Дуэлянты

— Со всем уважением к вам, герр полковник… но я не эскорт, — Лидия переступила с ноги на ногу, незаметно перенося вес тела на левую стопу. — Мне нужно выступать и дальше, продолжая очаровывать ваших бравых солдат. — Туфли безжалостно сдавливали пальцы, превращая каждую лишнюю минуту на ногах в маленькую пытку. Сейчас ей хотелось только одного: наконец опуститься на стул, обхватить ладонями запотевший стакан и одним долгим глотком осушить его до дна. Как назло, мимо неспешно прошёл Жерар с подносом, на котором покачивался высокий стакан с прохладной водой. Капли конденсата медленно стекали по прозрачным стенкам, вызывая почти физическую жажду.       Холодные глаза мужчины неторопливо скользнули по точёной фигуре певицы. Он не любовался — оценивал. Разбирал её на детали, раскладывая по полочкам каждое движение, каждый вдох, каждую букву, сорвавшуюся с этих притягательных губ. Штандартенфюрер замечал всё. Как она инстинктивно перенесла вес на левую ногу — неудобная обувь, бедное дитя. Как упорно избегала его взгляда, цепляясь глазами за столы, лица официантов, блеск столового серебра, за что угодно, лишь бы не столкнуться с его ледяными глазами, проникавшими глубже кожи, глубже мыслей.       Немец слушал её, открыто игнорируя министра и его переводчицу. Они перестали существовать. Женский смех, густые басы офицеров, звон бокалов, музыка, шорох платьев — всё растворилось, превратившись в едва различимый шум, не заслуживающий внимания. Осталась только она. Советская шпионка, ещё не знавшая, насколько внимательно её уже читают.       Музыканты продолжали играть спокойную джазовую мелодию. Контрабас лениво перекатывал густые ноты, пианист мягко перебирал клавиши, а саксофон растягивал последние звуки, укутывая ресторан обманчивым ощущением безмятежности. Воздух был пропитан ароматом дорогих сигар, крепкого алкоголя и парфюма. За соседними столиками офицеры смеялись, спорили, поднимали тосты, не подозревая, что самая опасная партия этого вечера разыгрывается не за картами и не на штабных картах. — Бросьте, мадемуазель Моро, — уголки его губ едва заметно дрогнули, складываясь в обезоруживающую улыбку. — Эскорту полагается плата. Боже правый… я лишь предложил вам приятную компанию на вечер, где вы сможете пустить в ход всё своё обаяние в перерывах между выступлениями. — Ланда картинно вскинул руки, изображая искреннее недоумение, затем неспешно приблизился к столику. Его ладонь легла на спинку свободного стула, и тот с тихим скрипом отъехал назад. Полковник поставил его рядом с местом певицы, не оставляя ни малейших сомнений: приглашение уже превратилось в решение.       Элен впилась в него тяжёлым взглядом, в котором легко угадывалось желание вцепиться в противника не словами, а зубами. Отступать было поздно. Словесной дуэли избежать не удастся, а уступать первую кровь она не собиралась. — Если вы настаиваете… — Моро понизила голос до едва различимого шёпота, обращаясь только к нему. Она слегка приподняла край длинного платья и медленно опустилась на стул. Расшатанные ножки жалобно заскрипели, вторя напряжению, которое с каждой секундой всё сильнее сжимало её изнутри.       Полковник без лишних усилий придвинул стул ближе к столу, будто не ощутил её веса. Затем его пальцы неспешно коснулись густых рыжих локонов. Шершавые подушечки скользнули вдоль волос, аккуратно убирая их на одно плечо, и невзначай задели открытую кожу шеи. Для любого постороннего это выглядело жестом безупречно воспитанного кавалера. Для Волковой — почти клеймом. Одним коротким движением он дал понять всему залу: на этот вечер певица принадлежит его обществу. И зал это понял.       Йозеф лишь растянул губы в колкой усмешке, медленно изучая лицо девушки чёрными, внимательными глазами. Его переводчица выглядела заметно напряжённее; в её взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие, быстро спрятанное за привычной маской безразличия.       Ланда окончательно убрал тяжёлую копну волос ей за спину и наклонился чуть ближе. Он вдохнул её запах неторопливо, с тем же исследовательским интересом, с каким изучал человеческие привычки, интонации и ложь. Девушка не шелохнулась. Только дыхание стало глубже, едва ощутимо сбившись с прежнего ритма. Настолько незаметно, что никто вокруг не обратил бы на это внимания. Никто, кроме самого Ганса. — Жасмин… — хрипловатый голос коснулся слуха Лидии мягкой вибрацией. — Моя матушка очень любила духи с этим ароматом. — Мужчина наконец отступил на шаг, занимая место по левую руку от певицы. Неторопливо отодвинув предназначенный для себя стул, он опустился на него с той непринуждённостью, которая свойственна людям, привыкшим чувствовать себя хозяевами любого помещения. Нога легла на ногу, ладони свободно устроились на подлокотниках, а взгляд на мгновение утратил свою привычную цепкость. — Хотя больше всего мне запомнилось, как она заваривала чай из лепестков жасмина, — тихо продолжил штандартенфюрер, медленно прикрывая веки. На лице промелькнуло что-то почти неуловимое, едва различимый отпечаток памяти, давно погребённой под годами войны. — Я возвращался домой, а на столе меня уже ждала чашка горячего чая. Весь дом был пропитан этим ароматом… Он проникал в шторы, в деревянную мебель, в одежду. Стоило открыть дверь, и я уже знал, что мать дома. — Он выдержал короткую паузу, вновь открывая глаза и возвращаясь в настоящее. — А вы любите такой чай, мадемуазель Моро?       