Глава 8. О том, что видит та, кто смотрит в небо.

В ту же ночь, когда Штиль метался на своём жёстком ложе, разрываясь между долгом и чувством, Лаванда не спала. Она сидела у входа в палатку целителя, там, где скала нависала над расщелиной, образуя нечто вроде природного козырька, и смотрела на луну. Ночь была ясной и холодной — одной из тех ночей сезона Голых Деревьев, когда воздух звенит от морозной свежести, а звёзды кажутся ближе, чем обычно. Она любила такие ночи. В них было что-то очищающее. Что-то, что смывало дневную усталость и наполняло душу той особой, прозрачной тишиной, в которой слышнее всего звучит собственное сердце. Она была одна. Мокрица, её наставница, спала в глубине пещеры, и её дыхание, ровное и глубокое, доносилось оттуда, как далёкий шум ручья. Другие целители — их было немного, Созвездие никогда не отличалось многолюдством, — разошлись по своим углам. Лаванда осталась одна у входа. Она часто так делала: сидела и смотрела на звёзды, пока сон не одолевал её окончательно. Это была её маленькая тайна. Её способ быть наедине с миром. Но сегодня звёзды не приносили успокоения. Сегодня что-то было иначе. Она вспоминала его. Этот кот. Тёмно-серый, почти чёрный в тенях. Широкие плечи, длинные ноги — в нём угадывалась кровь Ветра, хотя она и не знала наверняка. Он появился из ниоткуда утром, когда она перебирала мяту у входа. Она подняла голову — и встретила его взгляд. Тёмно-синий. Глубокий, как вода в старом колодце. Спокойный. Но в этом спокойствии было что-то такое, от чего у неё на мгновение перехватило дыхание. Она не знала его имени. Знала только, что он Безлунный — одна из тех теней, что скользят по лагерю, не оставляя следов. Она слышала о них от Мокрицы, но никогда не говорила ни с одним. Безлунные не приходили к целителям. Им не разрешалось болеть и получать раны — во всяком случае, открыто. Если кого-то из них ранили, их лечили тайно, по ночам, без свидетелей. Так рассказывала Мокрица, и Лаванда верила ей. Но этот кот не был ранен. Он просто проходил мимо. И задержался. Всего на мгновение — но она заметила. Заметила, как его глаза скользнули по ней — не оценивающе, не похотливо, а внимательно, словно он пытался запомнить каждую деталь. И ещё она заметила, что он не отвёл взгляд первым. Обычно коты отводили. Не потому что боялись — просто потому что не видели в ней ничего интересного. Ну, целительница. Ну, ученица. Ну, возится с травами. А этот — смотрел. Так, будто увидел что-то, чего не видели другие. Она тогда вернулась к своим травам, но мысли её были далеко. Она перебирала листья мяты, а перед глазами стоял его образ. Тёмно-серый. Тёмно-синий. Широкоплечий. Беззвучный, как сама ночь. Лаванда вздохнула и перевела взгляд на луну. Луна была прекрасна — полная, серебряная, окружённая ореолом холодного света. Она знала, что луна — это глаз Предков. Так учила Мокрица. Так говорили все целители Созвездия. И она верила в это — искренне, глубоко, без тени сомнения. Её вера была чиста и крепка, как горный хрусталь. Она не задавала вопросов. Она принимала. Но сегодня, глядя на луну, она вдруг подумала: а что, если Предки видят не всё? Что, если есть вещи, которые скрыты даже от них? Например, то, что чувствует она сейчас. Это странное, необъяснимое волнение. Этот образ, который не уходит, сколько она ни гонит его. Эта теплота, разливающаяся где-то в груди, когда она вспоминает его взгляд. Она знала, что это опасно. Она знала запрет. Целитель не имеет права на любовь. Целитель принадлежит не себе — Предкам. Её тело, её душа, её дар — всё это вверено ей не для того, чтобы она растрачивала себя на земные привязанности. Она — мост между мирами. Она — та, кто передаёт волю ушедших живым. И если она нарушит обет... что тогда? Мокрица говорила: «Дар уходит. Не сразу. Медленно, как вода уходит из треснувшего сосуда. Сначала