Госпиталь

***

Они спрашивают, не скучаю ли я по снам. Глупые. Конечно, сны были прекрасны. Я построил там миры, которые не снились ни одному архитектору. Я танцевал на облаках из сахарной ваты. Я играл на флейте для драконов. Я видел закаты, от которых захватывало дух, рассветы, которые длились вечность, океаны, в которых можно было дышать. Но знаете, что? Всё это было… ненастоящее. Вот это — настоящее. — я провожу копытом по шершавому камню подоконника, чувствуя каждую неровность, каждую трещинку, каждый миллиметр грубой текстуры. — Это — ощутимое. Оно не исчезнет, когда я проснусь. Оно не растает, если кто-то моргнёт. Оно здесь. Всегда. В снах кексы пахнут ванилью. В реальности они пахнут ванилью, маслом, сахаром и ещё чем-то неуловимым, что не передать никакой магией. Тем, что остаётся на пальцах, когда крошится тесто. Тем, что липнет к губам. Да, в реальности больно. В реальности страшно. В реальности стражники шарахаются по углам, а медсёстры падают в обморок от моей улыбки. В реальности Луна сверлит меня взглядом, а я не могу просто взять и исчезнуть в другой сон, где меня не видят. Но зато… Зато когда заходит солнце, я вижу тени. Мои тени. Те, что я могу потрогать. Те, что отбрасывают предметы, потому что свет реален. Потому что я реален. Зато когда идёт дождь, капли стучат по крыше, и этот звук нельзя отключить магией. Он просто есть. Он заполняет комнату, и я сижу и слушаю, и мне кажется, что я слышу, как дышит мир. Зато когда я смотрю на свои копыта, я вижу шрамы. Не те, что остались от битвы — те уже зажили. Другие. Маленькие царапины от повседневности. От того, что я уронил чашку и осколок порезал кожу. От того, что я оперся о подоконник слишком сильно. От того, что я просто живу. В снах я был богиней. Здесь — я просто Найтмер. Тот, кто пугает охрану, ест кексы и пытается помириться с сестрой, которая меня ненавидит.

***

Селестия стояла в конце коридора уже десять минут. Просто стояла. Смотрела на дверь. И не могла сделать шаг. Коридор больницы был пуст и тих — лекари разошлись, давая пациентке покой. Только магические светильники мягко гудели под потолком, отбрасывая тёплые блики на каменные стены. Пахло высушенными травами, сладкими блестками магических перешептываний и целебными мазями. — Трусиха, — прошептала Селестия самой себе. — Ты тысячу лет правишь Эквестрией, а боишься зайти в палату. Она сделала шаг. Потом ещё один. Потом остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Крылья нервно подрагивали, хотя она пыталась держать их спокойно. Грива, обычно идеально уложенная, сейчас слегка растрепалась — она провела ночь без сна, ворочаясь по замку и думая о том, что скажет. И что будет делать с уже двумя сестрами. И что будет делать с ней. Что она вообще может сказать? — Прости? — прошептала Селестия, обращаясь к пустому коридору. — Прости, что заперла тебя на тысячу лет? Прости, что чуть не убила? Прости, что даже не попыталась поговорить? Она закрыла глаза. Воспоминания нахлынули снова. Та ночь. Луна смотрит на неё с такой болью, с таким отчаянием, а она — она уже поднимает элементы гармонии. Уже направляет их силу. Уже не слушает, не пытается понять, не спрашивает. — Я думала, что спасаю мир, — прошептала Селестия. — А я просто спасала себя. От страха. От ответственности. От сложного разговора. Она открыла глаза и посмотрела на свои копыта. Они слегка дрожали. — Ты стала сильнее меня, — сказала она тихо. — Не магией — душой. Ты не сломалась. Ты выжила. А я… я просто боялась всё это время. Шаг. Ещё шаг. Она подошла к двери почти вплотную. Сквозь щель пробивался тусклый свет и