны от неё, свободно откинувшись на спинку стула, будто хозяином был тут только он — развалился, закинул ногу на ногу, руки скрестил на груди. Смотрел на министров с таким выражением, будто они были не советниками королевы, а надоедливыми мухами, которые жужжат слишком громко и слишком долго. Некоторые из министров то и дело поглядывали на него с плохо скрываемым недоверием, но продолжали докладывать — кто о налогах, кто о состоянии границ. Камелия слушала внимательно, вникала в каждую цифру, иногда переспрашивала, коротко кивала или отдавала распоряжения — тем самым ровным, деловым тоном, который она выработала за два года правления. Бакуго же не записывал ничего. Вообще. Просто сидел и слушал — или делал вид, что слушает — и иногда бросал короткие взгляды на говоривших. — Ваше Высочество, — обратился к нему один из миминистров, — Вы ничего не записываете. Разве вы не должны вести отчёт для Альянса?       Бакуго поднял на него глаза. Красные, тяжёлые, ничего не выражающие. — Потом напишу, — бросил он, и в голосе его сквозило такое раздражение, что министр предпочёл не настаивать.       Недовольство повисло в воздухе, как туман. Министры переглядывались, пожимали плечами, но вслух ничего не говорили — слишком хорошо знали, чего можно ожидать от взрывного укротителя драконов. Бакуго это замечал. Ему было плевать.       Камелия продолжала вести совещание так, будто ничего не случилось. Игнорировала и косые взгляды в его сторону, и его самого — не смотрела, не обращалась, делала вид, что он просто часть интерьера, безликая деталь в этом зале, где каждое слово могло стоить целого королевства. Но он чувствовал — она знала, что он смотрит на неё. Иногда, когда она делала паузу, её взгляд на мгновение задерживался на нём — ровно настолько, чтобы убедиться, что он всё ещё здесь. И сразу же отводился, будто она боялась, что если посмотрит чуть дольше, то выдаст себя.       Бакуго скользил взглядом по каждому из министров, запоминая лица, интонации, то, как они смотрели на неё, когда она говорила, — все эти мелочи, которые не умели скрывать заученные вежливостью советники. — Эндер не идёт на уступки, — продолжила Камелия, и голос её стал холоднее, жёстче. — Они продолжают требовать земли. — Король Эндера даже не воспринимает ваше письмо всерьёз, — отозвался Токугава. — Это уже открытая вражда. Сначала компенсации, теперь земли. Что дальше? Головы? — Не стоит спешить с выводами, — вмешался старший из министров, человек с седой бородой и тяжёлым взглядом. Он бросил быстрый взгляд на Бакуго, явно оценивая, как тот отреагирует на его слова. — Если мы станем с ними враждовать, урожая может и не быть в этом году у южных земель. А без урожая — голод. — Но они требуют земли взамен! — не унимался Токугава. — Это переходит все границы! Мы дали им столько всего, а им всё мало! — Эндер требует земли? — переспросил Бакуго, и его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, которое заставило всех замолчать. — Разве вы не заплатили компенсацию и не вернули их земли?       Камелия подняла на него глаза. На мгновение их взгляды встретились — он смотрел на неё с тем же непроницаемым выражением, что и всё утро. Она отвела глаза первой, но не потому, что испугалась, а потому, что слишком хорошо знала, как это выглядит со стороны, когда королева слишком долго смотрит на нового надзирателя. — Эндер перекрыли воду южным землям, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти официально, хотя внутри всё клокотало. — Они просят вернуть земли, которые принадлежали им ещё до основания Виллиана. Те самые, что были впервые захвачены моим дедом.       Она обвела взглядом министров, отмечая их лица: кто хмурится, кто отводит глаза, кто уже готов спорить. Такеямы не было — она сейчас в Южном королевстве, занимается урожаем, который может погибнуть, если воду так и не дадут. И это делало ситуацию ещё более шаткой. — Мы не можем отдать эти земли, — сказал Токугава. — Если мы начнём уступать, они потребуют ещё. И мы будем уступать до тех пор, пока от Виллиана не останется одно название. — Но если мы не отдадим земли, они перекроют воду окончательно, — возразил другой министр. — И юг останется без урожая. А без юга — без хлеба. А без хлеба — без народа. — Значит, нам нужно найти другой способ, — сказал третий.       Камелия слушала, и каждое слово отдавалось в висках тупой, ноющей болью. Она знала, что они правы — каждый по-своему. Но решения не было. Не было и не могло быть — по крайней мере, сейчас.       Бакуго молчал. Смотрел на неё. На её пальцы, которые лежали на столе неподвижно, почти неестественно прямо. На то, как она сжала их в кулак, когда министры начали перебивать друг друга. На то, как она выдохнула — неслышно, но он видел, как опустились её плечи на долю секунды. И в этом выдохе было столько усталости, что он на мгновение забыл о совещании, о министрах, о том, что он здесь — надзиратель, принц, чужой для всех, кроме неё. — Мы обсудим это позже, — сказала она наконец, перебивая очередной спор, и голос её прозвучал жёстко, не терпя возражений. — Заседание окончено.       Министры зашевелились, засобирались. Кто-то бросил последний взгляд на Бакуго, кто-то на Камелию. Она сидела с прямой спиной, глядя в одну точку на стене, пока зал не опустел.       Бакуго не встал.       Он остался сидеть, глядя на неё. Ждал, когда она наконец повернётся к нему. — Я хочу увидеть Искру, — вдруг произнесла она. — Что? — переспросил он, будто не расслышал, хотя в зале стояла абсолютная тишина, в которой каждое слово отдавалось эхом.       Камелия наконец посмотрела на него. Её лицо было усталым, но в глазах теплилось что-то живое, почти просящее. — Я хочу увидеть Искру, — повторила она, тише, но так же твёрдо. — Сейчас.       Бакуго смотрел на неё секунду, две, три. Потом хмыкнул — коротко, почти беззвучно, но в этом звуке не было привычного раздражения. Он встал, развернулся к двери и, не глядя на неё, бросил через плечо: — Пошли. ~~~~~       На улице стояла на удивление солнечная погода для Виллиана — небо было чистым, без привычной серой дымки, и даже ветер, обычно холодный и колючий, сегодня казался почти ласковым. Камелия вышла из дворца вслед за Бакуго и на мгновение зажмурилась от яркого света, непривычного после долгих часов в полумраке кабинетов и залов. — Тебе не нравится?! Серьёзно?! Это вообще-то самое дорогое мясо во всём Виллиане! — донёсся до неё возмущённый голос Юки, который стоял напротив огромного дракона, держа в руках поднос с кусками мяса, и выглядел при этом так, будто его только что окатили ледяной водой.       Искра недовольно выдохнул на него — облако горячего пара, от которого Акияма невольно отшатнулся, — и с явным презрением перевёл взгляд с подноса куда-то в сторону, словно говоря: «Это? Ты серьёзно? Это даже не завтрак».       