Она едва заметно приоткрыла губы, не торопясь с ответом. Опустив взгляд, Элен несколько секунд изучала собственные руки, сцепленные в крепкий замок. Кончики пальцев побелели от напряжения, хотя лицо продолжало хранить безмятежность. Ей потребовалось лишь мгновение, чтобы вновь поднять голову и встретиться с мужчиной взглядом. — Я всё же предпочитаю кофе, — мягко произнесла она, позволяя тёплой улыбке коснуться своих губ. В такие минуты ей неизменно хотелось верить, что по другую сторону войны тоже существовала жизнь. Что и эти люди когда-то были детьми, возвращавшимися домой после долгих прогулок, слышали материнский смех, чувствовали запах свежей выпечки, прятались от дождя под крышей родного дома. На одно короткое мгновение враг переставал быть врагом и превращался в человека. Однако эта мысль прожила недолго. Где-то глубоко внутри что-то сухо щёлкнуло, безжалостно возвращая её к действительности. Перед ней сидел не сын, вспоминающий мать, а человек, чьё имя произносили шёпотом и с опаской. Человек, который мог с той же лёгкостью, с какой рассказывал о жасминовом чае, подписать чей-нибудь смертный приговор. — Ваша матушка была парфюмером? — спросила Элен, сохраняя в голосе искреннее любопытство, хотя в действительности её интересовал совсем другой вопрос: где заканчиваются воспоминания немца и начинается очередная партия, в которой каждый неверный ответ стоит слишком дорого.       Ланда внезапно хищно сощурился и медленно подался вперёд. Не спрашивая разрешения, он положил локти на стол, отчего безупречно выглаженная белая скатерть собралась мягкими волнами. Светлая прядь, выбившаяся из аккуратной укладки, упала ему на лоб, касаясь тонкой морщины, пролегавшей между бровями.       Волнение накрыло Лидию Алексеевну с головы до ног, холодной змеёй скользнув вдоль позвоночника. Полковник не просто смотрел — препарировал её взглядом, осторожно, методично, слой за слоем пытаясь добраться до самого дна души, найти там едва уловимое движение, которое объяснило бы внезапно прозвучавший вопрос. Для офицера случайностей не существовало. Каждое слово произносилось с намерением, каждое молчание имело цену. Абсурд происходящего достиг той опасной черты, где переставал казаться абсурдом и превращался в игру, правила которой знали далеко не все участники. — Скорее, она была обыкновенной женщиной, поглощённой домашними заботами, — наконец ответил он, не отводя от неё взгляда. — Она любила собирать травы. Удивительное занятие, если задуматься. Для одного человека поле — это всего лишь поле. Для другого — целая аптека. Всё зависит лишь от того, кто смотрит и что именно способен увидеть. — На его губах появилась едва заметная улыбка. — Полагаю, именно поэтому я всегда испытывал уважение к наблюдательным людям. Он сделал короткую паузу. Не театральную — выверенную. Такую, которая заставляет собеседника продолжить разговор ещё до того, как ему задали следующий вопрос. — А вы, мадемуазель Моро? Кем были вы до того, как жизнь привела вас сюда? — Ланда выпрямился, и плотная ткань безупречно сидевшего мундира натянулась на широких плечах. — На сцене вы производите впечатление женщины, для которой публика — естественная среда обитания. Вы двигаетесь слишком уверенно, слишком точно рассчитываете интонации, слишком хорошо понимаете, когда нужно улыбнуться, а когда сделать паузу. Этому учатся годами. Или… приобретают совсем в другом месте. — Его улыбка стала шире, но глаза оставались холодными. — Впрочем, я вполне могу ошибаться. Люди вообще удивительно редко оказываются теми, за кого себя выдают. Даже перед самими собой. И всё же мне всегда было любопытно, какие дороги приводят человека именно туда, где он однажды оказывается. Особенно если эта дорога проходит через войну. — Мужчина откинулся на спинку стула, после же продолжил: — Милая, расслабьтесь! Я уверен, что ваша юность не была прожита зазря, и вы были лучшей ученицей театральной школы!       «Разумеется, театральной школы… Чёртова нацистская морда. Продолжай. Толкай меня дальше по острию ножа».       