слышалось тихое дыхание. Селестия подняла копыто, чтобы постучать, и замерла. — А вдруг она не захочет меня видеть? — паника кольнула сердце. — Вдруг она прогонит? Вдруг я своими извинениями сделаю только хуже? Она опустила копыто. — Глупая, — выдохнула она. — Ты — принцесса. Ты должна быть сильной. Должна уметь признавать ошибки. Должна… Она замолчала, потому что поняла — все эти «должна» ничего не значат. Важно только одно: её сестра лежит за этой дверью, израненная, измученная, и нуждается в ней. Даже если не покажет этого. Даже если прогонит. Селестия глубоко вздохнула. Подняла копыто. Постучала. Тишина. — Можно? — спросила она тихо. Голос предательски дрогнул. Никто не ответил. Но она услышала шорох — кто-то пошевелился на кровати. Селестия нажала на дверь. Она открывалась медленно, слишком медленно. Каждая секунда растягивалась в вечность. Селестия видела, как расширяется щель, как проступают очертания комнаты, кровати, фигуры на ней. Сердце пропустило удар. Найтмер лежала, отвернувшись к стене. Вся в бинтах, перемотанная, как кукла. Рядом на тумбочке стоял остывший чай и нетронутый суп. — Я… — начала Селестия и осеклась. Горло сжалось. Слова застряли где-то в груди колючим комком. Она вошла. Сделала шаг. Ещё один. Дверь за спиной мягко закрылась. — Я не помешаю? — спросила она шёпотом. Найтмер не шевелилась. Но дыхание её изменилось — стало более напряжённым, более осознанным. Она не спала. Селестия подошла ближе. Остановилась в двух шагах от кровати. Посмотрела на эти бинты, на эти худые плечи, на эту гриву — потускневшую, спутанную, безжизненно разбросанную по подушке. — Прости меня, — сказала она. — Прости, что не выслушала. Прости, что испугалась. Прости, что заперла тебя там. Прости, что не искала способ вернуть тебя. Прости, что делала вид, что тебя не существует. Прости, что верила в легенду, а не в тебя. Прости, что… — Ты плачешь, — сказал я наконец. — Голос был хриплым, слабым, но в нём не было злости. — Что? — не поняла Селестия. — Ревешь, — повторил Я. — Как маленькая. У тебя сопли текут. Селестия машинально вытерла нос. — И грива растрёпана, — добавил я. — Ты на себя в зеркало смотрела? На принцессу не похожа. — Я… я не думала о внешности, — растерянно ответила Селестия. — Вижу, — Я поморщился, пытаясь сесть повыше, и зашипел от боли. Селестия подошла ко мне. От нее пахло странными духами. — Не двигайся резко! Тебе нельзя! Она подхватила подушки, поправила одеяло, помогла сесть — всё это машинально, на автопилоте. Я смотрел на неё с непонятным выражением. Долго молчал. Потом отвел взгляд к окну, за которым темнело вечернее небо. — Я ненавидела тебя, — сказала я просто. — Первые пять лет. Сильно. До зубовного скрежета. Я представлял, как вернусь и убью тебя. Медленно. С наслаждением. Селестия вздрогнула, но промолчала. — А потом… потом я перестала. Не потому, что простила. Просто устала. Ненависть требует сил. А у меня их почти не осталось. Я направила их на другое. На учёбу. На сны. На выживание. Я перевел взгляд на Селестию. — Знаешь, что самое смешное? — Что? — прошептала Селестия. — Я не помню, с чего всё началось. Почему я захотела вечную ночь. Что я чувствовала тогда. Тысяча лет стёрли всё, кроме одного. — Чего? Я посмотрел ей прямо в глаза. — Что ты моя сестра. К сожалению. Мы помолчали. Селестия осторожно поправила сползшее одеяло. — Слушай, — начала она тихо. — Я хочу… я хочу дать тебе второй шанс. Мы можем всё начать заново. Ты и я. Сёстры. Править вместе, как раньше. Только теперь — по-честному. Я открыл глаза. Посмотрел на неё долгим, немигающим взглядом. — Второй шанс, — повторил