Юки сам не понимал, как оказался в этой ситуации. Вместо того чтобы заниматься государственными делами, разбирать бумаги или хотя бы сидеть в своём кабинете и делать вид, что работает, он стоял во дворе и уговаривал дракона съесть мясо, которое любой виллиановец назвал бы роскошью. Но он согласился на предложение королевы, которая, видимо, была неравнодушна к этому огромному чешуйчатому существу — и, честно говоря, ему самому было лень работать, когда можно было официально бездельничать. Но кто ж знал, что этот дракон окажется таким привередливым. Искра даже чем-то напоминал самого Бакуго — такой же вечно гордый, вечно недовольный, с таким же выражением на морде, которое явно говорило: «Вы все недостойны моего внимания». — Он не ест телятину, — раздался спокойный голос Кацуки, который остановился рядом с ними, засунув руки в карманы.       Камелия подошла ближе, и Искра сразу же, забыв о еде и о раздражении, потянулся к ней. Она улыбнулась — светло, почти по-детски — и обняла его огромную морду, уткнувшись лицом в тёплую, шершавую чешую. Дракон довольно выдохнул, и от этого движения воздух вокруг них колыхнулся, поднимая с земли сухие листья.       Юки, заметив королеву и принца, тут же выпрямился и отвесил поклон. — Приветствую вас, Ваше Высочество и Ваше Величество, — произнёс он с той степенью почтительности, которая обычно появлялась у него только перед очень важными персонами. — Я дал ему почти всё мясо во дворце! Но ему ничего не нравится! — Тогда ищи дальше, — с раздражением, но и с лёгкой усмешкой произнёс Бакуго, наблюдая за тем, как его дракон буквально тает под прикосновениями Камелии, — Иначе его обедом станешь ты. — Я?! — вздрогнул Юки, бросив испуганный взгляд на Искру, который — будто нарочно издеваясь — открыл свою огромную пасть прямо перед его лицом.       Внутри было темно, влажно и горячо, и пахло железом и огнём. Огромные жёлтые глаза смотрели на него с ленивым, почти насмешливым интересом, а острые зубы, каждый размером с ладонь, сверкали в солнечном свете, обещая если не смерть, то как минимум очень неприятные ощущения.       Юки икнул — громко и неловко. Его лицо побледнело так, что даже веснушки на носу стали почти незаметны. Он попятился, развернулся и бросился прочь со всей скоростью, на которую был способен, на ходу клянясь и бормоча что-то про лучшие куски, которые он найдёт хоть на другом конце королевства, если это будет нужно. ~~~~~       Они сидели в тени старого дерева, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на земле подвижные золотые пятна. Для Виллиана такая погода была редкостью — обычно небо здесь затягивали тяжёлые тучи, а солнце появлялось лишь на короткие мгновения, словно боялось задерживаться над этим мрачным королевством. Но сегодня оно светило щедро и беззаботно, и Камелия чувствовала, как тепло разливается по плечам, по лицу, по рукам, которые она расслабленно положила на колени.       Искра то и дело проходил мимо них, горделиво фыркая и встряхивая головой, будто хотел показать, как он вырос и возмужал за эти два года. Каждый его шаг оставлял после себя небольшое облачко пыли, и Камелия невольно улыбалась, глядя на это представление. Дракон явно наслаждался вниманием — он подходил к ней, трогал носом её плечо, потом отходил, снова приближался и снова фыркал, заставляя её тихо смеяться. — Драконы так быстро растут? — спросила она у Бакуго, который сидел рядом с ней и тоже наблюдал за Искрой.       Он кивнул. — Да. Они живут меньше людей. Примерно пятдесять лет.       Она задумалась. — А после смерти красного дракона появляется новый? — Не совсем, — ответил он, и в голосе его послышалась та редкая серьёзность, которая появлялась у него, когда речь заходила о чём-то важном. — Второй может появиться до смерти первого. В каждом поколении только один красный дракон. Больше родиться не может.       Камелия почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она вспомнила о том, что источник её магии крови — именно красный дракон. Тот самый, которого когда-то использовал её отец. Если бы он этого не сделал, был бы жив предыдущий дракон сейчас?       Искра наконец успокоился и занялся мясом, которое ему принёс запыхавшийся Юки. Акияма стоял рядом с уставшим видом, опираясь руками в бока, и явно надеялся, что дракон не потребует добавки. По крайней мере, сейчас.       Камелия смотрела, как Искра аппетитно разрывает тушу, и улыбнулась. — Почему Искра? — спросила она вдруг, поворачиваясь к Бакуго.       Он посмотрел на неё, не сразу поняв вопрос. — Что? — Почему ты назвал его именно Искрой? — повторила она. Лёгкий ветерок прошёлся по саду, заставляя листья дерева шевелиться, а её пряди — мягко колыхаться.       Бакуго отвел взгляд. Секунду он молчал, и она заметила, как его пальцы чуть сжались в кулаки, лежащие на коленях. — Потому что, — начал он, и голос его стал чуть раздражённым, но не злым — скорее ностальгическим, будто он вспоминал что-то давнее и тёплое, — этот придурок, когда ещё был совсем мелким, вечно был недовольным. Требовал только мясо. Он был крохотным, — он показал рукой размер, — но пищал так громко, что у меня уши болели. — Драконы рождаются такого размера? — с лёгким удивлением спросила она. — Да, — кивнул он и снова посмотрел на Искру, который уже почти закончил с мясом и теперь вылизывал лапы. — Почему я назвал этого придурка Искрой? — повторил он, будто сам у себя спрашивая. — Да потому что сам мелкий был, а вёл себя уже как взрослый дракон. Из него прям сочилась жизнь — хотя выглядел так, будто помрёт, если подует ветерок. Он был таким маленьким и слабым, но внутри него горело что-то. Что-то, что не давало ему сдаться.       Камелия смотрела на него, и ветер снова шевелил листву, и солнечные пятна танцевали на его лице. — Поэтому ты назвал его Искрой, — тихо повторила она, тоже переводя взгляд на дракона. — Красивое имя. — Наверное, — буркнул он.       Они замолчали. Тишина была тёплой, почти уютной — такой, в которой не нужно ничего говорить, чтобы чувствовать себя рядом. Ветер шевелил листву, и солнечные пятна танцевали на земле, на их руках, на лице Кацуки, которое было обращено к дракону.       А потом Бакуго заговорил. Тише, чем обычно, почти шёпотом, будто боялся, что Искра может услышать. — Есть ещё кое-что, — сказал он, не глядя на неё.       Камелия замерла. — Что?       Он помолчал. Перевёл взгляд на Искру, который издевался над Акиямой, шевеля своим хвостом и заставляя того отходить в сторону, чтобы дракон его «случайно» не ударил, и в глазах Кацуки мелькнуло что-то — может быть, боль, которую он носил в себе четырнадцать лет. ~~~~~ *Четырнадцать лет назад*       Лес стоял тёмный и чужой, без единого знакомого дерева. Маленький мальчик шёл по тропинке, которая, казалось, вела в никуда. Вокруг него шелестели листья — чужие, незнакомые, будто сам лес насмехался над ним, напоминая, что он здесь никто.       Он вошёл в пещеру, потому что больше не мог идти. Ноги подкашивались, в груди саднило от каждого вдоха, а в животе урчало от голода, который он пытался игнорировать уже несколько дней. В руках он сжимал горсть ягод — кислых, мелких, почти несъедобных, — но это было всё, что он смог найти. Он упал на колени у входа, тяжело дыша, и какое-то время просто сидел, не в силах пошевелиться.       