Элен улыбнулась, позволяя длинным ресницам медленно взметнуться вверх. Улыбка получилась безукоризненной — именно такой, какой её ожидали увидеть. Краем глаза девушка ощущала на себе тяжёлый взгляд министра. Тот уже несколько минут беззастенчиво изучал её, и это внимание начинало раздражать почти так же сильно, как общество полковника. Сколько ещё ей предстояло просидеть за одним столом с этими исчадиями ада? Когда наконец мадам Пети вспомнит о своей певице и, всплеснув руками, попросит исполнить для гостей ещё одну композицию? Тревога медленно сжимала грудную клетку. Каждая следующая секунда превращалась в осторожный шаг по тонкому льду: одно неверное движение — и ледяная вода сомкнётся над головой, не оставив ни единого шанса выбраться наружу. До ломоты хотелось ощутить на языке терпкий привкус шампанского, позволить напряжению раствориться вместе с пузырьками, перестать рассчитывать каждое слово и сделать то, чего требовало сердце. А сердце, вопреки здравому смыслу, мечтало лишь об одном — с ледяным спокойствием выплеснуть содержимое бокала прямо в лицо Гансу. Однако здравый смысл всё ещё одерживал верх. Лидия заставила себя расслабить плечи, хотя затёкшие руки неприятно покалывали от неподвижности, а спина болезненно ныла. В этот момент к столику несмело приблизилась невысокая официантка с огромными голубыми глазами. Девушка держала поднос обеими руками так крепко, что костяшки пальцев побелели. Было видно: обслуживать именно этот столик ей хотелось меньше всего на свете. — Будьте любезны, штрудель, — негромко произнёс полковник, слегка приподнимая голову. Его улыбка не исчезла ни на мгновение. — И сливки. Непременно свежие. — Он выдержал короткую паузу и перевёл взгляд на певицу. — А для нашей очаровательной мадемуазель Моро… бокал шампанского. Полагаю, хорошее выступление заслуживает достойного вознаграждения. Рыжеволосая незаметно прикусила внутреннюю сторону щеки, ощущая на языке лёгкий солоноватый привкус крови, после чего мягко покачала головой. — Вы очень любезны, герр полковник, — произнесла она с вежливостью. — Однако я вынуждена отказаться. Мадам Пети весьма строга в подобных вопросах. Она не позволяет артистам употреблять алкоголь до окончания вечера, и, боюсь, мне не хотелось бы злоупотреблять её доверием. Ланда тихо усмехнулся, переплетая пальцы перед собой. — Какая редкая добродетель — дисциплина. Особенно среди людей искусства. — Его взгляд задержался на её лице ещё на несколько мгновений. — Однако, смею предположить, ваша уважаемая мадам Пети не станет возражать, если узнает, что бокал предложил именно я. В конце концов, правила существуют не только для того, чтобы им подчиняться. Иногда они созданы для того, чтобы достойный человек сделал исключение. Так вы всё же поведаете нам историю своей жизни? — на губах полковника медленно расползлась улыбка, больше напоминавшая звериный оскал. Волкова невольно задержала на нём взгляд, с плохо скрываемым отвращением отметив неровный нижний ряд зубов. — Мы… — он плавно поднял правую руку и неторопливо очертил в воздухе широкий круг, охватывая всех сидевших за столом, — будем слушать с величайшим интересом. Уверен, столь очаровательная мадемуазель не могла прожить заурядную жизнь.       За их спинами ресторан жил своей жизнью. Музыканты сменили размеренную мелодию на более живую, и гости с готовностью подхватили её ритм. Пары закружились в танце, женщины, придерживая края длинных платьев, с изящной лёгкостью склонялись в реверансах, а мужчины, расправив плечи под идеально выглаженными кителями, уверенно принимали их ладони, улыбаясь так широко, что война на несколько минут переставала существовать. Смех, табачный дым, терпкий аромат шампанского — всё смешалось в один шумный поток, где каждый отчаянно цеплялся за возможность забыть о том, что творилось за стенами ресторана. И только их столик выпадал из общего праздника. Он больше походил на поминальную трапезу, где провожали не человека, а последние остатки самообладания певицы. Впрочем, следовало признать: бесконечные занятия с Прохоровым не прошли даром. Советская шпионка держалась изумительно. Каждая улыбка, каждый вздох, каждый взгляд были выверены до мелочей. Стоило ей позволить себе одну-единственную ошибку, один необдуманный выпад, и немец мгновенно вцепился бы в неё, продолжив неторопливо, с присущим ему наслаждением вбивать последние гвозди в крышку гроба легенды, которую Элен так старательно выстраивала. А штандартенфюрер не торопился. Он продолжал изучать её с тем же терпением, с каким опытный охотник наблюдает за раненым зверем, заранее зная, что добыча всё равно никуда не уйдёт. Его светлые глаза медленно скользнули от рыжих бровей ниже, задержались на тонкой линии ключиц, затем остановились на едва заметно пульсировавшей жилке у основания лебединой шеи. Сердце Лидии билось всё быстрее. Кровь прилила к лицу, окрашивая прежде бледные щёки лёгким румянцем. Пришлось воспользоваться этим предательством собственного тела и превратить его в часть спектакля, изобразив смущение. Ганс едва заметно усмехнулся