ты перестаёшь слышать Предков. Потом перестаёшь понимать травы. Потом твои лапы, которые исцеляли, становятся обычными лапами. И ты остаёшься одна. Без дара. Без призвания. Без смысла». Страшно? Да. Но ещё страшнее было другое. Она не могла перестать думать о нём. Она пыталась. Она читала про себя названия трав — мята, мелисса, пижма, зверобой, ромашка, — перебирая их в уме, как чётки. Она пыталась думать о завтрашнем дне, о том, что нужно собрать кору ивы для Мокрицы и проверить запасы можжевельника. Она пыталась думать о чём угодно, кроме него. Но он возвращался. Как вода, которая просачивается сквозь любую преграду. «Кто ты?» — спросила она мысленно, глядя на луну. «Почему ты смотрел на меня так? Ты что-то увидел? Или мне показалось?» Ответа не было. Звёзды молчали, как молчат они всегда. Но где-то глубоко внутри, там, куда не дотягивается ни рассудок, ни вера, она знала: не показалось. Он действительно смотрел. И в этом взгляде было что-то большее, чем простое любопытство. Она вспомнила, как его присутствие изменило воздух вокруг. Это было едва уловимо — словно температура упала на долю градуса или ветер переменил направление, — но она, привыкшая чувствовать тончайшие перемены в состоянии, уловила это сразу. От него веяло холодом. Но это был не холод равнодушия. Это был холод глубины. Такой, какой бывает у старых колодцев, в которых вода ледяная даже в самый жаркий день. И в эту глубину хотелось заглянуть. Хотелось узнать, что там, на дне. Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль. «Не смей, — сказала она себе. — Ты целительница. Ты дала обет. Ты не имеешь права. Это грех. Это падение. Это потеря всего, ради чего ты жила». Но мысль не уходила. Она сидела в ней, как заноза, и чем больше Лаванда пыталась её вытащить, тем глубже она застревала. Она подумала о Мокрице. Старая целительница была мудра и строга. Она учила Лаванду всему — от распознавания трав до толкования знамений. Она верила в неё. Она говорила: «У тебя настоящий дар, девочка. Такой, какой бывает раз в поколение. Не растрать его. Не променяй его на мимолётное тепло. Тепло уходит. Дар — остаётся. Тепло согревает одну жизнь. Дар согревает сотни». Лаванда верила ей. Но сейчас, думая об этих словах, она вдруг подумала: а что, если тепло — это тоже дар? Что, если любовь — не помеха служению, а часть его? Что, если Предки, создавшие мир, создали и любовь тоже? Зачем они вложили в сердца котов способность чувствовать, если эту способность нужно подавлять? Зачем они дали ей глаза, чтобы видеть его, и душу, чтобы отзываться на его взгляд, если всё это под запретом? Она не знала ответов. Она была молода. Ей было всего двенадцать лун — возраст, когда мир ещё полон вопросов, а ответы кажутся одновременно и близкими, и недосягаемыми. Она знала только одно: этот кот, этот Безлунный с глазами цвета ночной воды, задел в ней что-то, чего не задевал никто прежде. И она не могла — не хотела — это игнорировать. Луна поднялась выше. Ночь перевалила за половину. Лаванда наконец почувствовала, как усталость берёт своё. Веки её налились тяжестью, мысли начали путаться. Она легла, свернувшись клубком, у самого входа, и закрыла глаза. И прежде чем провалиться в сон, она прошептала — одними губами, в холодный ночной воздух: «Кто ты?» Ответа не было. Но где-то на краю лагеря, отделённый от неё расстоянием, но объединённый той же бессонницей, лежал он. И возможно — кто знает? — в этот самый миг он тоже думал о ней. И возможно, их мысли, невидимые и неслышимые, встретились где-то над спящим лагерем, как встречаются два луча света в тёмной комнате. Не зная друг о друге. Но уже неразделимые. Завтра будет новый день. И он снова пройдёт мимо её палатки. И она снова поднимет голову. И, может быть — только может быть, — на этот раз одно слово всё-таки будет произнесено. Но это будет завтра.