Пещера была маленькой, сырой, с каменными стенами, покрытыми мхом. В углу, завернутое в тряпку, лежало яйцо.       Он разжёг костёр дрожащими руками, складывая сухие ветки — это заняло много времени, потому что пальцы не слушались. Пламя разгорелось, осветив пещеру тёплым, дрожащим светом, который отбрасывал длинные тени на каменные стены. Мальчик сел, обхватив колени руками, и уставился на огонь.       Прошло две недели. Или три. Он сбился со счёта. Он знал только одно: его королевство пало, его родители исчезли, а он остался один в этом чужом, враждебном мире. Он всё ещё помнил последний взгляд матери.       Он помнил, как они жили раньше. Он сидел у костра, глядя на пляшущие тени, и видел не стены пещеры, а высокие потолки родного дворца, солнечный свет, заливающий залы, смех матери и спокойные шаги отца. Вспоминал, как они ужинали все вместе за большим столом, и как ему казалось, что так будет всегда. Всё это было так близко и так далеко одновременно — будто он смотрел на чужую жизнь, которая больше никогда не вернётся. И с каждым воспоминанием внутри него разрасталась чёрная, тягучая тоска, которая не давала дышать.       И тогда в его голову пришла мысль.       Она была холодной, как нож, ледяной и острой, — она вошла в его сознание медленно, пугающе спокойно. Если бы не красный дракон — если бы его не было в их королевстве, если бы они не владели им, — напал бы на них Виллиан? Пришли бы они за ними? Спаслись бы его родители, если бы не это проклятое существо?       Мальчик перевёл взгляд на яйцо, лежащее в углу. Огонь мягко переливался на его поверхности, отражаясь тёплыми бликами на тёмных стенах пещеры. Он долго смотрел на него, не двигаясь, и в его глазах, освещённых пламенем, медленно, будто оттаивая, проступало что-то чужое. Его зрачки сузились, будто он пытался вглядеться в самую суть того, что лежало перед ним, — и не находил там ничего, кроме причины своих страданий. Глаза его стали тёмными, почти чёрными, как угли в костре.       Если бы не это яйцо.       Если бы не этот красный дракон.       Мальчик медленно поднялся. Босые ноги ступали по холодной земле, оставляя следы на влажной почве, и он чувствовал каждую царапину, каждый камешек, впивающийся в кожу, но не обращал на них внимания. Его взгляд был прикован к яйцу, которое лежало беззащитное, тёплое, живое, и в нём не было ни капли жалости — только тупая, давящая ненависть, которая вытеснила всё остальное.       Он навис над ним. Тень мальчика упала на яйцо, накрывая его целиком, и он понял — сейчас. Сейчас он сделает это. Руки сами потянулись к тяжёлому камню, который лежал неподалёку. Пальцы сжали холодный, шершавый камень, впиваясь в его неровную поверхность, и он почувствовал, как дрожь пробегает по рукам — не от страха. От ненависти. От отчаяния, которое наконец нашло выход. Он поднял камень над головой, и его руки дрожали от напряжения, но не от страха — от ярости, которая пульсировала в его груди, выжигая всё остальное. — Если бы не ты… — прошептал он, и голос его был низким, чужим, будто говорил кто-то другой.       Он поднял руки выше, сжал камень так, что костяшки побелели, и в этот момент он увидел перед собой всё, что потерял. Лица родителей, которые он больше, возможно, никогда не увидит. Дом, который сгорел. Жизнь, которую у него отняли.       И затем занёс камень над яйцом, готовясь обрушить его вниз.       В тот самый момент, когда он уже собирался ударить, яйцо зашевелилось.       Мальчик замер. Его руки, держащие камень, застыли в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену. Он смотрел, как по поверхности яйца пробегает тонкая трещина — сначала одна, потом вторая, третья. Глаза его расширились, и он почувствовал, как внутри него что-то сжалось, не позволяя опустить камень. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, на то, как трещины расползаются по скорлупе, как что-то живое пытается выбраться наружу.       Из трещины послышался писк — тонкий, слабый, почти беспомощный. А потом показалось что-то красное. Маленький кончик носа, влажный, дрожащий. Писк стал громче, требовательнее, и мальчик почувствовал, как его руки начинают дрожать — теперь не от ярости, а от чего-то другого, чему он не мог дать названия. Яйцо треснуло окончательно, и из него, неуклюже переваливаясь, выпал крошечный дракончик.       Он был размером с мышь, покрытый редкой, ещё влажной чешуёй, которая переливалась в свете костра багровыми искрами. Он пищал, открывая крошечную пасть, и его жёлтые глаза, ещё мутные, ещё не привыкшие к свету, смотрели прямо на мальчика. Маленький, тёплый, живой. Он смотрел на него с таким доверием, будто знал, что этот мальчик — всё, что у него есть.       Камень выпал из рук, глухо стукнувшись о землю. Мальчик упал на колени, опёрся ладонями о холодную землю, и слёзы хлынули из его глаз — горячие, бесконечные, которые он сдерживал все эти дни, все эти недели. Они текли по его лицу, падали на землю, на его руки, на крошечного дракончика, который всё ещё пищал рядом, не понимая, что происходит. Он плакал так, как не плакал никогда в жизни — в голос, захлёбываясь, не в силах остановиться, сотрясаясь всем телом. Рядом с ним, прижимаясь к его руке, пищал маленький дракон, и это был самый громкий звук в его жизни, который он запомнил навсегда. ~~~~~ — Я не смог его убить, — сказал Бакуго.       Его голос был глухим, будто он всё ещё был там, в той пещере, у того самого костра. Камелия сидела рядом, глядя на его профиль, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается от этой боли, которую он нёс в себе столько лет. Она не знала, что можно сказать после такого. — Я просто не мог, — добавил он, и его голос дрогнул, но он не остановился. — Он был такой маленький. Смотрел на меня так, будто я был всем миром. И я понял — если я его убью, я стану таким же, как они. Как те, кто забрал у меня всё.       Он замолчал, и в тишине, повисшей между ними, было слышно, как Искра где-то рядом пыхтит на Акияму, который увлеченно пытался уговорить его съесть самый лучший по его мнению кусок мяса. Дракон вилял хвостом, явно наслаждаясь процессом — будто знал, что он здесь главный, и все вокруг должны подчиняться его желаниям. — Он стал моей надеждой, — сказал Бакуго, и его голос стал тише, будто он говорил не для неё, а для себя. — Когда я смотрел на него, я знал — я не один. Если этот маленький, беспомощный дракон может бороться за жизнь, значит, и я могу. Он был для меня искрой. Маленьким огоньком в темноте.       Камелия перевела взгляд на Искру, который развалился на траве, лениво жуя принесённое мясо, и не видела в нём того маленького, беспомощного существа, которое он описал. Она видела сильного, гордого дракона, который мог бы разнести полгорода одним взмахом крыла.       