и наконец отвёл взгляд, не желая раньше времени спугнуть свою жертву. Он шумно выдохнул через нос, опуская ладони на бёдра и машинально сжимая плотную ткань брюк кончиками пальцев. — Вас интересует моё детство, герр полковник? — учтиво осведомилась рыжеволосая, осторожно обхватывая длинными пальцами тонкую ножку бокала. — Признаться, я польщена. Обычно подобные вопросы задают значительно позже, когда общество успевает наскучить друг другу. — На её губах появилась лёгкая улыбка. — Или же… в комнате для допросов. Там, как мне кажется, разговоры о прошлом приобретают особую откровенность. — Она неспешно поднесла бокал к лицу, наблюдая, как золотистое шампанское играет россыпью крошечных пузырьков. Несколько из них лопнули у самой кромки стекла, оставив на кончике носа едва ощутимую прохладу. Именно в этот момент Ланда ненадолго повернул голову к успевшему заскучать Геббельсу, и Лидия воспользовалась короткой передышкой. Её взгляд быстро скользнул поверх чужих плеч, отыскивая в толпе тёмноволосого официанта. Жерар двигался между столиками с привычной расторопностью, однако сегодня его походка утратила лёгкость. Плечи были напряжены, голова чуть опущена, а лицо приобрело ту усталую обречённость, которая появляется у людей, вынужденных прислуживать тем, кого они всей душой ненавидят. — Ваше общество едва ли сможет кому-либо наскучить, мадемуазель, — негромко произнёс полковник, беря в руку серебряную вилку и неторопливо разламывая её зубцами хрустящую корочку яблочного штруделя. Тонкие слои теста с тихим шелестом осыпались на тарелку. — Однако со словами следует обращаться осторожнее. Они обладают неприятным свойством… сбываться. — Он медленно облизнул губы, после чего исподлобья посмотрел на Моро. Глубокий, чуть хрипловатый баритон, сопровождаемый размеренным пережёвыванием десерта, вызывал у Волковой новый приступ тошноты. Он говорил так спокойно, с такой будничной вежливостью, что угроза, спрятанная между строк, становилась ещё ощутимее.       «Он что-то знает»…       Мысль вспыхнула мгновенно и тут же пронеслась по сознанию ледяным сквозняком. Сердце болезненно сжалось, однако ни один мускул на лице не дрогнул. — Не смею даже предполагать, что именно вы имеете в виду, герр полковник, — с безукоризненной учтивостью ответила девушка, плавно опуская бокал на дубовый стол, укрытый белоснежной скатертью. Она задумчиво подняла серо-зелёные глаза к расписному потолку, задержав взгляд на причудливых золотистых завитках, точно перебирала в памяти страницы собственной жизни, решая, с какой начать рассказ. — Я была единственным и, смею надеяться, долгожданным ребёнком в семье. Родители редко в чём-либо мне отказывали. Всё самое красивое, самое изящное неизменно оказывалось рядом. — На её губах появилась мягкая, почти ностальгическая улыбка. — Мой отец был виноделом и держал небольшую лавку. Мама же шила платья. Думаю, она занималась этим не столько ради заработка, сколько из любви к хорошим тканям, тонкой работе и женщинам, которые, надевая новое платье, хотя бы ненадолго забывали о своих заботах. — Как занимательно… — протянул офицер, промокнув уголки губ идеально сложенным белоснежным платком. Между его бровями на мгновение залегла глубокая складка — короткая тень размышления, быстро исчезнувшая за привычной маской любезности. — И на какой же улице располагалась лавка вашего отца? Вопрос прозвучал легко, почти праздно. Именно это и настораживало больше всего. — На улице Мерсьер, — без запинки ответила певица, ненадолго переведя взгляд на министра, будто пыталась убедиться, что разговор по-прежнему остаётся обычной светской беседой. — Лавка была совсем небольшой. Туристы заходили редко, зато соседи знали моего отца по имени. Некоторые приходили не столько за вином, сколько поговорить. Он умел слушать людей не хуже, чем выбирать урожай. — Элен вновь поднесла бокал к губам и сделала небольшой глоток шампанского. — Отец часто повторял, что хорошее вино следует продавать человеку, а не его кошельку. Если бутылка нашла своего хозяина, значит, она уже не может стоить слишком дорого.       Ланда едва заметно кивнул, продолжая есть штрудель. Он неторопливо набрал ложкой густые сливки и с педантичной аккуратностью распределил их по румяной корочке, уделяя десерту почти столько же внимания, сколько и рассказу собеседницы. — Любопытная философия, — произнёс он после короткой паузы. — Скажите, мадемуазель… если ваш отец был виноделом, какое вино он открывал на Рождество?       