Глава 10: Письма

Рон Уизли проснулся от собственного стона. Голова гудела, словно внутри неё беснулись сотни пчёл, тело ломило после неудобной позы, в которой он провёл ночь. Рядом никого не было — только смятая, застиранная простыня и подушка, с которой давно слетела наволочка. Он приподнялся, опираясь на локоть, и тут же сморщился от боли в затёкшей шее. В комнате царил полумрак: пыльные шторы, некогда белые, теперь приобрели серый оттенок и пропускали лишь скудный свет. Рон огляделся. Вещи были разбросаны по полу, на тумбочке валялась перевёрнутая бутылка огневиски, а под кроватью он заметил пару чужих серёжек — скорее всего, Лаванды. Пробормотав что-то себе под нос, он сел на край кровати, потер лицо и спустил ноги на холодный пол. В горле пересохло, желудок требовательно сжался, напоминая, что в последний раз он ел ещё вчера, причём неизвестно что. Он натянул старую рубашку, нащупал в кармане смятую сигарету и спустился на кухню. Здесь было ещё хуже. На столе валялись грязные тарелки, на полу — крошки и какие-то липкие пятна. Воздух был затхлым, наполненным запахом несвежего алкоголя и чего-то кислого. Рон раздражённо распахнул дверцу шкафа, надеясь найти хоть что-то съестное. Там было лишь несколько орешков в засаленной упаковке, да мешок муки, который давно следовало выбросить. Он выдохнул сквозь зубы, схватил орехи и бросил их в рот, жуя с явным недовольством. — Лаванда, конечно, любит болтать о любви, но убираться и следить за домом — это не про неё, — недовольно подумал он. В этот момент что-то шуршало у двери. Он обернулся и увидел, как в отверстие для почты кто-то просовывает конверт. Бумага была тонкой, жёлтой, как будто письму уже несколько лет. Рон нахмурился, быстро подошёл и рывком вытащил его. Разорвав край, он жадно пробежался глазами по строкам. И тут же почувствовал, как к горлу подступает желчь. Пальцы судорожно сжали лист, ногти впились в бумагу, и он почти прошипел: — Что?.. Как она могла?.. Я же сказал ей молчать. Она пожалеет.

***

Огромный, мрачный кабинет министерства был наполнен тишиной, будто сам воздух затаил дыхание в преддверии чего-то ужасного. Лишь шорох бумаг и скрип перьевой ручки нарушали покой. В центре этого зала, как на краю пропасти, стояла Гермиона Грейнджер — прямая, но с опущенной головой, сжавшая пальцы в замок так крепко, будто от этого зависело её равновесие. Перед ней за массивным столом восседал её начальник — Кингсли Бруствер, волшебник с ледяным голосом и привычкой разрывать человеческие судьбы так же хладнокровно, как бумажные конверты. Его глаза, холодные и прищуренные, перебегали с лица Гермионы на груду писем, лежащих перед ним. — "Позор министерства. Стыдно работать рядом с такой женщиной", — зачитано почти без выражения, но с отчётливым акцентом на слове «такой». — Это пишет, между прочим, сотрудница из юридического отдела. Далее… — он вытянул ещё одно письмо, сдерживая гримасу брезгливости. — "Грейнджер, по моим сведениям, подделала справки о болезни, чтобы избежать дисциплинарных мер. Более того, она выдвинула абсурдные обвинения против собственного мужа, только потому, что он подал на развод". Слова звучали как плеть, с каждым новым ударом разрывая хрупкую защиту Гермионы. Она подняла голову, глаза её блестели от сдерживаемых слёз. — Это ложь… Я… Я не подделывала ничего. У меня были настоящие документы, подписанные целителями Святого Мунго. И… я принесла всё, даже заверенные воспоминания… — голос сорвался, и она замолчала, будто испугавшись, что любое сказанное слово будет использовано против неё. Бруствер отложил письмо и поднял взгляд. — Гермиона, я знал вас как преданную делу ведьму, но поймите — на кону репутация министерства. Жалоб слишком много. И все они… схожи. Как будто кто-то тщательно расписывал один и тот же сценарий. — Он замолчал, явно взвешивая слова, а потом с нажимом добавил: — Даже если вы говорите правду — вы остались без поддержки. — Но это… это же абсурд. Разве кто-то из коллег вправе обсуждать мои личные документы? Мою семью? Он поднял на меня руку, вы что, не понимаете?! — голос Гермионы стал громче, и в нём зазвучала не боль, а ярость. Но Кингсли не изменился в лице. — Никто не должен был знать, что именно вы подавали документы на судебное разбирательство. Это была конфиденциальная информация. Значит, кто-то из тех, кто принимал документы… допустил утечку и правда о вас всплыла наружу. — он прищурился. У Гермионы затряслись руки. — Я принесла всё, — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Всё. Даже те проклятые воспоминания, где… Она не закончила. Грудь сжала новая волна боли. Неужели всё это зря? Неужели правда ничего не значит, если у тебя нет связи, власти и имени, которое вызывает трепет? Бруствер задумчиво скрестил пальцы. — На время расследования, я вынужден отстранить вас от дел. Эти слова упали как ледяной приговор. Всё внутри неё оборвалось. Как будто даже воздух в комнате перестал принадлежать ей. — До выяснения, — добавил он мягче, но Гермиона уже не слышала. Она кивнула, медленно, как кивок сломанной куклы, и, не глядя больше ни на кого, развернулась, чтобы уйти. Только шаги — еле слышные и тяжёлые — сопровождали её, пока двери не закрылись за её спиной. А где-то далеко, в самом сердце министерства, осталась лежать стопка писем — не доказательств, не приговоров… а только отражение чьей-то зависти, страха и злобы.