Она поняла, что для Кацуки этот дракон был не просто другом. Он был искрой жизни, искрой надежды, искрой того, что не дало ему сломаться, когда всё вокруг рушилось. Она смотрела на Искру, который лежал довольный и сытый, и думала о том, что этот дракон, возможно, спас его не меньше, чем он спас дракона. — Ваше Величество, — к ним подошёл Юки, слегка запыхавшийся. — У вас сегодня встреча с маркизом Шуичи через час.       Камелия вздохнула. Медленно поднялась, стряхнула с юбки сухие травинки и листья, которые прилипли к ткани, пока она сидела на земле. Поправила волосы, убирая выбившуюся прядь за ухо, и повернулась к Бакуго. В её взгляде было что-то тёплое, почти нежное, и она не пыталась это скрыть. — Мне пора, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он.       Он кивнул. Смотрел, как она поправляет платье, как её пальцы касаются ворота, как она на мгновение задерживается взглядом на Искре, который уже почти задремал, свернувшись в огромный красный клубок на тёплой траве. Она улыбнулась дракону — той самой улыбкой, которую он видел только в самые редкие моменты, и пошла к выходу из сада. Её служанка уже ждала у входа, и они вместе скрылись за поворотом дорожки.       Юки вздохнул с облегчением и уже собрался волочить ноги следом за ними, как вдруг услышал за спиной: — Эй, болтун.       Он замер на месте. Медленно обернулся.       Бакуго стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него с тем самым выражением, от которого у Акиямы всегда появлялось желание сделать шаг назад. — Я слушаю, Ваше Высочество? — осторожно спросил Юки, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже всё сжалось от предчувствия. — У меня есть вопрос, — сказал Бакуго. Он не повышал голоса, но в его тоне было что-то, от чего Юки почувствовал, что лучше ответить честно. — Сколько таких, как Эндер? ~~~~~       Камелия сидела в своём кабинете. Поздний вечер опустился на Виллиан, и за окнами уже давно стемнело — только редкие огни магических светильников мерцали в ночи, да луна пряталась за облаками, не желая освещать этот мрачный мир. Она сидела за столом, и перед ней лежало письмо. Новое письмо из Якудзы. Она перечитывала его уже в пятый или шестой раз, и каждый раз её пальцы чуть заметно дрожали, сжимая плотную бумагу.       Чисаки писал вежливо, почти изящно — слова лились ровно, красиво, без единой зацепки, которая выдала бы его истинные намерения. Он предлагал помощь. Щедрую, почти невероятную — зерно, скот, лекарства, золото. Он приглашал её посетить Якудзу, чтобы обсудить детали лично, укрепить дружбу, наладить сотрудничество. И Камелия знала — это ловушка. Якудза не славилась щедростью. Чисаки не был тем, кто раздаёт подарки просто так. Он всегда ждал чего-то взамен. Но Виллиану была нужна помощь. Королевство стояло на грани, казна пустовала, люди голодали, а королевства, как Эндер, продолжали давить, требуя новых уступок. Она не могла позволить себе отказаться от того, что предлагали. Но она боялась соглашаться. Она боялась, что, приняв эту помощь, она откроет дверь, которую уже не сможет закрыть.       Камелия собиралась убрать письмо в ящик стола, когда дверь распахнулась без стука. Она вздрогнула и быстро, почти нервно, сунула письмо в ящик, задвинула его и подняла голову. Только один человек входил так. Всегда. Без разрешения. Без стука. — Что случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле.       Он стоял в дверях. В руках — поднос. Без слов, без приветствий, он подошёл к столу и поставил поднос прямо перед ней. Хлопнул им о столешницу так, что тарелки слегка звякнули. — Жри, — коротко сказал он и, развернувшись, уселся на диван напротив, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди.       Камелия уставилась на него, не понимая. — Что? — Я сказал — ешь, — он кивнул на поднос. — Ходят слухи, что ты не ужинаешь. Видимо, поэтому ходишь как дохлая.       Она открыла поднос. Там была еда — мясо, запечённое с овощами, свежий хлеб, что-то ещё, от чего шёл такой аппетитный запах, что её желудок предательски отозвался. Она вспомнила. Вспомнила, как он кормил её тогда, во время войны, когда она была пленницей в Хиро, когда он приносил еду и заставлял её есть, даже когда она сопротивлялась. Это было давно. Так давно, что казалось — не с ней. Но она помнила каждую деталь. — Я не хочу есть, — сказала она, но всё же взяла в руку столовые приборы. Уголки её губ дрогнули, и она почти улыбнулась, поднося вилку к губам. — Не голодна. — Ага, вижу, — раздражённо фыркнул он, не сводя с неё глаз. — Ты сам это приготовил? — спросила она, откусывая кусочек. Вкус был таким, как она помнила — тёплый, насыщенный, настоящий. Она знала этот вкус. Он умел готовить только так. — Нет, конечно! Делать мне больше нечего! — он фыркнул, отворачиваясь, но она заметила, как дёрнулась его челюсть, как он сжал зубы. Он соврал. Она знала это.       Она ела в тишине, чувствуя его взгляд на себе. Он не отводил глаз, но и не давил — просто смотрел, наблюдал, ждал. Она знала, что он не уйдёт, пока она не доест. Поэтому ела. Медленно, но ела. — Как долго ты собираешься это терпеть? — спросил он вдруг, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение.       Она подняла на него глаза, не понимая. — О чём ты? — Соседние королевства, — сказал он, и в голосе появилась знакомая злость, которую она слышала раньше. — Они требуют компенсации, хотя уже получили своё. Они давят, угрожают, перекрывают воду. А ты молчишь. Почему ты терпишь этих придурков?       Она перестала есть. Отложила вилку, положила руки на стол. — Они вправе требовать компенсацию, — сказала она, и голос её звучал устало, почти безжизненно. — Мы напали на них. Мы разрушали их дома, убивали их людей. Они имеют право требовать, даже если мы уже выплатили часть. И если я сейчас им откажу, если ухудшу отношения, когда Виллиан в таком состоянии — мы не выдержим новой войны.       Он подался вперёд, и в его глазах загорелся знакомый огонь. — И что ты собираешься делать? Смотреть и терпеть? Ждать, пока они выжмут из тебя всё, что можно? — Если надо — да, — сказала она, и голос её дрогнул, но она заставила себя говорить ровно. — Буду терпеть. Мне и королевству не нужна ещё одна война. — А ты знаешь, что эти придурки жалуются Альянсу? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Говорят, что Виллиан не выплачивает компенсацию в полной стоимости. Что вы затягиваете переговоры. Что вы обманываете их.       Камелия сжала руки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она не знала этого. — Осталось немного, — сказала она, и голос её стал чуть твёрже. — Я пытаюсь удержать Виллиан. Я правда пытаюсь. И когда всё наладится… когда Томура выйдет…       Она замолчала, но слова уже сорвались с губ. Бакуго замер. Он сидел на диване, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с тем же напряжённым выражением, но теперь в его взгляде появилось что-то новое — настороженность. — Когда Томура выйдет — что? — спросил он медленно.       