Протокол Волковой

      Осень пришла в Ленинград неожиданно мягкая — редкая, почти обманчивая. Город, обычно суровый и серый, вдруг на несколько коротких недель окрасился в тёплые медные оттенки. Ветер лениво гонял по мокрым мостовым золотые листья, Нева тяжело поблёскивала под низким небом, а старые парки пахли сырой землёй, холодной водой и прелой листвой. По утрам воздух был прозрачным до ломоты в груди, и Лидия, выходя из института иностранных языков с книгами, прижатыми к груди, всё чаще ловила себя на странном, почти забытом ощущении лёгкости. Жизнь впервые за долгое время перестала казаться бесконечным коридором коммуналки с облупленными стенами, запахом угля и чужими криками за тонкими перегородками. Она словно осторожно приоткрывала перед ней дверь во что-то другое — большое, взрослое и пока ещё не до конца понятное.       Лидия заметно изменилась за последние годы. Детская угловатость постепенно исчезла, уступив место мягкой, спокойной женственности, которая особенно сильно бросалась в глаза рядом с её привычной серьёзностью. Она вытянулась, стала выше матери почти на полголовы, движения обрели плавность и какую-то врождённую сдержанную грацию. Рыжие волосы, потемневшие с возрастом до густого пламенного оттенка, теперь чаще были уложены в аккуратные волны или собраны на затылке, открывая длинную шею и тонкие ключицы. Веснушки всё ещё рассыпались по светлой коже золотистой пылью, но лицо уже потеряло детскую мягкость: скулы стали чётче, взгляд — тяжелее. Мужчины начали оборачиваться ей вслед ещё прошлой весной, особенно иностранцы у гостиниц и преподаватели помоложе, но сама Лидия будто не замечала этого вовсе. В её серо-зелёных глазах почти всегда жила настороженная внимательность человека, слишком рано научившегося видеть больше, чем следует. Даже улыбалась она теперь иначе — мягко, вежливо, но словно оставляя между собой и остальным миром невидимую стеклянную стену.       Институт дался ей удивительно легко. Французский язык, который когда-то казался спасением от тесной квартиры и вечных родительских ссор, теперь звучал для неё почти естественно. Преподаватели сначала исправляли произношение новой студентки автоматически, по привычке, но быстро замолкали, услышав её речь. Лидия говорила чисто, с едва уловимым парижским акцентом, который невозможно было приобрести по учебникам. Она быстро схватывала интонации, копировала манеру речи, безошибочно улавливала чужие привычки и особенности поведения. Одногруппницы смеялись, когда она с пугающей точностью передразнивала преподавателей, а некоторые студенты начинали заметно нервничать под её слишком внимательным взглядом. Лидия удивительно хорошо читала людей. Замечала дрожь в пальцах, задержку дыхания, фальшивые улыбки, слишком быстрые ответы. Она редко ошибалась в чужих эмоциях, хотя собственные прятала с почти пугающей лёгкостью. Именно это заметили раньше всего. Не красоту, но она была белой вороной среди серой толпы. Не французский, но мать мучала изучением этого языка, кажется, ещё с пелёнок. Не память, позволявшую ей дословно воспроизводить страницы книг спустя недели после прочтения. Холодный контроль. Самое незаменимое качество для солдата.       Однажды во время устного экзамена пожилой преподаватель специально начал давить на неё — резко перебивал, исправлял там, где ошибок не было, задавал вопросы быстрее, чем остальные успевали записывать. Несколько студентов тогда откровенно растерялись бы или расплакались от унижения, но Лида лишь сидела напротив него с идеально ровной спиной и спокойно отвечала на французском, не повышая голоса и даже не сбившись с дыхания. Только тонкие пальцы чуть сильнее сжимали карандаш. После экзамена преподаватель долго смотрел ей вслед через окно кафедры, задумчиво постукивая ногтем по столу.       Через несколько недель в институте появился незнакомый мужчина.       