Окопы

Они окопались в разрушенном промышленном районе — бетонные коробки бывших цехов, остовы сгоревших грузовиков, битое стекло под ногами. Позицию заняли в подвале старого завода. Стены здесь были толстыми, пахло мазутом и плесенью, но от артиллерии укрытие держало. Спали прямо на полу, на пенках, вповалку. В углу гудел переносной генератор, питавший радиостанцию и пару тусклых лампочек. Сичень сидел, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на экран телефона. Связи не было уже вторые сутки — вышки накрыло в первую же неделю. Но старые сообщения от Шумэй он сохранил и перечитывал их каждый вечер, как ритуал. «Я купила платье. То самое, помнишь? С вышивкой по подолу. Продавщица спросила, когда свадьба, а я не смогла ответить. Вернись скорее, я хочу его надеть для тебя». Он провёл пальцем по экрану, в десятый раз перечитывая строчки, и сунул телефон в нагрудный карман — поближе к сердцу. Вэй Ин сидел напротив, разбирая автомат. В подвале было сыро, и он уже дважды проходился ветошью по затвору. Движения были механическими — не потому, что оружие требовало чистки, а потому, что руки нужно было чем-то занять. — Слушай, — вдруг сказал он, не поднимая головы. — А ты когда-нибудь боялся? Сичень отвлёкся от своих мыслей, перевёл взгляд на друга. — Боялся чего? — Ну, не конкретно. Вообще. Жизни. Смерти. Того, что всё пойдёт не по плану. Сичень задумался. В темноте подвала, под гудение генератора, этот разговор казался единственно возможным — таким, какой не случился бы ни в какой другой обстановке. Здесь, среди бетона и грязи, привычные рамки стирались. — Я боюсь не вернуться к Шумэй, — сказал он наконец. — Не увидеть её в том платье. Не прожить с ней всю ту жизнь, которую я себе представлял. Это, наверное, единственное, что меня по-настоящему пугает. — Вот, — Вэй Ин наконец поднял глаза, и в тусклом свете лампы Сичень увидел в них что-то очень спокойное. Почти жуткое в своей неподвижности. — А я не боюсь. Вообще ничего. — Совсем? — Совсем. Потому что… мне не для кого жить. Это почти свобода. Я иду в бой — и мне не нужно думать, кого я там оставлю. Не нужно бояться, что кто-то не переживёт моего ухода. Меня не держит ничего. Считай, идеальный солдат. Он сказал это легко, почти весело, но Сичень услышал за словами такую бездонную горечь, что у него перехватило дыхание. — Ты неправ. — В чём именно? — Ты ей нужен. Вэй Ин замер. Руки на секунду застыли над разобранным затвором. Потом он горько усмехнулся и продолжил работу. — Может, поймёт, когда меня не станет, — сказал он тихо. — Как в плохих романах. Герой умирает, и тут-то она осознаёт, что он был любовью всей её жизни. Ну знаешь, такая посмертная взаимность. Очень удобно — ни обязательств, ни неловких разговоров, а чувства чистые и вечные. — Не говори так. — А что? Логично же. Сейчас я для неё пустое место. Раздражитель. Шум. А после смерти я стану красивой трагической историей. Она даже, может, всплакнёт пару раз. Очень удобно. Сичень смотрел на него и не знал, что ответить. Потому что Вэй Ин говорил правду — ту правду, которую Сичень и сам видел, но в которую не хотел верить. — Она не понимает, — сказал он наконец. — А-Чжань с детства такая. Её научили прятать чувства. Научили, что эмоции — это слабость. Наш отец, наша семья... ты же знаешь. Но это не значит, что она не чувствует. Просто она сама ещё не поняла, что с ней происходит. — А ты у нас, значит, семейный психолог? — Вэй Ин попытался обратить всё в шутку, но голос дрогнул. — Я её брат. Я вижу то, чего не видит она. То, чего не видишь ты. Вэй Ин ничего не ответил. Собрал автомат, загнал магазин, поставил на предохранитель. Потом откинулся на пенку и уставился в низкий потолок. — Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — самое смешное, что я действительно её люблю, по-настоящему. Так, что дышать больно, когда она рядом. И смех мой, и шутки — это не потому, что мне всё равно. Это потому, что если я замолчу, я просто развалюсь. Сичень ничего не сказал. Просто протянул руку и положил другу на плечо. Так они и сидели в тишине, под гул генератора, пока где-то над головой не начался очередной артобстрел.