***

Гермиона едва слышно притворила за собой дверь, как уют и свет, царившие в гостиной, остались по ту сторону стены, словно другая вселенная, до которой ей уже не дотянуться. Шаг, второй — и ноги подкосились, не выдержав больше напряжения. Она соскользнула вниз, опускаясь на прохладный пол, будто земля наконец позволила ей остановиться. Тишина комнаты накрыла её, как глухое покрывало. Тепло, смех, родные голоса — всё осталось там, за деревянной преградой, в мире, где ей сейчас не было места. Слёзы выступили мгновенно, как будто лишь ждали разрешения. Горячие, солёные, срывающиеся с ресниц и теряющиеся в складках одежды, они струились по щекам, оставляя после себя ту самую жгучую пустоту, которую не заполнить ничем. Она зажала лицо ладонями, вцепившись пальцами в волосы, как будто, сжав сильнее, сможет выдавить из себя боль. Но та не уходила. Только нарастала, накапливаясь в груди тяжёлым комом. Неужели всё снова рушится? Неужели борьба за правду, за уважение, за собственную жизнь оборачивается пеплом? Что делать дальше? Мысль билась, как птица в стекло — снова и снова, без ответа. А за дверью жизнь продолжала идти своим чередом, и казалось, что сам воздух в гостиной светился от уюта и воспоминаний. — Это было весной, — говорил Люциус, откинувшись в кресле с кружкой дымящегося чая в руке. Его голос, мягкий и неспешный, был похож на шелест страниц старой книги, любимой и перечитанной до дыр. — В то утро туман медленно стелился по улицам Зальцбурга, а ветер пах жасмином и корицей. Мы сидели с твоей бабушкой на балконе маленького отеля, и она вдруг сказала: «Кажется, нас станет трое». Он сделал паузу, позволяя воспоминанию обрести форму в пространстве комнаты. Дети, прижавшись к Нарциссе, не сводили глаз с деда, словно перед ними был волшебник, который на их глазах создаёт историю. — Я сначала не понял, — продолжил Люциус с лёгкой улыбкой. — Подумал, что речь идёт о третьем круассане или новом знакомом. А потом посмотрел в её глаза — и всё понял. Она была счастлива. И в тот момент мне тоже стало тепло, по-настоящему. До глубины костей. Нарцисса, сидевшая рядом с детьми, чуть склонила голову и мягко провела рукой по волосам Хьюго. — А через пару дней он исчез на целое утро, — тихо сказала она, и в голосе её была любовь, прошедшая сквозь десятилетия. — Чтобы найти то кольцо, — добавил Люциус, приподняв бровь. — Маг-ювелир из Праги уверял, что в нём заключена защита для матери и ребёнка. Я тогда не поверил. Но с тех пор, как она его носит — ничего и никто не смог причинить ей зла. Маленькая Рози прижалась к Нарциссе сильнее, с восторгом рассматривая пальцы бабушки, ища то самое волшебное кольцо. — И ты тогда не испугался? — с замиранием спросила девочка. — Стать папой? Люциус на мгновение замер, а затем чуть улыбнулся, уже иначе — глубже, печальнее, мудрее. — Испугался до ужаса, моя звёздочка. Но твоя бабушка сделала из меня человека, способного любить. И когда любишь — страх становится ничтожным. А Гермиона всё ещё сидела в тени, в другом мире — за дверью. Слёзы перестали литься, но вместо них пришло глухое опустошение. В ней боролись чувства — зависть и благодарность, боль и восхищение. Она слышала этот рассказ, этот домашний уют, впитывала сквозь дерево дыхание семьи, к которой не принадлежала… и всё же чувствовала себя чуть ближе к свету. Может, ещё не всё потеряно, — подумала она, устало уткнувшись в колени. Может, мне тоже суждено стать частью чего-то хорошего… когда-нибудь. Но пока — она просто позволила себе быть слабой. Впервые за долгое время. И это тоже было шагом вперёд.