Камелия подняла на него глаза. Она хотела сказать что-то другое, но слова, которые она носила в себе так долго, наконец вырвались наружу. — Я хочу отдать трон Томуре, — сказала она. — Как только он выйдет из тюрьмы. Бакуго переспросил, и голос его был глухим, будто он не верил своим ушам: — Что? — Я хочу отдать трон Томуре, — повторила Камелия, глядя ему прямо в глаза. — Он лучше справится. Ещё во время правления отца народ его принимал. Виллианом управлять может только он. — Почему? — Потому что он… он сильнее, — сказала она, и голос её дрогнул. — Он знает, как быть правителем. Я просто держусь, пока он не вернётся. — Ты серьёзно? — Бакуго поднялся с места и шагнул в её сторону, и в его голосе появилась та самая злость, которую она боялась услышать. — Поэтому ты ведёшь себя как мышка и терпишь? Поэтому ты молчишь, когда тебя грабят, давят, унижают? Потому что хочешь отдать трон этому военному преступнику?! — Он не преступник! — неожиданно для себя выкрикнула Камелия, и её голос сорвался. Она встала из-за стола, и между ними теперь был только воздух, холодный и колючий. — Шигараки Томура — преступник, — сказал он, и каждое слово падало, как камень. — Он убил сотни невинных людей. Он разрушал города. Он чуть не убил меня. И ты хочешь отдать управление ему? — Он изменился! — она повысила голос, но в нём не было уверенности. Только отчаяние. — Он не тот, кем был раньше. — А что, если не изменился? — Бакуго шагнул к ней, и она невольно отступила, упёршись спиной в край стола. Он навис над ней, и его глаза горели. — Что, если он выйдет и снова начнёт убивать? Что, если он решит, что Виллиану нужна не мирная жизнь, а новая война? Ты готова рискнуть этим? Ты хочешь отдать власть человеку, который чуть не убил меня, — сказал он, и голос его дрогнул, но он не остановился. — Ты хочешь, чтобы он правил Виллианом? После всего, что он сделал?       Камелия опустила голову. Она смотрела на свои руки, сжатые в кулаки, и чувствовала, как внутри неё всё рушится. — Я же говорю, что он лучше знает Виллиан, — сказала она, и голос её стал тише, почти беззвучным. — Пойми, Кацуки, трон… это не для меня.       Она подняла на него взгляд. В глазах её не было слёз, но была такая усталость, что у него на мгновение перехватило дыхание. — Я не хочу быть королевой.       Бакуго смотрел на неё. Потом усмехнулся — коротко, без всякого веселья. — Конечно, — сказал он низко, и в голосе его слышалась та самая колючая злость, которую она так хорошо знала. — Поэтому ты собираешься отдать самое нестабильное королевство психопату.       Он отошёл к двери. Не оглянулся. — Делай что хочешь, — бросил он через плечо. — Я не стану тебя уговаривать.       Дверь закрылась. Не громко, не с грохотом — просто щелчок, который прозвучал оглушительно в тишине кабинета.       Камелия осталась стоять у стола. Смотрела на закрытую дверь. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. В груди было пусто и больно одновременно. Его слова всё ещё звенели в ушах.       Она подошла к столу и взяла перо. Сделала вид, что собирается работать. Но рука дрожала, и строчки расплывались перед глазами. ~~~~~       Камелия ходила по комнате, и её шаги, тихие и неслышные на толстом ковре, казались ей слишком громкими в ночной тишине. Лунный свет просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, оставляя на полу бледные, почти прозрачные полосы, а пара магических светильников на столике у кровати отбрасывали мягкий, тёплый свет, который делал комнату уютнее, чем она чувствовала себя сама.       На ней была шёлковая чёрная ночная сорочка — простая, без лишних деталей, только тонкое кружево по краю декольте и вдоль подола.       Сон не шёл. Как обычно.       Она остановилась у столика, где стояла бутылка вина — почти полная, тёмное стекло, в котором отражался тусклый свет светильников. Она взяла её в руки, ощущая прохладу стекла, и села в кресло у окна. Она не помнила, когда начала пить. Наверное, год назад. Может, больше. Иногда, когда всё становилось слишком тяжело, вино помогало. Не забыться — просто сделать паузу. Просто перестать думать хотя бы на час.       Она поднесла бутылку к губам, но не сделала глоток. Замерла. Её взгляд упал на окно — и там, в темноте, она увидела свет. Одно окно горело в том крыле, где были покои Бакуго. Он тоже не спал.       Она смотрела на этот свет долго. Потом перевела взгляд на бутылку в своих руках. На тёмное стекло. На своё отражение, почти неразличимое в глубине.       Она не знала, что делать. Но знала — сидеть здесь и ждать, пока рассвет развеет этот странный, тягучий вечер, она не могла.       Камелия встала. Накинула халат поверх сорочки, завязала пояс — не глядя, просто чтобы не зябнуть. Взяла вино. Взяла два бокала. И вышла из комнаты, оставляя за спиной тишину и лунный свет. ~~~~~       Кацуки ворочался в кровати и не мог уснуть. Простыни сбились, подушка казалась слишком горячей, а в ушах всё ещё звенел тот разговор — её голос, его собственный, срывающийся на злость, и тишина, которая наступила после. Он перевернулся на спину, уставился в потолок, но перед глазами стояло её лицо.       Свет он не выключил. Магические светильники горели тускло, отбрасывая на стены длинные тени. Накидка висела на спинке стула, сабля лежала на тумбочке у кровати — на привычном месте, чтобы в любой момент можно было схватить. Он провёл руками по волосам, откидывая непослушные пряди назад, и прошипел сквозь зубы: — Чёрт.       Неужели она действительно решила отдать трон этому чокнутому придурку? Шигараки Томуре. Человеку, который чуть не убил его, который убивал других, который был оружием в руках её отца. Она видела в нём что-то другое. Она верила, что он изменился. А если нет? Если она ошибётся? Если он выйдет и снова начнёт убивать?       До того дня, когда Томуру должны были выпустить, оставалась всего неделя. Всего семь дней. Камелия не говорила об этом напрямую, но он знал — она ждала этого момента. Ждала, чтобы передать ему трон.       Бакуго встал с кровати. Светильники отбрасывали длинные тени на его сложенную фигуру, и он подошёл к окну. За стеклом раскинулся ночной сад. Он смотрел на тёмные очертания деревьев и чувствовал, как внутри него закипает знакомая злость.       Отсюда также была видна сторона дворца, где находились покои Камелии. Свет там не горел. Наверное, уснула. Или сидит в темноте.       Он стоял у окна, сжимая кулаки, и думал о том, что не знает, что делать. Не знает, как её остановить. Не знает, имеет ли право останавливать.       Вдруг в дверь постучали. Не слишком громко, будто неуверенно, будто человек, стоящий за дверью, сам не знал, правильно ли делает. Бакуго замер на мгновение, потом медленно подошёл к двери и открыл.       На пороге стояла Камелия.       