Глава 12: Вердикт

Спустя месяц после нападения в Мэноре.

Зал Визенгамота поглощал звуки, но не чувства. Просторное, почти готическое помещение с мрачными каменными стенами, высокими сводчатыми потолками и рядами мест, поднимающимися ступенями, словно в древнем амфитеатре, излучало давящее величие. Здесь каждое эхо шагов звучало как приговор, а взгляд сверху — как предчувствие кары. Наверху, на возвышении, восседали члены Визенгамота — в тяжелых пурпурных мантиях, с безликими масками строгости и власти. Их молчание было не менее оглушительным, чем крик. Внизу — одинокий стул с заклинаниями и цепями на подлокотниках, его холодный металл казался особенно зловещим на фоне серого камня. Гермиона сидела внизу, вблизи трибуны. Её рука была крепко сжата в руке Драко — не ради того, чтобы он чувствовал её, а ради того, чтобы она не развалилась на куски. В его ладони было тепло, защита, поддержка, на которую она не надеялась, но теперь без которой не могла представить себя. Рядом, в молчаливом достоинстве, сидели Люциус и Нарцисса Малфой. Их лица были безупречно спокойны, но глаза выдавали всё: тревогу, гнев и желание защитить. Авроры отворили боковые двери. В зал ввели Рональда Уизли. Гермиона почувствовала, как воздух стал гуще. Сердце сжалось, как в тисках, и ей пришлось усилием воли заставить себя не отводить взгляд. Рон шел с той же походкой, что когда-то сопровождала её на свидания, в гости к родителям, к алтарю… но сейчас в его шаге не было ни любви, ни сомнений. Только ярость. Он оглядел зал — хищно, быстро, оценивая. Его глаза нашли Гермиону. И она вздрогнула. В этом взгляде не было раскаяния. Только злоба. Он буквально душил её глазами, не скрывая презрения. Он ненавидел её — за то, что она вырвалась. За то, что посмела сказать правду. За то, что она теперь — не его. Гермиона инстинктивно прижалась к Драко. Он мгновенно сжал её руку крепче, словно обещая: "я здесь. С тобой. До конца." Рона усадили на стул. Цепи мягко щёлкнули, накладываясь на его запястья, и он чуть дернулся — скорее от обиды, чем от страха. Судья поднялся. Его голос разнёсся по залу, чёткий, властный, с тем тоном, в котором не было места сомнениям. — Рональд Билиус Уизли, — начал он, глядя прямо на обвиняемого, — вы привлечены к суду по делу, возбужденному по обвинению в следующих действиях: Во-первых: в физическом и психологическом насилии, совершённом в отношении вашей супруги, Гермионы Джин Грейнджер; Во-вторых: в распространении заведомо ложной информации, подрывающей её профессиональную и личную репутацию, тем самым причинившей ущерб как её положению в Министерстве, так и её психическому здоровью. Гермиона опустила глаза. Сердце билось с новой силой — не от страха, а от ужаса того, как официально звучит её боль. Как будто её жизнь превратилась в сухие строки протокола. — Вы, господин Уизли, признаёте, что неоднократно нападали на супругу, из-за чего та даже попала в больницу? Об этом свидетельствуют воспоминания Гермионы Грейнджер, а также показания ваших детей, супруги и семьи Малфоев. Тишина нависла над залом, как купол. Рон, словно выжидая момент, поднял подбородок и с ухмылкой оглядел сидящих перед ним. — Признаю? — процедил он. — А вы попробуйте сами пожить с женщиной, которая считает себя лучше всех. Она сама довела до этого. Всё это — месть. Она сама во всём виновата! Это её судить надо. Голос его дрожал, но не от страха. От злобы, от бессилия, от уязвлённого эго. И где-то в глубине зала послышался скрип. Кто-то не выдержал. Сиденье скрипнуло, будто кто-то резко встал или напротив — попытался незаметно уйти. Судья на мгновение перевёл взгляд в сторону, но тут же вернулся к делу. — В зале суда, напомню, допускается только объективное участие. Попытка скрыться в процессе слушания будет расценена как нарушение. — голос был холодным, как