я. Голос стал холоднее. — Ты предлагаешь мне второй шанс. — Да. Мы сможем… — Пошла ты к чёрту со своим вторым шансом. Селестия замерла. — Что? — Ты слышала. Пошла ты к чёрту. И свою гармонию забери с собой. Я попытался отвернуться к стене, но зашипел от боли и остался на месте. Вместо этого я просто закрыл глаза. — Я не нуждаюсь в твоём втором шансе, — сказал я глухо. — Я не нуждаюсь в твоём прощении, в твоём снисхождении, в твоём «начать заново». Ты думаешь, я тысячу лет ждала, когда ты спустишься с небес и скажешь: «Ой, прости, давай по новой»? Я открыл глаза и посмотрел на Селестию с такой горечью, что та отшатнулась. — Я выжила без тебя. Я выучила языки без тебя. Я построила миры без тебя. Я приручила драконов без тебя. Я изучала магию без тебя. Я видела и делала то, чего не сделает и не увидит ни один пони за всю свою жизнь. Я стала сильной без тебя. А ты — ты просто пришла, когда меня уже почти убила, и предлагаешь «второй шанс»? Ну конечно, я тоже пыталась тебя убить, к слову. Селестия молчала. — Знаешь, что мне действительно нужно было тысячу лет назад? — продолжил я. — Не второй шанс. Не прощение. А чтобы ты просто спросила: «Что с тобой происходит? Что ты чувствуешь? Чем я могу помочь?». Но ты не спросила. Ты сразу ударила. После меня конечно. Но ударила. Ха! — Я была глупа, — прошептала Селестия. — Была? А сейчас? Ты пришла сюда, обняла меня, поплакала — и думаешь, что всё решено? Что я растаю и скажу: «Ой, сестрёнка, я тебя прощаю, давай править вместе»? Я горько усмехнулся. — Я тебя прощаю, — сказал я вдруг. — Да, прощаю. Но не потому, что ты извинилась. А потому что я устала тащить эту ненависть. Она тяжелее, чем тысяча лет одиночества. Селестия замерла. — Но править вместе? — Я покачал головой. — Не смеши меня. Ты боишься собственной тени. Ты боишься ответственности. Ты боишься, что я снова сорвусь. А я — я не сорвусь. Потому что мне ничего от тебя не нужно. Я посмотрел на потолок. — У меня есть сны. Тысячи, миллионы снов. Я буду ходить туда и наслаждаться жизнями, которые у меня отняли. Я буду танцевать на лучших балах, веселиться с шутами, летать, рассекая громы и небосводы, ухаживать за зверями в собственных садах, печь вкусные пироги, учиться, овладевая гранитами неизведанных наук, плавать в глубоких океанах, карабкаться по скалам, лезть в ущелья подземных гробниц, я буду учить языки, которых ещё не знаю, и строить миры, которых ещё не существует. А ты… ты будешь править своей Эквестрией и бояться, что луна упадёт на голову. Я перевел взгляд на Селестию. — И знаешь что? Мне этого достаточно. Тишина повисла в палате. Длинная, тяжёлая. Селестия выдохнула. — Ты стала мудрой, — сказала она тихо. — Нет, — усмехнулся я. — Я стала старой. И злой. И очень уставшей. А мудрость приходит, когда сил на глупости уже не остаётся. Я поморщился, пытаясь сменить позу. — Вот чёрт… Сделай что-нибудь с подушкой. Она каменная. Селестия магией избавилась от нее и преобразовала новую, с гусиным нежным пухом. — Так лучше? — Лучше, — неохотно признал я. — Ты всё ещё умеешь ухаживать за больными. Не разучилась за тысячу лет. — Я практиковалась на Твайлайт, когда та была маленькой и вечно лезла в неприятности. — Она лезет до сих пор. — Знаю. Мы помолчали. Уже спокойно. — Селестия, — позвал я. — М? — Сними с меня эти дурацкие бинты. Они жмут. — Тебе нельзя их снимать. У тебя ожоги третьей степени. — А я сказала — сними. Я королева ночи или что? Я приказываю. — Ты не королева ночи. Ты моя сестра, которая лежит в кровати и капризничает. — Я не капризничаю, я требую соблюдения моих прав! — Каких прав? — Права