Волосы были распущены и падали на плечи, касаясь тонкого чёрного халата, накинутого поверх шёлковой сорочки. Халат был завязан небрежно, одним узлом, и она не стала его поправлять, когда он открыл. Бледный лунный свет, проникающий из коридора, очерчивал её силуэт, делая его почти прозрачным, почти нереальным. Босые ноги, маленькие и белые, ступали по холодному камню, но она, казалось, не замечала холода. В одной руке она держала бутылку вина — тёмное стекло тускло поблёскивало в полумраке, — и смотрела на него снизу вверх тем самым взглядом, который он видел так редко и так хорошо помнил.       Впервые за это время он видел её такой. Не королевой. Не правительницей. Просто — Камелией. — Не спишь? — тихо спросила она, а затем подняла бутылку, которую держала всё это время. — Не против выпить?       Она сказала это легко, почти небрежно, но он видел — она нервничает. Пальцы слегка дрожат, сжимая горлышко, и взгляд на мгновение уходит в сторону, прежде чем снова встретиться с его.       Кацуки не произнёс ни слова. Смотрел на неё, на её распущенные волосы, на тонкий халат, под которым угадывалась сорочка, на босые ноги — и внутри него что-то дрогнуло. Потом, спустя паузу, он сделал шаг в сторону, освобождая ей путь.       Камелия прошла внутрь, огляделась — быстрый, почти рассеянный взгляд, который задержался на его сабле, на накидке, на неубранной постели. — Неплохо тут у тебя, — промолвила она, не глядя на него. — С чего ты вдруг решила выпить в такое время? — спросил он, засунув руки в карманы, и в голосе его проскользнуло что-то — раздражение или просто попытка спрятать то, что он чувствовал. — И с каких пор ты вообще пьёшь? — А что, мне нельзя? — она повернулась к нему, и на её губах появилась улыбка, но она была вымученной, почти грустной. — Просто захотелось выпить со старым другом.       Она опустилась на кожаный диван, всё ещё держа в руках бутылку. Халат чуть приоткрылся, обнажая колено, но она не стала его поправлять. Он сел рядом — не слишком близко, но и не так далеко, как мог бы.       Она налила вино в оба бокала, один протянула ему. Он взял, не глядя на неё. — За что пьём? — спросил он.       Она пожала плечами. — За тишину.       Они выпили. Вино разливалось по телу теплом, но напряжение, повисшее между ними, не уходило. Камелия чувствовала, как он всё ещё злится — или делает вид, что злится. Она не знала. Она вообще перестала понимать, что он чувствует. — Я скучаю по ним, — вдруг сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По ребятам из гильдии. — Они живы-здоровы, — ответил он. — Если это тебя волнует. — Немного.       Он помолчал, потом начал перечислять, не глядя на неё: — Деку старается как может. Даже без магии умудряется находить приключения на свою задницу. Двумордый и Очкастый ходят по заданиям, которые даёт им Альянс. Ничего не изменилось. — А Урарака?       Он запнулся.       Камелия почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она быстро отвела взгляд, уставившись на бокал с наполовину выпитым вином. Пальцы сжали ножку бокала крепче, чем нужно. — Щекастая, — продолжил он, и голос его был ровным, — вертится вокруг Деку. Куда он — туда и она. Ещё по благотворительным и волонтёрским делам ходит. — Понятно, — сказала Камелия, и голос её прозвучал слишком тихо, слишком пусто.       Она быстро допила остатки вина одним глотком. Жидкость обожгла горло, но горечь пришла не от вина. Она помнила. Помнила, как он смотрел на Урараку тогда, в Хиро.       Она думала, что чувства прошли. Думала, что два года — достаточный срок, чтобы забыть. Но сейчас, сидя рядом с ним, она не была уверена.       Они пили в тишине. Воздух в комнате стал тяжёлым, жарким — или это вино разогревало кровь? Камелия чувствовала, как румянец заливает её щёки, как мысли становятся вязкими, медленными. Она смотрела на него — на его профиль, на руки, сжимающие бокал, на то, как он сидит расслабленно, но в то же время напряжённо.       Она заставила себя отвести взгляд. Потом снова посмотрела. — Кацуки, — позвала она. — Что?       Он обернулся к ней, и она увидела, что его лицо не покраснело, как у неё, — но кончики ушей стали ярко-алыми. Он пил долго, но выглядел почти трезвым. Или просто делал вид. Она не знала. — А ты… — выдохнула она, и слова вырвались сами, прежде чем она успела их остановить. — Ты всё ещё любишь Урараку?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неловкий. Бакуго замер. Его глаза широко раскрылись, и она увидела в них нечто — удивление, смешанное с чем-то другим. Он не ожидал этого вопроса. — Чего?.. — голос его стал хриплым. — Ну ты же… был в неё влюблён два года назад, — сказала она, чувствуя, как слова застревают в горле. — У тебя есть к ней чувства?       Тишина. Он долго молчал, и каждая секунда этого молчания отдавалась в её груди глухим, болезненным ударом.       Бакуго поставил бокал на столик с таким стуком, что вино плеснулось через край. — Это… в прошлом, — сказал он, и голос его звучал хрипло, будто он выталкивал слова через силу. — Не сейчас. Она с Деку. Я не настолько придурок, чтобы тайно любить девушку друга. — Вот как, — сказала она, и внутри неё разлилось странное облегчение, которое она не хотела признавать даже себе. Она сделала ещё глоток, чувствуя, как вино теплом разливается по груди, снимая напряжение.       Они снова замолчали. Но тишина уже не была такой колючей. Камелия смотрела на свои пальцы, сжимающие бокал, и чувствовала, как слова начинают приходить сами собой, без контроля, без фильтров. — Я скучаю по остальным, — сказала она, не глядя на него. — По Изуку, по Тодороки, по Ииде, по Очако… Даже если в Хиро я была шпионкой, то время для меня было лучшим. Когда я была в команде. Когда мы смеялись, тренировались, ели вместе… — она замолчала, и улыбка её стала грустной. — Ты тогда был настоящим злюкой. Ворчливым и упрямым. Хотя и сейчас такой же. — А ты всё такой же Сорняк, — фыркнул он, допивая остатки вина и ставя пустой бокал на столик.       Камелия возмущённо посмотрела на него, но в глубине души что-то тёплое отозвалось на это слово. — Почему ты называешь меня Сорняком? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал обиженно, хотя внутри ей хотелось улыбнуться. — У меня вообще-то есть имя!       Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, усмешка, может быть, что-то более тёплое. — Потому что ты как сорняк, — сказал он. — Везде лезешь. Не выводишься. Сколько ни пытались от тебя избавиться — ты всё равно вырастаешь. — Это комплимент? — Сама решай.       Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то, чему не нужны были слова. Тишина стала мягче, воздух — теплее. Камелия почувствовала, как вино разливается по телу, снимая последние барьеры.       Она провела рукой по шее, откинула волосы назад и, не думая, расстегнула пояс халата. Ткань скользнула с плеч, обнажая тонкую шёлковую сорочку, которая почти ничего не скрывала. — Жарко, — сказала она, и голос её стал чуть хриплым. Она откинула халат в сторону и повернулась к нему. В лунном свете, проникающем через окно, её плечи казались почти светящимися, а кружево сорочки отбрасывало тонкие тени на кожу.       