мраморная плита. Гермиона не шевелилась. Её ладонь всё так же была сжата в руке Драко. Её сердце плакало, но лицо оставалось непроницаемым. Её глаза больше не искали понимания — они искали справедливости. Она знала: сейчас всё решится. И, несмотря на то, что Рон сидел всего в нескольких метрах, он был бесконечно далёк. И путь назад для него — уже закрыт. Рон резко обернулся в сторону, куда говорил судья, внимательно осматривая толпу. Где-то в третьем ряду, стараясь скрыться за плечами других, сидел человек. Узкие плечи, потупленный взгляд, пальцы, теребящие край мантии. Знакомое лицо. Слишком знакомое. Феликс Тричеруэлл. Рон не сразу понял, что чувствует — возмущение, предательство или осознание. В груди полыхнуло. Только он знал о мести для жены. Именно из-за него он получил дополнительное обвинение. Именно этот трусливый слизеринец принес в суд Воспоминание — чёткое, яркое, недвусмысленное — где пьяный, полурасслабленный Рон рассказывает, как можно "поумнее запустить слухи", чтобы "Грейнджер из министерства вылетела, как пробка". Он. Сдал. Его. Гермиона почувствовала, как напрягся Рон. Она тоже заметила движение и взгляд. Резкий, злой. Его глаза стали как щели — с узким, горящим зрачком в центре. Плечи напряглись, а цепи на кресле предательски звякнули, когда он сделал движение, будто хотел встать. Авроры тут же напряглись. — Что ж, господин Уизли, — спокойно, но твёрдо продолжил судья, — в рамках второго обвинения мы заслушали не только официальные заявления, но и изучили представленные материалы. Ключевым доказательством явилось магически подтверждённое воспоминание, доставленное господином Феликсом Тричеруэллом, который выступил свидетелем по делу о распространении клеветнических слухов. Его воспоминание было подвергнуто всем необходимым проверкам на достоверность и правдивость. Возражаете ли вы против его включения в дело как доказательства? Рон разразился коротким, злым смешком. — Как удобно. Мерзавец спасает собственную шкуру и ещё получает за это похвалу? — он бросил взгляд в сторону Феликса, тот вжимался в скамью, лицо его побледнело, а пальцы всё так же нервно теребили ткань. — Я ничего не выдумывал! Я... я просто принёс то, что было... — пробормотал он почти неслышно, не вставая, обращаясь скорее к пустоте перед собой, чем к кому-то конкретно. Судья поднял руку, требуя тишины: — Сторонние комментарии без предоставления слова считаются нарушением порядка. Напоминаю, что любое высказывание вне регламента может повлечь за собой соответствующие меры. Он снова обратился к Рону, уже строже: — Вы, господин Уизли, не отрицаете факт того, что обсуждали, каким образом можно использовать слухи для нанесения вреда репутации вашей супруги? Подтверждаете ли вы, что в представленном воспоминании именно вы даёте советы по фабрикации слухов и их распространению среди сотрудников Министерства? Рон сжал зубы. Казалось, он борется с самим собой. — Да. Я это говорил. — Он почти прошипел. — Но это были просто слова! Я не думал, что... что это дойдёт до суда! Это была злость, эмоции! Гермиона оставила меня, унизила, а потом ещё и приласкалась к Малфою, как будто он — рыцарь в сияющих доспехах! Гермиона сжалась. Отвращение к его словам скручивало нутро. Она чувствовала, как по её спине ползут мурашки, но старалась держаться. Она не позволила себе ни единой слезы. Рядом сидел Драко — и только его присутствие, его молчаливая, но прочная поддержка не позволяли ей рухнуть прямо здесь. — Господин Уизли, — голос судьи стал ледяным, — ваши личные эмоции не оправдывают насильственные действия, ни физические, ни моральные. Факт умышленной попытки разрушить репутацию гражданина, а также доказанные акты насилия, рассматриваются как серьёзные правонарушения, и защита чувств или семейных обид не может служить смягчающим обстоятельством.