Этот интерес к её прошлому начинал раздражать Лидию. Не потому, что история была выдумана. Напротив — именно поэтому. Легенду она знала наизусть, но никогда прежде не была вынуждена жить ею так подробно, отвечая на вопросы человека, который, казалось, умел почувствовать ложь раньше, чем она успевала сорваться с языка. — Не самое дорогое, — ответила она, выдержав ровно столько времени, сколько требуется человеку, чтобы вспомнить тёплый семейный вечер. — Отец терпеть не мог привычку открывать лучшие бутылки только потому, что так велит календарь. Он говорил: «Великое вино не любит расписаний. Его следует пить тогда, когда человек по-настоящему счастлив». Поэтому на Рождество у нас чаще всего появлялся простой Божоле. Зато в день рождения мамы он неизменно доставал бутылку старого Кот-Роти, которую берёг почти целый год. Он утверждал, что некоторые праздники становятся особенными не благодаря вину, а благодаря человеку, с которым его разделяешь. — Стало быть, родители вас очень любили и берегли, — светлые глаза полковника на мгновение сверкнули оттенком нарочитого разочарования. Он с явной неохотой отвёл взгляд от блюдца, где оставался почти съеденный штрудель, неторопливо сложил руки перед собой и, глубоко вздохнув, произнёс с натянутой вежливостью: — Однако меня куда больше интересует другое. Каким образом столь юная мадемуазель приобрела такую преданность музыке? Подобная любовь редко рождается сама по себе.       «А меня куда больше интересует, с каким выражением лица ты будешь смотреть на вилку, торчащую в твоей ладони».       Моро, отравленная подступавшим приступом неврастении, медленно развела руками. Одной она собрала рассыпавшиеся по плечам огненные локоны, другой осторожно расправила едва заметную складку на платье, идеально облегавшем фигуру. Движение вышло почти машинальным, однако Ланда тут же уловил в нём совсем иной смысл. Он решил, что девушка колеблется, не желая продолжать рассказ, который сам же так настойчиво вытягивал наружу. Элен слегка поджала губы, позволяя своему лицу выразить деликатную неловкость, вызванную слишком личным вопросом. — Музыка появилась в моей жизни раньше, чем я успела это понять, — тихо ответила она, на мгновение опустив глаза. — В детстве я пела матери перед сном, а позднее начала выступать на школьных праздниках. Сначала это было развлечением, потом привычкой, а после — единственным местом, где я чувствовала себя по-настоящему свободной. — Её взгляд невольно скользнул в сторону Йозефа, о чём-то тихо переговаривавшегося со своей переводчицей. От света тяжёлых люстр их лица то вспыхивали позолоченными бликами, то вновь скрывались в мягкой полутьме. — Если же говорить о голосе… его хрипота появилась значительно позже. Курение оказалось привычкой куда более настойчивой, чем здравый смысл. — На губах девушки появилась грустная улыбка. — После смерти родителей мне пришлось долго искать работу. Я стучалась в одну дверь за другой, соглашаясь почти на любую плату. Иногда человеку приходится выбирать не между хорошим и плохим, а между плохим и ещё худшим. Тогда собственные привычки перестают казаться такой уж большой проблемой.       Полковник понимающе кивнул. Его улыбка стала едва заметной, слишком скупой. Он подпёр подбородок кулаком и вновь погрузился в изучение своей собеседницы. Длинные пальцы другой руки лениво отбивали по столу нестройный ритм, который глухо тонул в ткани белоснежной скатерти, кое-где успевшей помяться. Будь хозяйка ресторана сейчас рядом, её непременно передёрнуло бы от подобной небрежности. Мадам Пети считала, что за столом каждая мелочь должна быть подчинена этикету, и едва ли сделала бы исключение даже для любимца самого фюрера. Лидия почти отчётливо представила, как пожилая француженка с присущей ей горячностью начинает отчитывать немецкого полковника за испорченные манеры. Эта мысль неожиданно согрела её сильнее любого шампанского. — Краткость — сестра таланта, — лениво произнёс Ланда, наконец убирая кулак от лица. На коже ещё оставались бледно-розовые следы от костяшек пальцев. — Удивительная вещь… Эта фраза неизменно принадлежит людям искусства, однако сами они редко позволяют себе следовать ей. Актрисы, певицы, писатели — все начинают рассказ с уверением, что будут кратки, а заканчивают лишь тогда, когда слушатель уже успевает прожить маленькую жизнь. — Он выдержал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Моро. — Вы же поступаете наоборот. Отвечаете точно, аккуратно, не оставляя ни одного лишнего слова. Это восхищает… и одновременно вызывает любопытство. Человек либо бережёт своё прошлое, либо тщательно выбирает, какую его часть позволить увидеть другим. И, признаться, я до сих пор не решил, какой из этих вариантов относится к вам. — Как вам будет угодно, герр полковник, так и решайте, — более не скрывая неприязни к своему собеседнику, произнесла девушка. Разгорячённые кончики пальцев сомкнулись на тонкой ножке бокала. Она собиралась сделать лишь небольшой глоток, только чтобы смочить пересохшее горло, однако шампанское неожиданно исчезло до последней капли. Жидкость обожгла язык, приятно ударила в голову и растеклась по телу лёгким теплом. Не торопясь проглатывать напиток, Лидия чуть