Часть 2

Чтобы рассказывать дальше, мне нужно объяснить две вещи, без которых ничего не будет понятно. Кто сидит сейчас на престоле. И кто мог бы там сидеть. В 177 году жена императора Римской империи впервые ждала ребёнка. Молодая, не привыкшая ещё ни к титулу, ни к тяжести того, кого она носила. Последние три месяца перед родами её беспокоил один и тот же сон. Двое юношей стояли на ступенях храма, спиной друг к другу. Один смотрел внутрь храма со свитком в руках. Другой — наружу, на площадь, с букетом полевых цветов. Толкование она искала у древних жриц нашей обители. Жрицы выслушали и пошли молчать. Молчали они три дня, как полагается при толковании важных снов. На четвёртый день собрались и приняли мать в малом покое, где ведут такие беседы. Их было четверо. Старшая, Ливия, говорила за всех. Она сказала так: сны не лгут, но и не говорят прямо. Двое юношей в твоём сне — это твои сыновья. Так мать впервые узнала, что носит близнецов. Но в этом сне была и вторая весть. Один из двоих не доживёт до взрослых лет — и империя потеряет одно из двух своих оснований. Мать спросила: кто из них умрёт. Ливия ответила: это решит сад. Старшего брата назовут Тит Аврелий Фульв Антонин. Он родился на два часа раньше своего брата, и по этому праву — по двум часам, которых он не помнит, — является престолонаследником. Младшего же назвали Луций Аврелий Коммод. Он родился вторым — громким, как площадь в базарный день. На седьмом году их жизни братья играли в священном саду при храме Светлой Матери — том самом, что был заложен ещё при основании Рима, где растут деревья, посаженные руками первых жриц. В этом саду, в самой его глубине, стоит яблоня, которую называют Материнской. Её плоды не срывают для трапезы и не дарят в подарок. В тот день на ней было одно спелое яблоко. Одно — на всю крону, тяжёлое, налитое, склонившее ветку почти до земли. Братья не сговариваясь, побежали — как бегают все мальчишки семи лет. По преданию первым добежал младший. Луций сорвал яблоко с ветки и тем самым решил свою судьбу. В ту же осень Тит заболел. Лихорадка пришла к нему в конце октября, и держала его двадцать четыре дня. Лекари не могли её сбить. Жрицы молились. Мать не отходила от его постели. На двадцать четвёртый день, под утро, он умер — тихо, во сне. Брат сидел при нём всю ночь и не отходил до рассвета. Так из двоих остался один. Младший. Самый жестокий и капризный правитель, какого только могла знать наша империя за последние сто лет. Записи о его правлении — самое тяжёлое, что хранится в наших архивах. Я переписывала их собственной рукой, когда мне было семнадцать лет и я готовилась к посвящению в средний сан. Тогда переписывание считалось частью обучения: ученица должна была пройти рукой по тем строкам, которые ей предстояло когда-нибудь объяснять другим. Я прошла. И с тех пор я знаю эти записи так, как знают только то, что переписали сами. Расскажу из них главное. Взрослого Луция Коммода в нашей империи называют человеком, который так и не вырос. Отца своего, императора Марка Аврелия, он задушил в собственной постели. Несколько дней спустя Луций воссел на престол. Он раздавал хлеб и устраивал зрелища. Жестокие зрелища — бои гладиаторов, травли диких зверей, публичные казни, превращённые в развлечение для толпы. Народ любил его в эти минуты. Кричал, бросал цветы, повторял его имя. Но это была не любовь. Это было то, что покупается хлебом. Луций знал, что покупается. И всё равно покупал, изо дня в день, потому что лучше купленная любовь, чем никакая. Он несколько раз водил армии. Воином он не был. Стратегом — тоже. Но у него хватало ума окружить себя теми, кто был и тем, и другим, и поэтому при нём империя на востоке выросла так, как не росла со времён божественного Траяна. Карты империи перерисовали при нём дважды. Луций любил, чтобы на камнях, которые он клал, стояло его имя и оно стояло на акведуке, на термах, на верстовых столбах. По сути своей он был безумным ребёнком в теле императора, требующий безусловной любви, признания и подчинения. Жрицы чётко видели судьбу Луция и записали её ещё до его рождения. Но императором он не стал. Потому что в ночь перед тем, как братьев привели в сад Светлой Матери, над Римом прошла буря. Одна из тех осенних бурь, что ломают деревья и срывают черепицу. От старого дуба, росшего у входа в сад, оторвало ветку. Её принесло ветром, и она легла на тропу, ведущую к Материнской яблоне. Когда мальчики бежали к яблоне — наперегонки, Луций, бежавший первым, не заметил её. Он споткнулся и упал и яблоко досталось Титу и лихорадка унесла младшего брата. В первый раз, я не уснула после этих записей до утра. Я лежала в своей келье и думала о ветке. О том, как простая ветка, лежащая на садовой тропе, изменила судьбу империи. Светлая Мать иногда переворачивает то, что жрицам кажется ясным. Что мальчик, в семь лет споткнувшийся о ветку, может умереть до того, как стать тем, кем его видели. И что мальчик, съевший яблоко в тот же день, может стать тем, о ком ни одно пророчество не было записано, — потому что никто не верил, что он выживет. Тит правит уже тридцать четыре года. О нём я расскажу — таким, каким я его узнала за пятнадцать месяцев при его дворе. О нём говорят, что он милостив. Но я думаю, что слово выбрано неточно. Милость предполагает, что у тебя есть что-то, что ты можешь дать, и ты этим делишься. Тит давал не из щедрости, а из убеждения, что некоторые вещи в государстве не должны существовать. Голод не должен. Сиротство не должно. Бедность вдов не должна. И когда он подписывал бумаги об отстройке приютов или о выделении хлеба в неурожайный год — он подписывал их не потому, что у него было сердце, а потому, что знал, каким мир должен быть, и не позволял ему быть другим. Тит был тем юношей из материнского сна, что держал в руках полевые цветы. И эти цветы, мягкие и невинные, должны были принадлежать руке, которая превзошла бы брата в жестокости. Но это мне только предстояло узнать.