Бакуго замер. Бокал застыл у его губ. Он смотрел на неё — на её открытые плечи, на ключицы, на тонкую ткань, которая облегала её фигуру. Он не отводил взгляд. Не мог. — Что? — спросила она, заметив его взгляд. Улыбка её стала пьяной, почти игривой. — Ты никогда не видел женщину в сорочке?       Он поставил бокал и отвёл взгляд — слишком резко, слишком поздно.       Она наклонилась к нему, и он почувствовал запах её духов — и вина. Тёплая, почти горячая. Она коснулась пальцами его плеча, и он замер под этим прикосновением. — Кстати, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Как ты умудряешься ходить всегда с голым торсом? Тебя это не смущает?       Он посмотрел на неё. В её глазах, затуманенных вином, плясали искорки. Она смотрела на него в упор, и в этом взгляде было что-то, что заставляло его забыть, как дышать. — Нет, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим. — Не смущает.       Она наклонила голову, разглядывая его, и улыбка её стала шире. — Тебе не бывает холодно? — спросила она, склонив голову набок. Волосы упали на плечо, открывая шею, и он заметил, как бьётся у неё пульс. Быстро. Слишком быстро. — Нет, — выдохнул он, не сводя взгляда с её шеи, с линии ключицы, с того, как кружево сорочки касается её кожи. — Моя магия сохраняет тепло в теле.       Она усмехнулась — тихо, почти беззвучно. — Значит, ты горячий круглый год, — сказала она, и в голосе её слышалась ленивая, пьяная улыбка.       Её рука скользнула к его шее. Тёплая ладонь легла на кожу, пальцы коснулись пульса, и он замер. Внутри всё оборвалось, а потом ударило с новой силой. Она чувствовала, как он дышит — часто, неровно. — Ты и правда горячий, — прошептала она, и голос её был хриплым, почти неслышным.       Он смотрел на её губы. На то, как они приоткрыты, как блестят от вина. Он слышал её дыхание — такое же частое, как его собственное. Пульс Кацуки участился, и он чувствовал, как её пальцы на его шее задерживаются на мгновение дольше, чем нужно.       Её рука скользнула ниже — по груди, по горячей коже, пока пальцы не наткнулись на шрам. Тот самый. Оставленный Томурой во время войны.       Она замолчала. Вся лёгкость, весь пьяный угар исчезли с её лица. Она смотрела на шрам, и её пальцы замерли на нём, будто она касалась чего-то святого. Или слишком болезненного. А потом она резко убрала руку, будто обожглась.       Но он не дал ей отстраниться.       Его рука сжала её запястье — крепко, но не больно. Она подняла на него глаза, широкие, испуганные. Он держал её за руку и смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто боялся, что она исчезнет.       Он сжал её руку. Не отпускал. Пальцы переплелись с её, и она почувствовала, как сильно бьётся его пульс — там, у запястья, где его пальцы касались её кожи. Такой же бешеный, как у неё.       А потом он наклонился. Медленно. Будто давая ей время отстраниться. Она не отстранилась.       Близко. Очень близко. Она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом вина, и в этом дыхании было что-то, что заставляло её забыть, как дышать самой. Он не касался её, но между ними больше не было расстояния. Только воздух, который становился всё горячее с каждой секундой.       Рассудок помутнел от вина. Или от него. Она не знала. Она видела лишь его руку, что держала её — крепко, почти отчаянно, — чувствовала, как его пальцы сжимаются вокруг её, как горячая кожа касается её запястья. А он видел лишь её губы — приоткрытые, влажные, чуть дрожащие. Он не мог отвести взгляд.       Она хотела сказать что-то. Что-то, что разрушило бы этот момент, потому что она боялась того, что происходило. Боялась, что если он поцелует её, она не сможет остановиться. Боялась, что если он не поцелует её, она умрёт от этого ожидания.       Но она не сказала ни слова. И он тоже молчал.       Тишина стала громче любого крика.       Он всё ещё держал её за руку. Она всё ещё смотрела на него. Никто не делал первого шага. Но оба знали, что этот шаг уже сделан — просто не произнесён вслух.       Он потянулся к ней — и поцеловал.       Сначала робко. Почти невесомо — просто касание, вопрос, на который она могла ответить или нет. Её губы дрогнули под его, и она замерла на мгновение, словно проверяя, не сон ли это. А потом ответила. Она ответила — робко, неуверенно, будто боялась сделать что-то не так. Но он чувствовал, как она тает под его прикосновением, как её пальцы сжимаются на его плече. Ему не хватало воздуха.       Он отстранился — всего на мгновение, чтобы увидеть её глаза, чтобы убедиться, что она здесь, что она хочет этого так же сильно. Она смотрела на него, и в её взгляде было столько же нежности, сколько и желания. Этого было достаточно.       Он положил вторую руку ей на талию и притянул к себе.       Поцелуй стал глубже. В нём не было больше робости — только страсть, накопившаяся за два года разлуки, за все те ночи, когда они думали друг о друге и не говорили об этом. Она почувствовала, как его пальцы впиваются в её талию, притягивая ближе, и её сердце забилось быстрее. Его горячие губы дарили ей тепло, которого ей так не хватало. Вино, ночь, его запах — всё смешалось в одно пьянящее, невесомое чувство.       Бокал из её руки упал на ковёр под их ногами. Остатки вина разлились, оставляя тёмное пятно на ворсе, но никто из них не заметил — ни звука, ни запаха. Весь мир сосредоточился на их дыхании, на их губах, на том, как их тела тянутся друг к другу.       Они отстранились, чтобы вдохнуть. Камелия попыталась что-то сказать — его имя сорвалось с губ, почти неслышное: — Кацуки…       Но он не дал ей договорить.       Его рука скользнула под её сорочку, коснулась горячей кожи талии, и она вздрогнула от неожиданности — и от того, как приятно было это прикосновение. Его губы переместились ниже, целуя шею, ключицу, оставляя на коже огненные следы, от которых она теряла остатки контроля. Она чувствовала, как его дыхание обжигает её кожу, как его руки исследуют её тело с такой жадностью, будто он ждал этого момента всю жизнь.       Это было безумие. Она перестала соображать, что творит, когда её свободная рука поднялась к его шее. Она вплела пальцы в его волосы и притянула его к себе для нового поцелуя — более жадного, более отчаянного. Он ответил с той же страстью, прижимая её к себе, и она чувствовала, как её тело плавится в его руках.       Её пальцы скользили по его спине, по напряжённым мышцам плеч, по рёбрам, вжимаясь в горячую кожу. Она хотела касаться его, запомнить каждую линию, каждый шрам, каждое движение его тела под своими руками.       Она не знала, любит ли он её. Не знала, что будет завтра. Не знала, проснётся ли он рядом или уйдёт, оставив её одну с этим чувством. Но сейчас это не имело значения. Сейчас она хотела забыть всё — министров, послов, письмо Чисаки, обещание Томуре, свою усталость и боль. Она хотела просто чувствовать его. Его руки, его губы, его дыхание на своей коже. Она хотела хотя бы на одну ночь быть не королевой, не дочерью тирана, не той, кто должен держать всё под контролем. Просто — женщиной, которая хочет быть с мужчиной, которого любит.       