Высокий, в тёмном пальто, с усталым лицом человека, привыкшего больше слушать, чем говорить. Его несколько раз видели в коридорах рядом с деканатом, потом — на одном из открытых занятий по французскому. Он сидел в самом конце аудитории, почти не двигаясь, и лишь изредка делал короткие пометки в маленьком блокноте. Большинство студентов быстро перестали обращать на него внимание, но юная особа почувствовала чужой взгляд почти сразу. Спокойный, он изучал именно её. Неприятно цепкий.       Когда занятие закончилось, мужчина остановил её уже возле лестницы. — Лидия Алексеевна Волкова?       Она обернулась не сразу. Внизу шумели студенты, за высокими окнами кружились жёлтые листья, а где-то во дворе лениво гудел автомобиль. Мужчина смотрел прямо на неё серыми, почти бесцветными глазами. Вежливо улыбаясь. Почему-то именно это насторожило сильнее всего. — Да? — девушка сощурилась, сильнее сжимая сумочку в правой руке.       Незнакомец едва заметно улыбнулся уголком губ. — У вас редкие способности, товарищ Волкова. Такие люди обычно нужны государству.       Лидия ничего не ответила сразу. Несколько секунд она просто смотрела на мужчину, стараясь понять, кто именно перед ней стоит. Военный выглядел слишком спокойно для обычного преподавателя или чиновника. Высокий, широкоплечий, уже немолодой, с аккуратно подстриженными тёмными волосами, в которых серебро особенно резко выделялось у висков. На его лице почти не было эмоций, только внимательный, тяжёлый взгляд человека, привыкшего замечать больше, чем окружающие хотели бы показать. Такие люди редко говорили прямо. И ещё реже появлялись случайно.       В коридоре становилось шумнее. Студенты проходили мимо, смеясь и перебрасываясь французскими фразами перед следующим занятием, кто-то громко спорил о литературе, хлопали двери аудиторий, но рядом с этим мужчиной весь привычный институтский шум почему-то начинал звучать приглушённо, будто их разговор уже отделился от остального мира тонкой стеклянной перегородкой. — Государству нужны многие, — наконец спокойно произнесла рыжеволосая, чуть крепче прижимая правой рукой учебники к груди. — Особенно сейчас. Военный едва заметно усмехнулся. Не снисходительно — скорее с интересом. — А вы осторожны, — он еле заметно провёл кончиком языка по внутренней стороне левой щеки, и медленно наклонил голову в бок.   — Разве это недостаток? — в девичьем голосе звучал вызов, нотка нетерпения, которую мужчина всё же уловил. Студентка переступила с ноги на ногу, пытаясь держать равновесие более уверенно.  — Нет. Наоборот.       Он говорил негромко, почти мягко, но в голосе чувствовалась та особенная уверенность, которая появляется у людей, давно привыкших распоряжаться чужими судьбами. Лидия ощущала это почти физически. Как ощущала и другое: её изучали уже давно. Не сегодня. Возможно, не первый месяц. Девушка всегда замечала это, но предпочитала не обращать никакого внимания.  Мужчина медленно перевёл взгляд на книги в её руках. — Французский… ещё и английский с немецким начали изучать, если я не ошибаюсь. — Руки потянулись к потрёпанным переплётам, почти бережно касаясь их и отодвигая в сторону, пытаясь открыть взгляду что-то ещё, но девушка ловко увернулась, вызывая во взгляде тёмноволосого недоумение. — В институте иностранных языков это неудивительно. — Волкова сделала уверенный шаг назад, полностью выстраивая между ними надёжную стену, но совершенно незримую для своего собеседника.  — Неудивительно, — согласился он. — А вот способность запоминать страницы текста после одного прочтения — уже редкость. Как и умение сохранять спокойствие, когда на вас давят. — Его руки сплелись в замок, и большие пальцы попеременно толкали друг друга в разные стороны.       Сердце неприятно дрогнуло где-то под рёбрами, но лицо осталось совершенно неподвижным. Только ветер из приоткрытого окна слегка шевелил выбившиеся рыжие пряди возле виска. — Вы наблюдали за мной? — Лида тяжело выдохнула, краем глаз замечая, как её подруги торопливо покидали стены старого института.  — Работа у меня такая, — незамедлительно отвечает человек, всё ещё внимательно рассматривая её. Он смотрел на неё не как на девушку, — а инструмент, который попадя в умелые руки может приносить пользу своему хозяину.        Она медленно выдохнула через нос. В груди начинало нарастать знакомое, тяжёлое напряжение — то самое, которое появлялось ещё в детстве, когда отец возвращался домой особенно злым и в квартире становилось опасно говорить слишком громко. Но теперь Лидия умела держать это внутри. Надёжно, на самом дне её разума.  — И чего вы хотите? — спрашивает та, но в голове уже давно сложился пазл. Волкова наконец смогла подобрать нужный фрагмент, и вся картина превратилась в единый материал.        Мужчина несколько секунд молчал, будто оценивая её реакцию. После же его осанка стала более мягкой, но взгляд оставался таким же серьёзным.  — Помочь вам принести пользу стране.       Почти красивая формулировка. Слишком красивая. Лидия впервые за время их разговора позволила себе короткую холодную улыбку. — А если я не хочу? — заговорщически произносит она, наклоняясь корпусом чуть вперёд, чтобы никто из проходящих мимо уж точно не услышал их.         Военный посмотрел ей прямо в глаза. Он был настолько спокойным, что никто и подумать даже не мог, скольких врагов он убивал собственными руками.  — Хотите. — Нет. — Ответ прозвучал быстрее, чем следовало. Почти резко, но этого хватило чтобы собеседник напротив слегка опешил.        На мгновение между ними повисла тишина. За окнами ветер сорвал с дерева очередную россыпь жёлтых листьев, и они закружились в холодном осеннем воздухе, ударяясь о мокрые стёкла.       Мужчина внимательно наблюдал за ней, ожидая, что она начнёт оправдываться или нервничать. Но Волкова лишь выпрямила спину сильнее. Она слишком хорошо знала, как выглядят люди, пришедшие не с просьбой, а с уже принятым решением. — У меня больная мать и младший брат, — ровно сказала девушка. — Я учусь. Работаю по вечерам. У меня нет времени на… что бы это ни было. Он кивнул так спокойно, слыша именно то, что ожидал. — Семья — это достойная причина, — и в уголках его рта показалась раздражённая ухмылка.  — Тогда вы понимаете мой отказ. — Лида прижала сумочку и учебники ещё сильнее, чувствуя как внутри аксессуара трескается её пудреница.        На этот раз мужчина улыбнулся чуть заметнее. И почему-то именно эта улыбка заставила рыжеволосую внутренне похолодеть. — Понимаю… понимаю, — задумчиво, и одновременно раздражённо.  Он сделал короткую паузу, затем медленно достал из кармана перчатки. — Но, боюсь, товарищ Волкова, такие способности редко остаются без внимания надолго.       По позвоночнику пробежал неприятный холод. Лидия почувствовала это сразу — разговор ещё не закончился, хотя всё уже было решено без неё. — Я всё равно отказываюсь.       Мужчина надел перчатки неторопливо, пальцы двигались спокойно и уверенно. — Сегодня — да. — Глаза цвета плесни опустились вниз, без интереса рассматривая носки чёрной обуви, и в следующую секунду он поднял голову обратно.        Мужчина посмотрел на неё чуть внимательнее, и впервые за всё время в его взгляде промелькнуло что-то похожее на усталость. Никто из них не был палачом, отправляя людей с ещё живыми, искрящимися глазами на фронт. Это была работа, требующая времени и повиновения. — Но я вернусь позже. И тогда, скорее всего, ваш отказ уже никто не примет.       Волкова замерла. Мир вокруг вдруг стал каким-то слишком чётким: шум шагов за спиной, мокрый запах чужих пальто, скрип старых оконных рам, медленно падающие листья за стеклом. Всё это неожиданно показалось далёким и ненастоящим.       Военный слегка кивнул ей на прощание и направился к лестнице. Его шаги звучали размеренно, глухо отдаваясь в длинном институтском коридоре.        