отвела руку в сторону и, глядя сквозь выгнутую стенку бокала, остановилась на искажённом стеклом лице офицера. Его черты расплывались, вытягивались, теряли привычную правильность, превращаясь почти в карикатуру. На удивление, Ганс не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Всё та же лёгкая, почти заигрывающая улыбка человека, искренне очарованного обществом красивой женщины, продолжала покоиться на его губах. Только Волкова уже не могла понять, что именно удерживало её рядом с ним: она сама или бесчисленные белые пятна в её тщательно выстроенной легенде, которые он с маниакальным терпением пытался заполнить. — Прошу меня простить, но мне необходимо подготовиться к следующему выступлению. — Алкоголь, ударивший в голову с быстротой винтовочной пули, медленно ослаблял поводья рассудка. Ещё несколько минут рядом с этим человеком — и она рисковала сорваться. Не на крик. Не на оскорбления. На смех. Громкий, нервный, совершенно неуместный смех, после которого дороги назад уже не существовало.       Ланда не стал её удерживать. На этот раз. Он лишь едва заметно склонил голову, молча позволяя мадемуазель подняться из-за стола. Впереди его ожидала не менее занимательная беседа с рейхсминистром, общество которого была вынуждена терпеть женщина, известная окружающим лишь как очередная любовница влиятельного человека. Однако внимание полковника осталось вовсе не за этим столом. Его взгляд, холодный и неподвижный, продолжал сопровождать удалявшуюся фигуру певицы. Светлые глаза внимательно следили за каждым её шагом, каждым движением плеч, за тем, как рыжие волосы плавно покачивались в такт походке. Между его бровями легла глубокая складка. Он почти испытывал удовлетворение, замечая то плохо скрытое отвращение, которое девушка питала ко всякому человеку в военной форме. Личные причины? Или нечто куда более любопытное? Ответа у него не было, а отсутствие ответа Ганс переносил хуже всего. Любопытство медленно сжимало горло крепче удавки. Оно проникало в мысли, вытесняло всё остальное, превращаясь в навязчивую идею. Он уже испытывал это чувство однажды — много лет назад, получив своё первое серьёзное дело. Тогда никто не рассчитывал, что молодой офицер сумеет распутать его меньше чем за сутки. С тех пор неразгаданные люди стали для него куда притягательнее неразгаданных преступлений. И мадемуазель Моро постепенно превращалась именно в такого человека. К несчастью, обстоятельства вмешались в его планы. Уже следующим утром дела требовали его присутствия в Берлине, вынуждая на время оставить эту партию незавершённой. Впрочем, полковник умел ждать. Хороший охотник никогда не бросается за добычей с первой минуты. Он терпеливо наблюдает, изучает повадки, позволяет жертве поверить в собственную безопасность. Пусть певчая птица ещё расправляет крылья, наслаждается музыкой, светом лампы и обманчивым вкусом свободы. Рано или поздно клетка всё равно захлопнется. И тогда останется лишь узнать, насколько красиво она умеет петь, когда перестаёт видеть небо. — Was hat sie nur so sehr an sich, dass sie Sie derart in ihren Bann gezogen hat? Sie scheinen ja ganz vergessen zu haben, dass auch noch andere Menschen an diesem Tisch sitzen. — Господин министр пребывал в крайне весёлом настроении, сверля полковника взглядом своих глаз-угольков. — Eine Frau… lediglich eine auf ihre eigene Art interessante Persönlichkeit. — Не размышляя над ответом, Ланда одарил мужчину и женщину лёгкой улыбкой.       Франческа — именно так звали переводчицу Геббельса, наделённую почти дьявольской красотой, — издала тихий, скрипучий смешок и тут же прикрыла губы ладонью, пряча за этим жестом куда больше, чем простую усмешку. Лишь одному Творцу были известны истинные чувства женщины. Полные затаённой скорби глаза проводили певицу до тех пор, пока её стройный силуэт не растворился среди кружащихся в танце пар. Мужчины во всём мире были одинаковыми. Франческе хватало одного взгляда в бездну расширенных зрачков офицера, чтобы безошибочно различить там древний, почти животный голод — желание завладеть чужой душой, сорвать с неё невинность, присвоить себе всё, что ещё оставалось чистым. Жалела ли она саму себя? Жалела ли тело, вынужденное из ночи в ночь терпеть прикосновения ненавистных губ, оставлявших на коже липкое чувство омерзения? Женщина не знала ответа. Всё происходило по одной, до жестокости простой причине — она хотела жить. Жить любой ценой, а не однажды оказаться сброшенной в бурлящую реку, наблюдая уже бесплотным призраком за тем, как течение уносит её обескровленное тело.       