Её руки скользили по его груди, по твёрдым мышцам пресса, и она чувствовала, как он напрягается под её прикосновениями. Ей всегда хотелось коснуться его — в Хиро, когда они тренировались, она тайно смотрела, как двигаются его мышцы. Теперь она могла трогать. И это было так же хорошо, как она себе представляла. Его кожа под её пальцами была горячей, напряжённой, и каждый раз, когда она касалась нового места, он отвечал — дыханием, прикосновением, тем, как его руки сжимали её сильнее.       Его руки уже не были нежными. Они скользили по её телу с настойчивостью, которая заставляла её забывать, как дышать, как думать, как быть той, кем она была до этого момента. Он прикусил кожу у ключицы — не больно, но достаточно, чтобы она вздрогнула, чтобы из её горла вырвался тихий, почти неслышный звук.       И тогда он подхватил её. Одним движением, без предупреждения, просто сжал её бёдра и поднял, прижимая к себе так, что она почувствовала его везде — горячую кожу груди, твёрдые мышцы живота, его возбуждение, прижатое к её бедру. Она охнула, вцепившись в его плечи, и он услышал её сбившееся дыхание. Ему понравился этот звук. Он хотел слышать его снова.       Он сделал несколько шагов к кровати, чувствуя, как её пальцы вплетаются в его волосы на затылке, как её губы касаются его шеи — сначала неуверенно, потом смелее, оставляя на коже влажные следы. Он почти уронил её на одеяло — неловко, резко, слишком жадно. Камелия ахнула, когда её спина коснулась мягкой ткани, и на мгновение замерла, глядя на него снизу вверх. Слабый лунный свет падал на её лицо, на её шею, на сорочку, которая сбилась и открывала всё больше кожи.       Кацуки замер над ней. Его руки упёрлись по бокам от её головы, и он смотрел на неё так, будто видел впервые. Она была прекрасна. Но он не умел говорить таких слов. Он просто смотрел и чувствовал, как его дыхание становится глубже, как желание, которое он сдерживал годами, вырывается наружу, не спрашивая разрешения.       Она смотрела на него, и он видел в её глазах всё — и страх, и надежду, и ту же жажду, что горела в нём. Она медленно потянула сорочку вверх, и он смотрел на её руки, на то, как они дрожат, когда ткань скользит по её телу. Она сняла её через голову, и на мгновение её руки прикрыли грудь — инстинктивно, почти неосознанно. Он убрал их, не говоря ни слова, не торопя её, просто давая ей понять, что она может не прятаться. Кацуки смотрел на неё — на её плечи, на ключицы, на грудь, на изгиб талии. Он помнил, как видел её тогда, в душевой, два года назад. Но тогда он отвернулся. Сейчас он не отводил взгляда. И она не пряталась.       Она притянула его к себе, обвивая руками его шею, и он опустился на неё, чувствуя, как её тело прижимается к его, горячее, дрожащее. Он снова поцеловал её шею, ключицу, опускаясь ниже, и слышал, как её дыхание сбивается, как её пальцы впиваются в его плечи.       Его рука скользнула вниз по её животу, и она вздрогнула, когда его пальцы коснулись её через кружево, сжала его бёдра, впиваясь ногтями в кожу, когда он начал медленно двигать пальцами, изучая её, подготавливая. Она слышала его дыхание — частое, прерывистое, чувствовала, как его рука сжимает её бедро, притягивая ближе. Он чувствовал её возбуждение, горячее и влажное, и это ударило в голову сильнее любого вина.       Она видела, как он смотрит на неё, чувствовала его тяжесть, его желание. И она позволила себе упасть в его руки, довериться ему, даже если боялась, что утром он уйдёт. Камелия чувствовала, как руки Кацуки сжимают её бёдра, как его пальцы касаются её, горячие и настойчивые. Его движения стали увереннее, быстрее, пока она не содрогнулась под его рукой.       И тогда он вошёл в неё. Медленно. Она вцепилась в его плечи, чувствуя, как боль смешивается с чем-то другим — с жаром, который разливался внутри неё, с его дыханием на её коже, с тем, как его руки держали её, не давая упасть. Кацуки замер, давая ей время привыкнуть, и она чувствовала, как его мышцы напряжены, как он сдерживает себя, как тяжело ему даётся это ожидание. Он ждал, пока она расслабится, пока её пальцы перестанут впиваться в его плечи, пока она сама не приподнимется навстречу ему.       Камелия смотрела на него, и он видел в её глазах вопрос. Она боялась. Она боялась, что для него это просто ночь. Что он уйдёт утром. Что она останется одна с этим чувством, которому не знает названия. И он не мог сказать ей словами то, что чувствовал. Поэтому он просто наклонился и поцеловал её скулу — туда, где слёзы уже оставляли влажный след, — и прижался лбом к её лбу, давая ей почувствовать, что он здесь. Что он не уйдёт.       Когда он начал двигаться, она закрыла глаза, позволяя себе чувствовать его — каждое движение, каждое прикосновение, его дыхание на своей коже. Он ускорялся, и она отвечала ему, прижимаясь ближе, вжимаясь в его тело, чувствуя, как внутри неё нарастает что-то горячее, почти невыносимое. Его рука сжимала её бедро, притягивая к себе, и она чувствовала, как он погружается в неё глубже, как его дыхание сбивается, как он теряет контроль вместе с ней.       Она содрогнулась под ним первой. Волна прошла сквозь неё — горячая, неожиданная, и Камелия почувствовала, как он напрягся, прижимая её к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Его дыхание было глубоким, прерывистым, пальцы всё ещё сжимали её бёдра, удерживая, будто боялись, что она исчезнет.       Комнату заполнила тишина. Только их дыхание, медленно возвращающееся к нормальному ритму. Она чувствовала его сердце — рядом с её, быстрое, тяжёлое. Он не говорил ни слова. Она тоже молчала.       Бакуго медленно скатился с неё и лёг рядом, тяжело дыша. Его глаза были закрыты, грудь вздымалась — он тоже устал. Камелия лежала неподвижно, чувствуя, как внутри неё всё ещё пульсирует лёгкая, ноющая боль. Воздух касался её влажной кожи, и она смотрела в потолок, пытаясь осознать, что только что произошло.       Она чувствовала себя опустошённой и странно спокойной. Словно весь груз, который она тащила годами, на мгновение исчез. Она повернула голову в его сторону. Он лежал с закрытыми глазами, но она знала — он не спит.       Камелия придвинулась к нему — неловко, неуверенно, почти на автомате, сама не зная, зачем. Он не открыл глаз. Но его рука двинулась, легла на её талию и притянула ближе, уткнувшись носом в её волосы.       Она чувствовала его дыхание на своей шее и его руку на своей талии. Он не говорил ни слова. Она тоже молчала. Просто лежала, прижавшись к нему, чувствуя, как внутри неё утихает боль и напряжение, сменяясь усталостью и странным покоем. Камелия не знала, что будет утром. Не знала, что он скажет. Или промолчит. Но сейчас ей было всё равно. Её глаза закрылись сами собой, и она провалилась в сон, чувствуя его руку на своей талии.