Девушка ещё долго стояла неподвижно, сжимая книги так сильно, что пальцы начали неметь. Она сама не понимала, почему внутри разливается странное чувство тревоги, будто осень вокруг внезапно стала холоднее. Словно вместе с этим человеком в её жизнь вошло что-то большое, чужое и уже необратимое. — Волкова! — к Лидии почти бегом подскочила однокурсница, нервно озираясь по сторонам, ведь за ними всё ещё могли наблюдать прямо из полумрака институтских коридоров. Острые каблуки её лакированных туфель громко цокали по потёртому полу, привлекая внимание отдыхающих между занятиями студентов. Наталья Белова всегда двигалась быстро, порывисто, с какой-то врождённой тревожностью в жестах, и сейчас это чувствовалось особенно сильно. Тёмно-карие глаза девушки сузились почти по-лисьи, а тонкие пальцы нервно сжимали потрёпанный учебник английского языка так крепко, будто тот мог защитить её от реальности. — Я знаю его… Прохоров. Он работает вместе с моим отцом, — она запнулась, быстро облизнув пересохшие губы, моментально побледневшие от волнения. — Лида… что ты сделала?       Ореховый взгляд Натальи метался по лицу Волковой, пытаясь найти там ответы раньше, чем та успеет открыть рот. В отражении серо-зелёных глаз Лидии девушка видела собственный страх — сырой, липкий, въедающийся под кожу с той самой секунды, как человек впервые слышал определённые фамилии или замечал у дверей дома чужие тяжёлые сапоги. За высокими окнами института кружились золотые листья, студенты смеялись у лестницы, кто-то громко спорил о предстоящих экзаменах, но здесь, в тесном пространстве между колоннами, воздух вдруг стал тяжёлым и душным, сама осень вокруг медленно начинала пахнуть тревогой. — Они приходят не просто так, — тише продолжила Наташа, чуть подавшись ближе. — Лида… такие люди не разговаривают ради интереса. Они вербуют. Подчиняют. Ломают человека до тех пор, пока внутри не остаётся ничего своего.       Рыжеволосая замерла, медленно выпуская из лёгких холодный воздух. Веки налились неприятной тяжестью, за последние несколько минут на её плечи вновь опустились все прожитые годы разом. Господи… будет ли когда-нибудь легче? После ареста отца жизнь окончательно превратилась в бесконечную полосу ожидания чего-то страшного. Лидия до сих пор слишком хорошо помнила тот вечер: грохот кулаков в дверь, тяжёлые шаги в коридоре, крики матери. Анна тогда бросалась на военных почти обезумевшей птицей, хватала их за шинели, умоляла не забирать мужа, цеплялась за чужие рукава так отчаянно, пытаясь удержать этим рушащуюся жизнь. Но Алексея скрутили быстро — грубо, привычно, почти равнодушно прижимая лицом к полу. И Лида навсегда запомнила, как один из солдат устало поправил съехавшую фуражку, а происходящее было для него обычной рутинной работой. Дома у этих людей наверняка тоже были семьи. Жёны. Дети. Они возвращались вечером в тёплые квартиры, целовали матерей в лоб, садились ужинать за стол, а здесь превращались в стервятников, спокойно обгладывающих чужие жизни до самых костей.       Волкова нервно переступила с ноги на ногу, ощущая, как тесные туфли больно впиваются в пальцы. Кожа на сгибах давно натёрлась до кровавых мозолей, но денег на новую обувь не было. Всё уходило на еду, лекарства для матери и тетради Мише. Анна после ареста мужа начала медленно угасать изнутри. Когда-то красивая, живая женщина теперь всё чаще сидела у окна часами напролёт, глядя в одну точку и машинально перебирая пальцами ткань старой рубашки мужа. Иногда она читала молитвы шёпотом, иногда плакала так тихо, боялась даже собственных слёз. — Наташ… — голос Лидии прозвучал неожиданно глухо. — Он ведь правда вернётся?       