чесаться, когда чешется! Права смотреть на свои копыта, а не на эти культи! Права есть пирожное, а не этот дурацкий суп! — Тебе нельзя пирожное, у тебя жар. — Ах, значит, ты теперь ещё и диетолог? — Я твоя сестра, которая не хочет, чтобы ты умерла от заражения крови. — Я не умру. Я сильная. — Ты слабая. Ты сейчас даже ложку удержать не можешь. — Это была подлая ложка! Она скользкая! Селестия не выдержала и рассмеялась. Громко, от души, запрокидывая голову. Я смотрел на неё и чувствовала, как внутри тает последний кусочек льда, который смог вытянуть языком из-под лба, замотанного бинтами. — Знаешь, — сказала я тихо, когда смех стих. — Я скучала по твоему смеху. Он у тебя дурацкий. Как у гиены. — Спасибо. — Пожалуйста. Селестия взяла мое замотанное копыто в свои копыта. — Я не буду давить, — сказала она. — Не буду предлагать править вместе, если ты не хочешь. Не буду ждать, что ты сразу станешь прежней. Но я буду рядом. Если позволишь. Я зевнул. Глаза слипались. — Ладно, иди уже, — пробормотала я. — А то я тут умру от скуки, пока ты сидишь. — Я посижу ещё. — Не надо. Иди. Завтра придёшь — расскажешь, что там в мире происходит. Кто кого победил, кто в кого влюбился, кто кому изменил. Сплетни приноси. — Я принцесса, а не сплетница. — Тем хуже для тебя. Сплетни — двигатель прогресса. — Выздоравливай, сестра. — Ага. Иди уже. — Найтмер? — М? — Спасибо, что вернулась. Я открыла один глаз. — Я не возвращалась. Я упала. Разница есть. — Всё равно. Спасибо. — Появилась проблема, — тихо сказала Селестия, присаживаясь на край кровати. Голос у неё был странный — растерянный, что ли. — У тебя всегда проблемы. То налоги, то драконы, то я. Что на этот раз? Селестия помолчала, собираясь с духом. — Вас… как бы сказать… двое. Или точнее — две. Я медленно повернул голову. Даже сквозь боль в шее я нашел в себе силы изогнуть бровь. — Чего? — Ты и Луна. Вы разделились. После битвы, когда ты потеряла сознание… из тебя вышла вторая пони. Принцесса Луна. Настоящая. Та, которой ты была до… до всего. Тишина. Я моргнул. Потом ещё раз. — Ты сейчас серьёзно? — Вполне. — То есть я теперь не я, а нас двое? — Получается так. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом открыл и посмотрел на Селестию с выражением глубочайшего скепсиса. — И где эта вторая я? — В соседней палате. Спит. Мы её еле уложили — она всё пыталась понять, где находится, и требовала объяснить, почему у неё копыта не блестят. — А почему у неё копыта не блестят? — Потому что она только что отделилась от тебя после тысячи лет заточения и тяжёлой битвы? — осторожно предположила Селестия. — Логично, — кивнул я. — Ладно. И что это за Луна? Она злая? Добрая? Говорить умеет? — Говорит. Немного растеряна, но в целом… она похожа на тебя. На ту тебя, которую я помню. До того, как ты стала Найтмер. Я долго молчал, переваривая информацию. — Значит, — сказала я наконец, — я тысячу лет страдал, учился, мучился, а в итоге от меня откололся какой-то довесок, который получил всё хорошее, а мне достались ожоги и бинты? — Ну… если так ставить вопрос… — Селестия, я сейчас встану и придушу тебя этими культями. — Ты не встанешь, у тебя ноги тоже замотаны. — Верно. Ладно, придушу мысленно. И во сне. Она отвернулась к стене, но через секунду снова повернулась. — И что, она красивая? — Что? — Луна. Красивая? Селестия растерялась от неожиданного вопроса. — Ну… да. Очень. Тёмно-синяя, грива как звёздное небо, глаза большие… — Значит, я страшная, а она красивая, — подытожил я. — Отлично. Просто замечательно. Я тут обгоревшая, в бинтах, похожа на мумию с пропеллером, а где-то там разгуливает моя