***

Двери зала Визенгамота с глухим стуком захлопнулись за спиной Гермионы. Словно выдох. Словно резкий, долгожданный всплеск воздуха после слишком долгого пребывания под водой. Колени её дрожали, пальцы рук не сразу отпустили шов мантии — только сейчас она осознала, как сильно вцепилась в ткань. Сердце всё ещё билось учащённо, но больше не от страха. Не от ужаса. А от… освобождения. Она сделала шаг вперёд. И ещё один. Потом замерла посреди длинного коридора с гобеленами, прислонилась спиной к холодной каменной стене и просто закрыла глаза. Всё. Всё закончилось. Плечи, словно обременённые тяжестью целого мира, впервые за многие месяцы начали распрямляться. Как будто невидимая гора, давившая на них изнутри, испарилась, оставив после себя только глубокую усталость. Слёзы навернулись к глазам, но они были не от боли. А от облегчения. — Грейнджер. Голос. Тихий, но знакомый. Тепло в нём, словно свет свечи в зимней тьме. Гермиона обернулась — к ней подошёл Драко. На его лице не было привычной маски надменности. Только искреннее волнение и то, что он так долго скрывал — тепло и беспокойство. Он посмотрел на неё, оценивая, как она держится, и только потом осторожно положил ладонь на её плечо. — Я горжусь тобой, Гермиона. И… рад, что теперь всё позади. Она не ответила сразу. Просто шагнула ближе и уткнулась лбом ему в грудь. Его рука тут же обвилась вокруг её спины, поддерживая, словно он знал — ей нужно не слово, а тишина. Спокойная, безопасная, настоящая. — Он получил срок… — наконец прошептала Гермиона. — неужели мы с детьми теперь в безопасности? — И слухи будут официально опровергнуты, — тихо напомнил Драко. — Министерство уже готовит заявление. Твоя репутация будет восстановлена. Все узнают правду. Она чуть приподняла голову, посмотрела в его глаза. Серые. Глубокие. Они больше не казались холодными или равнодушными — теперь они были мягкими, как туманный утренний свет. В них была жизнь. В них был он. — Спасибо тебе. И… твоей семье. — её голос задрожал, но она не пыталась скрыть эмоции. — Вы спасли меня. Позади них послышались шаги. Это были Нарцисса и Люциус. Элегантные, сдержанные, но в их взглядах было то же тепло, что и в глазах Драко. Нарцисса подошла первой, и, не говоря ни слова, просто обняла Гермиону. — Милая, я так рада, что всё закончилось. Я так за тебя переживала. Вы с детьми стали частью нашей семьи. Оставайся с нами. Люциус кивнул сдержанно, но в его глазах мелькнула тень одобрения, которой Гермиона никогда не ожидала бы увидеть в прошлом. А теперь — принимала, как часть своего нового мира. Когда Малфои ушли чуть вперёд, оставив их наедине, Гермиона вновь повернулась к Драко. В груди гулко билось сердце. Но теперь от другого — от чего-то гораздо более опасного и притягательного, чем страх. Гермиона медленно поднялась на носочки, преодолевая невидимую грань между сомнением и решимостью. Её ладони легли на плечи Драко — осторожно, с трепетом, как будто она прикасалась к чему-то хрупкому и бесценному. Задержав дыхание на одно затянутое мгновение, она мягко коснулась его губ — едва заметный поцелуй, наполненный теплом, благодарностью и затаённым страхом быть отвергнутой. Пальцы её невольно сжались на его мантии, будто стараясь удержать этот момент — и его — от того, чтобы исчезнуть. — Прости, это не правильно. Я же ещё замужем.. — прошептала она, будто напоминая себе, будто выговаривая запрет, который так долго держал её в клетке. Драко кивнул, но не отстранился. Его руки легли на тонкую талию Гермионы и слегка прижали ближе. — Но ты больше не с ним. — Его голос стал твёрже. — Ты свободна. А я не уйду, Гермиона. Я буду рядом столько, сколько ты позволишь. И она знала — это не обещание. Это правда. Простая, как дыхание. Тёплая, как прикосновение. Сильная, как любовь, которую больше нельзя отрицать.