Белова отвела взгляд к окну. На улице ветер поднимал в воздух мокрую листву, кружил её над серыми мостовыми, и от этого Ленинград казался особенно холодным, несмотря на тёплые оттенки осени. Девушка с волосами цвета мокрого гранита заметно ссутулилась, ощущая на плечах внезапно навалившееся, тяжёлое и невидимое. — Вернётся, — тихо ответила она спустя несколько секунд. — Лидочка… такие люди всегда возвращаются. Но ты должна понять одну вещь: за всеми этими шинелями и приказами тоже стоят люди. Ты думаешь, им легко? Отец каждую ночь сидит на кухне с фотографиями сослуживцев. Иногда я слышу, как он плачет. Просто очень тихо, чтобы мама не заметила. Лидия резко повернулась к ней. — А что будет с моими родными? С мамой? С Мишей? — она шагнула ближе, всматриваясь в лицо Наташи почти с болезненной надеждой. — Ты не понимаешь… они не смогут без меня. Мама едва держится. Она потеряла рассудок. Я не могу всё бросить. Не могу служить государству, когда мой собственный дом рассыпается у меня на глазах.       Наталья тяжело выдохнула и покачала головой. В её глазах мелькнуло что-то до боли взрослое — понимание, с которым люди обычно рождаются слишком рано в такие времена. — У тебя почти не осталось выбора, Лида. Если понадобится, тебя просто заберут. Где-нибудь на улице. Вечером. Ты даже не успеешь понять, что произошло, а потом начнут учить забывать себя. Своё имя. Своё лицо. Всё, что делало тебя человеком до этого момента. Тебе не стоило отказывать Прохорову.       Белова была выше Лидии почти на полголовы и сейчас смотрела сверху вниз внимательно, пыталась запомнить её именно такой — растерянной, упрямой, ещё по-настоящему живой. Наташа слишком часто слышала разговоры взрослых за закрытыми дверями, чтобы не понимать, чем заканчиваются подобные встречи. Её отец всегда казался ей человеком несгибаемым — сильным, уверенным, непоколебимым. Но даже он в последнее время начал стареть слишком быстро. Морщины стали глубже, плечи тяжелее, а взгляд — пустее. Оказывается, любой фундамент может дать трещину. Даже самый крепкий.       Наталья первой отвела глаза и осторожно коснулась пальцами горящих ярким пламенем волос Волковой. Жест получился неожиданно мягким и ласковым. — Отец не сможет тебя защитить. И ты сама это знаешь. Всё, что у тебя есть сейчас — твоя гордость. Но против таких людей она бесполезна. — Что будет дальше?.. — едва слышно спросила Лидия, ощущая, как холодеет кожа под крепкой хваткой чужой ладони на плече. Белова на секунду зажмурилась. — О твоих родных позаботятся. Тебе позволят писать письма… если повезёт. Если только… Она резко замолчала, не договорив последнего.       Они ещё долго стояли у окна, разговаривая уже о чём-то бессмысленном и лёгком, две души отчаянно пытались вернуть обратно несколько минут нормальной студенческой жизни. Наталья рассказывала какую-то глупую историю про преподавателя литературы, Лида даже смеялась — звонко, чуть запрокидывая голову назад, стирая с ресниц выступившие слёзы. Они никогда не были особенно близки, но именно сейчас между ними появилось то странное, почти военное чувство взаимной преданности, которое рождается у людей, живущих в постоянном страхе. В Ленинграде всё чаще звучали сирены, воздух постепенно пропитывался тревогой и гарью, а жители города всё реже смотрели друг другу в глаза на улицах. Даже птиц стало меньше. Осень медленно теряла краски, сама природа заранее готовилась к чему-то страшному.       Домой Лидия вернулась уже под вечер, прижимая к груди свёрток свежего хлеба и маленький бумажный пакет с сахаром. В коммуналке было непривычно тихо. Только где-то далеко шумела вода в трубах да скрипела чья-то кровать за стеной. Девушка остановилась у двери родительской комнаты, осторожно касаясь ладонью старого дерева. За дверью слышался тихий голос матери. Анна снова молилась. Волкова устало прикрыла глаза и медленно пошла дальше по коридору.       