***

Обстрел прекратился на рассвете, и почти сразу пришёл приказ: зачистить складской комплекс в полукилометре от позиций. Разведка донесла, что противник оборудовал там огневую точку. Требовалось уничтожить. Спецназ выдвинулся тремя группами. Сичень и Вэй Ин шли в одной связке — как всегда, как привыкли за годы службы. Они понимали друг друга без слов: жест рукой, короткий взгляд, движение корпуса. В бою они были единым организмом. Складской комплекс встретил их тишиной — той самой, подозрительной, которая на фронте хуже любого шума. Разбитые окна, покорёженные ворота, лужи мазута на бетонном полу. Вэй Ин шёл первым, автомат в руках, взгляд сканирует пространство. Сичень — чуть позади, прикрывая левый фланг. Первого они сняли быстро — тот прятался за погрузчиком, и Вэй Ин уложил его короткой очередью, прежде чем часовой успел поднять тревогу. Но противник здесь сидел не один. Бой разгорелся мгновенно. Автоматные очереди, крики, топот ног по бетону. Вэй Ин двигался как будто танцуя — укрытие за укрытием, короткие перебежки, огонь на подавление. На адреналине он всегда действовал почти весело — страха не было, только холодный азарт, только чёткое понимание каждого следующего движения. — Справа, справа! — крикнул Сичень, и Вэй Ин, не оборачиваясь, ушёл в перекат. Пули вспороли воздух там, где он только что стоял. Из-за бетонной колонны выскочил боевик с автоматом — Вэй Ин уложил его с колена, экономя патроны. А потом воздух разорвал свист. Вэй Ин узнал этот звук раньше, чем мозг успел обработать информацию. Миномёт. Близко. — Ложись!!! Он бросился к Сиченю, сбивая его с ног, укрывая собой. Осколки ударили в стену над их головами — град бетонной крошки, пыль, звон в ушах. Один из осколков чиркнул Вэй Ина по плечу, распоров рукав и оставив длинную неглубокую царапину. Кровь сразу же пропитала ткань, горячая и липкая. — Ты ранен, — Сичень, ещё не поднявшись, уже тянулся к его плечу. — Царапина, — Вэй Ин стряхнул его руку и поднялся первым. — Работаем дальше. — Дай перевязать. — Потом. Сейчас — не время. Пошли. Он уже бежал дальше, пригнувшись, и Сиченю ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они зачистили комплекс за двадцать минут. Противник отступил, огневая точка была уничтожена. Потери в их группе — двое легкораненых, включая Вэй Ина. В укрытии, когда адреналин схлынул, Сичень сам промыл и перевязал ему плечо. Руки у него дрожали — не от страха, от злости. — Ты идиот. — Спасибо, — Вэй Ин скривился, когда антисептик попал в рану. — Зачем ты полез? Осколок мог попасть тебе в голову. — Не попал же. — Это не ответ. Вэй Ин вздохнул и посмотрел на друга серьёзно, без обычного веселья. — Ты мог пострадать. У тебя невеста. Тебя ждут живым и невредимым. Вот и весь ответ. — Я же говорил... — Говорил. Но пока это не станет правдой, я буду лезть под осколки. Смирись. Сичень затянул бинт и ничего не ответил. Но внутри у него всё сжалось — потому что он знал: Вэй Ин не шутит. Он действительно считает свою жизнь разменной монетой. И это — самое страшное, что может быть с солдатом на войне.