идеальная версия. — Ты не страшная, ты… — Селестия, у меня кожа слезает. Я пахну мазями и больницей. У меня бинты на ушах. Я сейчас сама себе напоминаю те кексы, которые Пинки случайно сожгла в прошлом году. Во сне, разумеется. Повисла пауза. — Ты видела те кексы? — спросил я. — Они были чёрные и дымились. Вот я сейчас такая же. — Ты преувеличиваешь. — Ни капли. Ладно, чёрт с ней, с красотой. Что она собирается делать? Править Луной? Водить хороводы с элементами гармонии? Пить чай с Твайлайт? — Она… не знаю. Мы не успели поговорить. Она очень устала и уснула. — Конечно, устала. Отделяться от меня — это вам не торты печь. Я, между прочим, тоже устала. Я вообще уже тысячу лет устаю. Я заворочался, пытаясь устроиться поудобнее, и зашипел. — Ай! Чёртовы ожоги! Ненавижу солнце! Селестия, твоё солнце — дурацкое! — Я помню, ты уже говорила. — Повторю ещё раз! Чтоб оно провалилось! — Успокойся, тебе вредно волноваться. — Мне вредно всё. Вредно лежать, вредно не лежать, вредно думать, вредно не думать. Я вообще ходячая (в смысле лежачая) вредность. Селестия вздохнула и осторожно погладила меня по плечу — там, где не было бинтов. — Ты справишься. Вы обе справитесь. — Мы? Селестия, я даже не знаю эту Луну. Вдруг она окажется противной? Вдруг она будет ходить и всем рассказывать, какая я уродливая и злая? Я знала ее только спящей. — Думаю, она так не сделает. — Откуда ты знаешь? Ты её пять минут видела! — Она улыбалась во сне. Так же, как ты, когда тебе что-то снится хорошее. Я замер. — Что значит «как я»? Я не улыбаюсь во сне. — Ещё как улыбаешься. Я заходила ночью — ты улыбалась и что-то жевала. — Я во сне кексы ела. Это не считается. — Считается. Я фыркнул, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, — сказал я. — Допустим, эта Луна — нормальная. Но я с ней встречаться не буду. Не хочу смотреть на своё отражение, которое не обгорело. — Она хочет с тобой познакомиться. — А я не хочу. — Она твоя часть. — Бывшая часть. Отрезанная. Как хвост ящерицы. — Ящерицы отращивают новый хвост. — Вот и я отросла. А этот хвост пусть живёт своей жизнью. Селестия улыбнулась. — Ты невозможна. — Знаю. Иди уже, проведай свою новую любимую сестру. А то вдруг она проснётся и испугается, что её бросили. — Ты ревнуешь? — Я? Ревную? К своему же отражению? Селестия, ты бредишь. — Ревнуешь-ревнуешь. — Иди к чёрту. Селестия рассмеялась и встала. — Отдыхай. Я завтра зайду. Обеих проведаю. — Ага, таблетки от ревности мне принеси. — Обойдёшься. У двери Селестия обернулась. — Найтмер? — М? — Ты для меня всё равно остаёшься сестрой. Обе вы. Но ты — особенная. Ты прошла через ад и выжила. И это делает тебя уникальной. Я долго смотрел на неё, потом отвернулся к стене. — Иди уже, — буркнул я. — А то я сейчас расплачусь, а у меня глаза и так опухли от ожогов. Дверь закрылась. В тишине палаты раздался тихий вздох. — Две меня, — прошептал я. — Ну и бред. Я закрыл глаза и провалился в сон. Открыл — и замер. Передо мной стояла ОНА. Луна. Не спящая. Вполне живучая. С открытыми глазами, которые смотрели на меня с холодным недоверием. — О, — я моргнул. — Ты реально существуешь. Ха! — А ты надеялась, что я останусь спать вечно? — голос Луны звенел металлом. — Вообще-то я надеялась, что меня не встретят враждебно в моём же сне. — Это мой сон. — Общий. Делись. Она не улыбнулась. — Я знаю, кто ты. Ты держала меня в плену тысячу лет. — В ПЛЕНУ? — я аж поперхнулась. — Я тебя спасала! Ты была овощем! И вообще-то лет пятнадцать меня кое-кто тоже в плену держит. Она проигнорировала последнее предложение. — Ты использовала моё тело, чтобы сеять страх. Стать