Миша сидел за столом, склонившись над разобранным игрушечным солдатиком. Он заметно вытянулся за последний год, но детская худоба и острые колени всё ещё делали его похожим на нескладного рыжего мальчишку, слишком рано научившегося молчать. Тусклый свет лампы ложился на его бледное лицо, подчёркивая тени под глазами. Услышав сестру, мальчик обернулся и едва заметно улыбнулся краями губ. У Лидии болезненно сжалось сердце. Она отдала бы всё на свете, даже собственную жизнь, лишь бы никогда больше не видеть такую взрослую усталость во взгляде ребёнка.       Девушка медленно сняла пальто, повесила его на спинку стула и подошла ближе. Осторожно поцеловала брата в рыжую макушку, пахнущую пылью, металлом и дешёвым мылом. — Она снова плакала, — тихо сказал Миша, не поднимая глаз. — Звала его по имени… держала рубашку в руках. Лид… ей ведь когда-нибудь станет легче?       Лидия застыла посреди комнаты. За стеной снова раздался чей-то кашель, затем приглушённая ругань и скрип половиц. Коммуналка продолжала жить своей тесной, измученной жизнью. А её маленький брат говорил совсем как взрослый мужчина. Чёртова война. Она ещё даже не началась по-настоящему, а уже украла у них детство. Лида медленно подошла к окну, пряча взгляд. — Когда-нибудь перестанет, — шёпотом произнесла девушка, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Папу отпустят… и мы снова будем счастливы.

***

      Прохоров вернулся в её жизнь вместе с первым январским снегом. Город утопал в вязкой зимней серости: улицы покрылись ледяной кашей, ветер бил в окна так яростно, намереваясь содрать старые рамы вместе с облупленной краской, а люди всё чаще ходили, опустив головы и пряча лица в поднятых воротниках пальто. Сам Прохоров за эти месяцы тоже будто стал частью этой зимы. Его лицо заметно осунулось, мимические морщины прорезались глубже, у любого другого проскочила бы мысль, что кто-то с ожесточением вдавливал их в кожу тупым ножом. Под глазами залегли тяжёлые тени с болезненной синевой, а серый взгляд окончательно потерял остатки чего-то человеческого и тёплого. Даже двигался он теперь иначе: чуть медленнее, с неприятной, почти незаметной хромотой, и всё время прятал левую руку за спиной, потому что та время от времени дёргалась в нервном тике, тело больше не подчинялось ему до конца. Сегодня мужчина был в гражданской одежде — тёмное пальто, идеально выглаженные брюки, кожаные сапоги, — но половина института всё равно узнала его сразу. Слишком многие видели этого человека на улицах города рядом с солдатами, слышали его резкие команды, наблюдали, как испуганных юношей заталкивают в грузовики под чужие крики и женский плач. Сейчас же он стоял возле преподавателя французского языка и спокойно о чём-то беседовал, иногда коротко кивая и даже позволяя себе вежливую улыбку. Именно это пугало сильнее всего. До конца занятия оставался почти час, но каждый в аудитории понял: урок закончился в ту секунду, когда тяжёлая дверь скрипнула, впуская внутрь ледяной воздух и вместе с ним тёмную фигуру Прохорова.       Лида старалась не поднимать головы, почти уткнувшись носом в раскрытый учебник. Тонкие пальцы дрожали едва заметно, и девушка поспешно прижала ладонь ко лбу, будто просто устала от долгого занятия. Она несколько раз пыталась сглотнуть вязкую слюну, но горло стянуло изнутри тугой проволокой. Нижняя губа уже саднила от укусов, на языке ощущался солоноватый металлический привкус крови. Стоило ей нахмуриться чуть сильнее, как лицо болезненно сморщилось, а аккуратный нос дрогнул от нервного вдоха. Волкова громко шмыгнула, пытаясь взять себя в руки, и где-то на задних рядах сразу послышались приглушённые смешки студентов, ещё не понимающих, насколько тяжёлым стал воздух в аудитории. Лидия чувствовала его почти физически — густой, пропитанный тревогой и чужим вниманием. Ей казалось, что если сейчас поднять глаза, то Прохоров уже смотрит прямо на неё. — Ах… Лидия, — протянул Виктор Петрович своим привычным мягким голосом, поправляя круглую оправу очков коротким толстым пальцем. — Волкова. Вы задержитесь ненадолго. У… — тучный преподаватель осторожно повернул голову в сторону Прохорова, скользнув по нему внимательным профессиональным взглядом, — этого человека есть к вам несколько вопросов.       