***

Через три дня их отвели с передовой на короткий отдых — в относительно целый дом на окраине города. Здесь даже работал генератор и была почти горячая вода. Бойцы отсыпались, приводили в порядок снаряжение и делали то, что умели делать в любой точке мира, — убивали время. Вэй Усянь и ещё трое бойцов сидели в углу комнаты вокруг перевёрнутого ящика и резались в карты. Играли на патроны — валюта на фронте была своя. — Две девятки, — Вэй Ин выложил карты с таким лицом, будто только что выиграл чемпионат мира. — Блефуешь, — прищурился один из бойцов, молодой парень с позывным Кузнечик. — Проверь. Проверил. Вэй Ин действительно блефовал — у него на руках была откровенная дрянь. Но лицо... лицо он держал идеально. — Чёрт бы тебя побрал, Вэй Ин, — Кузнечик сгрёб карты. — Не в карты, а в людей играть надо, — наставительно заметил Вэй Ин, подтягивая к себе выигранные патроны. — Покер — это психология. — Ага, или просто наглость. — Наглость — тоже психология. Просто ускоренная. Сичень, сидевший чуть поодаль с кружкой чая, улыбнулся краем губ. Он не играл — не любил. Но смотреть на Вэй Ина в такие моменты было почти как в мирной жизни. Тот же азарт, та же блестящая улыбка. Только теперь он знал, что скрывается за ней. Позже, когда все разошлись по спальным мешкам, Вэй Ин достал из вещмешка огрызок бумаги и ручку. Пристроил импровизированный стол на коленях и начал писать. Света от лампочки едва хватало, буквы плясали. Сичень заметил это, но спрашивать не стал. Просто наблюдал со своей лежанки. Вэй Ин писал: «Если ты читаешь это, значит, я уже не вернусь. Не знаю, попросил ли кто-то передать тебе это письмо, или ты нашла его случайно, разбирая мои вещи. В любом случае — вот. Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я говорил тебе — про твою красоту, про то, как ты прекрасна, даже когда хмуришься, — всё это было правдой. Я никогда не шутил. Просто мне было проще облекать правду в шутку, чтобы ты не видела, как сильно я уязвим перед тобой. Ты, наверное, и не догадывалась. А может, догадывалась, но думала, что я ветреный, несерьёзный. Я и сам иногда так думал. Пока не понял, что люблю тебя так, что это перестало быть метафорой. Это стало физическим фактом. Как дыхание. Как сердцебиение. Ты никогда не отвечала мне взаимностью, и я не виню тебя. Ты не обязана. Просто знай: ты была для меня всем. Даже когда не смотрела в мою сторону. Даже когда я бесил тебя своими подкатами. Ты была солнцем, на которое я боялся смотреть прямо, поэтому всё время щурился в улыбке. Я не прошу тебя плакать. Ты никогда не плачешь, я знаю. Просто живи. Будь счастлива. Найди кого-то, кто будет достоин тебя. Я попытался бы, но, видимо, не успел. Спасибо за ту ночь на балконе. Ты даже не представляешь, как много для меня значило то, что ты вышла. Береги себя, А-Чжань. Вэй Ин». Он перечитал написанное, хмыкнул и сложил листок в несколько раз. А потом сунул в нагрудный карман — туда же, где лежала старая фотография со студенческой вечеринки. Отправлять письмо он не собирался. Оно было не для неё — для него самого. Попытка упорядочить то, что творилось внутри. Попытка оставить хоть что-то после себя. — Написал бы ты ей на самом деле, — тихо сказал Сичень из своего угла. Он всё-таки заметил. Вэй Ин обернулся, чуть виновато усмехаясь. — Подглядываешь? — Нет. Просто знаю тебя. — Я не могу ей написать, — он убрал ручку и откинулся на стену. — Если напишу — она, может быть, ответит. Из вежливости. Из жалости. А я не хочу жалости. Лучше пусть думает, что я всё тот же клоун, который ничего не принимает всерьёз. Так ей проще. Так всем проще. Сичень долго молчал. Потом сказал: — Когда мы вернёмся, я скажу ей. — Что? — Что ты её любишь. — Не смей. — Вэй Ин... — Не смей, Сичень. Я серьёзно. Если она когда-нибудь и узнает, то не от тебя. И не так. Это должно быть... естественно. Или никак. Он закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Сичень вздохнул и повернулся на бок. Через полчаса в убежище стало тихо — только дыхание спящих людей да отдалённые раскаты далёкой канонады. Война продолжалась. И никто не знал, что будет завтра.