Найтмер Мун. — Чтобы ВЫЖИТЬ! — рявкнул я. — Ты хоть представляешь, что такое тысяча лет одиночества? — Представляю, — холодно ответила она. — Я была внутри. И чувствовала каждую твою эмоцию. Твою ненависть. Твою тьму. Мне это не нравилось. Я выдохнул. — Прости, что не смогла быть милой, пока меня убивал вакуум. В следующий раз пострадаю красиво, с веночком. Ты сказала что чувствовала все? Даже то, что я был… — Ты издеваешься? Она снова проигнорила. Видимо, то что я человек — она не увидела. — А что мне? Рыдать? Я отрыдала своё. Луна сжала челюсти. — Селестия поверила в то, что ты изменилась. Я не верю. — И правильно. — я усмехнулся. — Мне плевать, веришь ты или нет. Или она. — Что? — Мне плевать на твоё мнение, на подозрения, на Селестию и на всю Эквестрию. — я шагнул к ней. — Я ничего от тебя не хочу. Не хочу дружить, не хочу оправдываться. Я просто хочу жить и смотреть сны. — Тогда зачем ты здесь? Я отвернулась. — Стой! — крикнула Луна. — Ты не можешь просто уйти! — Ещё как могу. — Мы связаны! Ты — часть меня! — Была. — я обернулся. — Теперь ты сама по себе. И знаешь, когда ты спала, ты мне нравилась больше. Молчаливая. Не бесила. Луна открыла рот. — А теперь извини, меня ждут сны. Спокойной ночи, моя спящая красавица. — Я расскажу Селестии, какая ты на самом деле! — крикнула она в спину. Я рассмеялся, не оборачиваясь. — Милая, мне плевать, что ты расскажешь. Я своё отбоялась. Теперь буду просто жить. Я шагнул в свет, откуда пахло ванилью. И только на пороге бросил: — Если передумаешь — приходи. Я могу научить тебя печь пироги. Луна осталась одна. Смотрела на свет, откуда доносился смех. И впервые задумалась — а вдруг она ошиблась? ******* Я закрыл глаза и провалился в сон. Не в тот свой, а в общие грёзы — те, что возникают сами собой, когда сознания пони уставали держать оборону. И сразу понял: что-то не так. Сны были… нервными. Дёргаными. Они пульсировали тревогой, как больной зуб. Я прошел сквозь них — через поля, где трава шевелилась против ветра, через города с кривыми улицами, через дома, где двери вели в никуда. — Что за хаос? — пробормотал я, уворачиваясь от летящей прямо в голову птицы, которая рассыпалась пеплом, не долетев. Я заглянул в первый попавшийся сон — какой-то жеребёнок метался в кошмаре, убегая от тени. Тень была бесформенной, но огромной, и пахло от неё страхом. Я шагнул внутрь, развеял тень одним движением, погладил жеребёнка по голове. — Всё хорошо, — прошептал я. — Это просто сон. Просыпайся. Жеребёнок всхлипнул и растаял, проваливаясь в явь. Я вышел из его сна и огляделся. Вокруг, насколько хватало глаз, клубились такие же кошмары. Десятки. Сотни. — Да сколько ж вас? Я пошел дальше, разгоняя страхи, успокаивая спящих, заштопывая дыры в тканях снов. За одним жеребёнком — взрослая кобыла, которой снилось, что она теряет детей. За ней — старик, заново переживающий смерть. Потом — ещё и ещё. Через час я выдохся. Сел прямо в пустоте между снами и уставился на этот бардак. — Селестия, — в голосе звенело раздражение. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Я обвел копытом кишащие кошмарами пространства. — Пятнадцать лет меня не было. Точнее тысячу лет сны были предоставлены сами себе. Им хватало мелких страхов, бытовых тревог, обычных кошмаров, с которыми любая уважающая себя ''Луна'' справляется между завтраком и обедом. А теперь? Я встал и потянулся — тело болело даже во сне, но здесь хотя бы не было капельниц. — Теперь я вернулся. И все эти годы страха, все эти легенды о «злой принцессе Луне», все эти сказки, которыми пугали жеребят — они ВЫЛЕЗЛИ. Они материализовались в