Тем временем Элен всё глубже уходила в недра ресторана, с лёгкостью лавируя между широкими спинами солдат. Острый слух цеплялся за каждое случайно брошенное слово: названия улиц, фамилии, цифры, количество людей, время встречи. Каждая мелочь занимала своё место в идеально выстроенной памяти, чтобы уже завтра оказаться на листе бумаги и перекочевать в руки связного. Живые серо-зелёные глаза быстро скользили по лицам и фигурам посетителей, выискивая официанта в светлой рубашке. Вероятнее всего, Жерар воспользовался короткой передышкой: гости уже насытились, бокалы наполнялись всё реже, а значит, у измученного официанта появилась возможность ненадолго выйти наружу. Мысль о том, что и она сейчас могла стоять рядом с ним, вымаливая у старого знакомого одну-единственную французскую сигарету, назойливо крутилась в голове. Моро бесшумно проскользнула между двумя беседующими солдатами. Те мгновенно оживились при виде певицы и уже собирались задержать её ради очередной бессмысленной светской болтовни, но девушка лишь подарила им дежурную улыбку, не терпящую возражений, сослалась на желание подышать свежим воздухом и, не замедляя шага, исчезла за дверью прежде, чем кто-либо успел настоять.       Холодный ветер лениво прокатился по узкому переулку, заставив пламя газового фонаря тревожно дрогнуть. Ночной Париж медленно погружался в вязкую тишину, нарушаемую лишь далёким гулом музыки из ресторана да едва различимым стрекотанием сверчков, упрямо напоминавших, что жизнь продолжает идти даже там, где её ежедневно душит война. Лида успела сделать лишь один глубокий вдох, наслаждаясь прохладой, как на повороте с размаху налетела на чью-то высокую фигуру. Плечо болезненно ударилось о чужую грудь, дыхание на мгновение перехватило, а ладонь сама собой упёрлась в плотную ткань тёмного кителя. Девушка недовольно поморщилась, растирая ушибленное место, подняла дезориентированный взгляд вверх и раздражённо процедила: — Ты решил вырасти прямо у выхода из ресторана?       Ответ последовал не сразу. Где-то над её головой тихо щёлкнула зажигалка. Крохотное пламя на одно короткое мгновение выхватило из темноты мужской подбородок с чёткой линией скул, тонкие губы и зажатый между ними кончик сигареты, после чего вновь уступило место ночному мраку.       Луна, укутанная тяжёлым одеялом свинцовых туч, источала лишь тусклое серое сияние, погружая парижские переулки в густую, почти осязаемую темноту. Почему-то сердце болезненно ухнуло вниз, отдаваясь глухим ударом где-то под рёбрами.       Инстинкты, не раз спасавшие советскую разведчицу, тревожно зашевелились, заставляя каждую мышцу незаметно напрячься. Что-то в этом человеке было не так. Неестественно спокойно. Слишком уверенно. — Какое очаровательное приветствие, — низкий голос прозвучал почти лениво, с той неторопливостью, за которой обычно скрывалось превосходство. — А я уже было решил, что француженки сначала улыбаются.       Элен резко отдёрнула ладонь, точно прикоснулась к раскалённому металлу. Кончики пальцев неприятно закололо тысячами крошечных игл. Нет… Не тот голос. И не тот человек. Немецкий акцент прозвучал слишком отчётливо, слишком чисто, чтобы его можно было принять за случайность. — А я уже было решила, что мужчины умеют отходить в сторону, — невозмутимо ответила рыжеволосая, медленно прищурившись в тщетной попытке рассмотреть лицо незнакомца. — Умеют, — последовал спокойный ответ. Мужчина едва заметно наклонил голову. — Но тогда вы не оказались бы настолько близко. Певица недовольно свела брови, подставляя лицо прохладному дуновению ночного ветра. Воздух приятно коснулся разгорячённых щёк, скользнул по густо накрашенным ресницам и задержался на припухших губах, постепенно остужая вспыхнувшее раздражение. — Это прозвучало как очень дешёвый комплимент. — Неужели? — уголок его губ приподнялся. Незнакомец выпустил в сторону густой клуб едкого табачного дыма, позволив ему медленно раствориться в ночном воздухе. — Тогда, боюсь, вам слишком редко делают действительно хорошие. В его голосе не было ни капли смущения — только насмешка, тонкая, почти невидимая, и опасное удовольствие от этой словесной дуэли. Он неторопливо переступил с ноги на ногу, разминая затёкшие конечности после долгой прогулки по булыжной мостовой, и продолжил молча наблюдать за девушкой, не торопясь раскрывать ни своё лицо, ни собственные намерения. Элен коротко усмехнулась, складывая руки на груди и не сводя взгляда с незнакомца. Она упрямо пыталась разглядеть его лицо, но темнота оставалась верной союзницей мужчины, скрывая черты за густой пеленой ночи. Лишь едва тлеющий кончик сигареты время от времени вспыхивал алым огоньком, выдавая его присутствие. — Или вы слишком часто произносите подобные слова, — парировала девушка, сдувая с лица непослушную прядь медных волос, назойливо щекотавшую кончик носа. — Только когда появляется достойная публика. — Он ответил спокойно, без тени пошлости или дешёвого заигрывания. Именно это раздражало сильнее всего. Каждая его фраза звучала с обезоруживающей уверенностью человека, привыкшего говорить именно то, что думает, и не сомневаться в собственном