Седовласый мужчина тут же начал неторопливо приводить в порядок свой стол, и происходящее его совершенно не касалось. Он бережно складывал книги одну на другую, любовно проводил ладонью по потёртым обложкам, поправлял листы конспектов. Виктор Петрович всегда двигался ужасно медленно, с достоинством старого преподавателя, который десятилетиями ощущал себя полноправным хозяином аудитории. Но сегодня даже он выглядел напряжённым. Дождавшись, пока за дверью исчезнет последний студент, мужчина неспешно вышел следом и осторожно прикрыл за собой дверь.       Щелчок замка прозвучал слишком громко.       Воздух пропитался чем-то ядовитым, холодным потом и чем-то ещё — скручивающим мышцы, вязким, от чего начинало неприятно сводить желудок. — Скажите мне одну вещь, товарищ Волкова. Сколько человек сегодня сидело в аудитории?       Прохоров поднял глаза, вперив в неё внимательный ледяной взгляд. Он даже не пытался делать вид, будто это обычный разговор. Мужчина стоял слишком прямо, слишком неподвижно, как человек, привыкший допрашивать людей. — Двадцать три, — ответила Лидия сразу, почти автоматически, медленно опуская руки под парту. Ногти впились в ещё не зажившую кутикулу, раздирая тонкую кожу до тупой боли. — Кто опоздал? Вопрос последовал мгновенно, как удар хлыста по оголенной спине. Прошлый ещё не успел раствориться в воздухе, а новый уже врезался ей под рёбра. Лида провела кончиком языка по пересохшему нёбу и заставила себя не отводить взгляд. — Девушка в синем пальто и юноша с красной папкой.       Повисла короткая пауза. Прохоров медленно двинулся между рядами, тяжёлые шаги гулко отдавались в полупустой аудитории. Огрубевшие пальцы лениво скользили по старым деревянным партам, оставляя за собой едва слышный скрип. Мужчина остановился у последних рядов и сцепил руки за спиной, некоторое время рассматривая портреты писателей на стене с таким скучающим видом, ведь происходящее уже давно было для него привычной рутиной. Затем резко развернулся на каблуках сапог, и свист по полу неприятно полоснул по нервам. По спине светлоглазой тут же прошла волна мурашек. Не от страха — от омерзения к самому звуку. — Феноменальная память к деталям, — негромко произнёс Прохоров. — Большинство людей не обратило бы внимания на подобные мелочи, вы замечаете всё. Вот видите, товарищ Волкова… вы всё же пригодитесь нам.       Лида медленно опустила глаза на лежащий перед ней карандаш. — У меня нет выбора… — обречённо произнесла девушка, начиная складывать письменные принадлежности в сумку. Движения были механическими, и она мечтала лишь о том, чтобы скорее улизнуть от этой неприятной фигуры куда-то подальше. — Нет. — Тогда о чём вообще может идти разговор? — пальцы с такой силой сжали карандаш, что послышался сухой треск дерева. Лидия вздрогнула и тут же разжала ладонь, глядя на сломанный корпус. Поднявшись на ватные ноги, она почувствовала неприятную слабость в коленях. — Лишь о вашей подготовке. Не более.       Тёмноволосый мужчина оказался за её спиной настолько тихо, что та даже не заметила момента, когда он приблизился. От мужчины пахло морозом, и чем-то металлическим, въевшимся в одежду намертво. Медленно протянув руку, он положил на парту сложенный вдвое клочок бумаги. — Здесь адрес и время, — спокойно произнёс военный. — Опоздавших никто ждать не станет.       Лида смотрела на маленький листок, мечтая чтобы он мог вспыхнуть у неё на глазах. Сердце билось глухо и тяжело, отдаваясь неприятной пульсацией где-то в висках. Она ещё ничего не подписала. Ничего не согласилась делать. Но почему-то именно сейчас впервые по-настоящему почувствовала: её старая жизнь закончилась. Нет выбора, нет права на собственную жизнь.