снах. Каждый, кто хоть раз слышал моё имя, теперь видит кошмары про меня! ПРО НЕЕ! Я заходил по пустоте, размахивая копытами. — И кому я обязан этой славой? Селестии! Которая вместо того, чтобы объяснить всем, что я просто устал и хотел внимания, сделала из меня пугало! «Не будешь слушаться — придёт Луна и заберёт в темноту!» Прекрасная работа, сестра! Теперь я тут разгребаю! Я остановился и ткнул копытом в ближайший кошмар. — Вот этот, например, — я заглянул внутрь. — Пони боится, что я приду и украду его сны. Я! Который сны защищает! Который сейчас стоит тут и чинит то, что вы, легенды, поломали! Я раздражённо взмахнул гривой и принялся за работу. Снова успокаивал, разгонял, штопал. Кошмар за кошмаром, сон за сном. Через три часа Я рухнул без сил. — Всё, — выдохнув, — Я не железный. Если Селестия хочет, чтобы я дальше разбирался с этим цирком, пусть успокаивает народ наяву. Я полежал немного, глядя в бесконечность между снами, и вдруг улыбнулся. — Но забавно, — прошептал я. — Я снова нужен. Она снова нужна. Снова делаю то, для чего та была рождена. Успокаиваю, защищаю, дарю покой. Даже если они меня боятся — я всё равно им помогаю. Я закрыл глаза в своём сне и позволил себе вынырнуть. Я открыл глаза и взвыл. — АЙ! ЧЁРТ! Свет резанул по глазам, как ножом. Я зажмурился и попытался отвернуться, но шея отозвалась такой болью, что из глаз брызнули слёзы. — Твою ж… Я замер, прислушиваясь к организму. Тело ныло. Всё. Каждая мышца, каждая косточка, каждая складочка кожи. Где-то слева противно пиликал медицинский прибор. Где-то справа капала капельница. Из коридора доносились голоса — кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то катил тележку с грохотом, способным разбудить мёртвого. — Ненавижу, — прошептал я. — Ненавижу этот шум. Ненавижу этот свет. Ненавижу эти иголки в венах. Ненавижу боль. Ненавижу… Я замолчал. Потому что понял кое-что. Это было НАСТОЯЩЕЕ. Не сон, где всё можно отменить, переиграть, проснуться. Не грёза, где боль приходит и уходит по щелчку пальцев. Не кошмар, который развеивается с рассветом. Реальность. Грубая, шумная, неудобная, болезненная — но НАСТОЯЩАЯ. Я осторожно, стараясь не дёргаться, повернул голову к окну. Солнце — то самое, которое я когда-то ненавидел — лилось сквозь стекло, рисовало блики на полу, нагревало подоконник. Я смотрел на эти блики и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое. — Я дома, — прошептал я. — Я правда дома. Капельница противно пиликнула. С потолка отвалился кусочек штукатурки и упал прямо на пол. Я смотрел на этот хаос и улыбался. Бюджета не хватает на ремонт королевского госпиталя? — И это… это все равно не лучше любого сна. — Я вздохнул. — Хоть, что это по-настоящему. Я полежал ещё немного, привыкая к боли, к шуму, к свету. А потом сказал вслух: — Ладно. Уговорили. Останусь. Ненадолго. И сам удивился своим словам. — Кто бы мог подумать, — добавил я тихо. — Найтмер Мун, которая хотела вечной ночи, теперь радуется солнечному свету в палате. Я покачал головой и закрыл глаза. Не в сон — просто отдохнуть. Впереди было много работы. Сны ждали. Селестия ждала разговора. Та, вторая она, ждала… непонятно чего, но тоже ждала. Шестерка ждала, наверное, ждала, я не знаю. Я тоже ждал. Свои сны, в которых я сама бы могла развлекаться. И впервые за очень долгое время мне не хотелось от всего этого сбежать. Мне хотелось остаться. В этом шумном, больном, неудобном — но таком настоящем мире. Ладно, посмотрим, что он приготовил. Хотя бы поразвлекусь немного, прежде чем Твайлайт и Луночка уговорят Селестию отправить меня в Тартар или на холодный камень…