***

      Ей всего едва исполнилось двадцать, когда Волкова впервые переступила тот проклятый порог, из которого уже не суждено было вернуться прежней, юной и беззаботной.       Вьюга ярилась, метель кружила, но Лидия всё равно явилась в назначенный час. Миша, вцепившись в неё мертвой хваткой, ни на шаг не отпускал, и пришлось прибегнуть к лжи, мотивируя срочной потребностью в учебниках для надвигающегося экзамена, ведь домашняя библиотека, увы, не могла восполнить чудовищные пробелы в знаниях.       Едкие, огненные волосы, были небрежно собраны на затылке. Серое платье, великоватое, бесформенно болталось на хрупких девичьих плечах, словно чужое, снятое с чьей-то сухой вешалки.        Юная особа, ступив внутрь, оказалась в двухэтажном здании, чья архитектура напоминала, скорее, причудливый павильон. Её взгляд метался из стороны в сторону, тоскливо задерживаясь на серых, безликих лицах проходящих мимо солдат. Длинные, темные коридоры, бесконечные ряды дверей, но её отвели к самой дальней. Молодой парень, окинув девушку презрительным взглядом, скривился в ядовитой, змеиной усмешке. Хотелось сказать пару ласковых, выплеснуть всё отвращение к такому экземпляру как он, но Волкова, пересилив себя, лишь сжала кулаки и промолчала.       Кабинет, в который её ввели, был невелик. Серые, давящие стены, маленький письменный стол у окна, которое было затянуто сплошными железными решетками, и, наконец, седовласый мужчина с хмурым, будто высеченным из камня, лицом. Его карие глаза, сканером прошлись по ней с головы до ног, и тогда она поняла — это была лишь профессиональная привычка, умение считывать человека с порога, с первого взгляда. В его руках покоилась папка, в которую он то и дело погружался, задумчиво рассекая её содержимое. Наверняка, её личное дело. Сколько же информации они смогли собрать в столь сжатый срок? Там были не жалкие листы, а целая толщина с мизинец. Неужели они даже подсчитывали, сколько раз она на дню ходила в уборную?       Мужчина не удостоил её представлением. Он отбросил папку на стол, завел руки за спину. Его густые, кустистые усы касались кончика носа, и он часто морщил его. Юная особа была готова ко всему, но только не к вопросу, что, словно пуля, прилетела прямо в лоб: — Если человеку приходится выбирать между правдой и выживанием — что важнее?       Шерстяной шарф, проклятый, раздражающе колол нежную шею, заставляя светлоглазую незамедлительно оттянуть его в сторону. — Смотря для кого.       Мужчина, к её изумлению, улыбнулся. Лида не верила собственным глазам, несколько раз нелепо моргая, слегка тряся головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Богатый, бархатный баритон, эхом отскакивая от серых стен, вновь произнес: — Товарищ Волкова… с завтрашнего дня начинается ваша подготовка. Инструктор будет назначен позже, а сейчас мы обсудим цену вашего героизма для Союза.       Лидии никогда прежде не доводилось испытывать столь острого страха, смешанного с тошнотворной пустотой внутри.