праве делать это. — Вы всегда разговариваете с незнакомыми женщинами подобным образом? — с плохо скрываемым раздражением осведомилась певица, чувствуя, как последние крупицы терпения медленно ускользают. — Только если незнакомая женщина начинает знакомство ударом в грудь, — желчная усмешка скользнула по его губам, пока причудливые кольца табачного дыма лениво поднимались вверх, превращаясь между ними в плотную дымовую завесу. — Значит, сегодня вам просто повезло, — почти выплюнула каждое слово Элен, уже собираясь развернуться и вернуться в ресторан, где шум оркестра казался куда безопаснее этой странной беседы. — Напротив… — Мужчина сделал шаг вперёд. Совсем небольшой. Теперь между ними почти не осталось свободного пространства. Его дыхание мягко коснулось её лба, вынуждая девушку слегка приподнять голову. — Повезло, полагаю, именно мне. — Он чуть наклонился, с нескрываемым любопытством всматриваясь в лицо певицы, где на бледной коже всё отчётливее проступал предательский румянец.       Лида невольно вдохнула глубже. Запах дорогого табака переплетался с дорогим мужским парфюмом, рождая неожиданно сложный аромат. Морозная хвоя, терпкая лаванда, лёгкая древесная горечь… Она едва заметно прикрыла веки, стараясь уловить последнюю, ускользающую ноту, и почти сразу нашла её — выдержанный коньяк, настоянный на дубовых щепках, который незнакомец пил совсем недавно. Наблюдение оказалось настолько неожиданным, что девушка мысленно одёрнула себя. Привычка замечать подобные детали давно стала частью её ремесла. — Не торопитесь с выводами, — тихо произнесла она, почти шёпотом. Светлые глаза продолжали внимательно изучать его лицо, но густая темнота не позволяла различить ничего, кроме расплывчатого силуэта. Пальцы незаметно сильнее впились в собственные ладони. Лёгкая боль быстро отрезвила сознание, безжалостно разрушая картины, которые уставший разум уже успел позаимствовать из дешёвых французских романов. — Я никогда не тороплюсь, — с ленивым спокойствием ответил мужчина. — Предпочитаю наблюдать. Лукавая улыбка вновь коснулась его губ, однако он сразу спрятал её за ладонью, поднеся к лицу сигарету и сделав неторопливую затяжку. — За всеми? — заговорщически спросила девушка, ощущая, как с каждой минутой ночной воздух становился всё холоднее. Мужчина негромко рассмеялся. Смех прозвучал легко и удивительно искренне, однако именно он насторожил Элен сильнее прежнего. Она всё меньше понимала, чего добивается этот человек. — Нет. Только за красивыми женщинами. Очередное облачко дыма медленно скользнуло в её сторону, растворившись среди густых рыжих волос. Моро театрально закатила глаза, окончательно устав от комплиментов, которыми мужчины так охотно осыпали молодых девушек, принимая банальность за остроумие. — Как неоригинально. Признаться, я ожидала большего. — Это легко исправить, — с лёгкой усмешкой ответил незнакомец, перенося вес тела на левую ногу и чуть запрокидывая голову, чтобы табачный дым больше не касался лица певицы.       Элен бросила на него долгий взгляд исподлобья. Задерживаться рядом с этим человеком становилось опасно не потому, что он позволял себе дерзости, а потому, что его спокойствие начинало разрушать её собственное. Не сказав больше ни слова, девушка резко развернулась на тонком каблуке, толкнула тяжёлую дверь и пружинистой походкой скрылась в тёплом, наполненном музыкой и голосами ресторане, оставив незнакомца наедине с ночным Парижем и медленно тлеющей сигаретой.       К ней тут же подошла сама хозяйка ресторана, бесцеремонно подхватывая изнемождённую девушку под локоть и уводя подальше от любопытных глаз. Не хватало ещё, чтобы сегодняшний вечер завершился выговором сварливой француженки, чей тяжёлый взгляд прожигал ей спину всё то время, пока певица сидела за одним столом с полковником, министром и его любовницей. На округлом лице рыжеволосой появилась усталая улыбка, больше похожая на попытку скрыть раздражение, пока костлявые пальцы цепко тянули её всё дальше по длинному коридору. Здесь музыка превращалась в глухой гул, растворяясь за толстыми стенами, однако мадам Пети всё равно предпочла говорить почти шёпотом, точно опасаясь, что даже камень может донести её слова нужным ушам. — Если хоть кто-нибудь из этих господ пожалуется на твой острый язык, — она угрожающе ткнула длинным ногтем указательного пальца прямо в грудь Лидии, — можешь считать, что вылетишь отсюда быстрее той драной кошки, которую ты когда-то притащила к себе домой.       Волкова молча наблюдала, как при каждом слове изо рта женщины вылетали мелкие капли слюны, по счастливой случайности не достигая ни её лица, ни тёмного платья. Она сохраняла безупречно спокойное выражение лица, лишь едва заметно морщила кончик носа всякий раз, когда урожденная француженка с особым удовольствием раскатывала рычащую букву. Однако мысли Элен уже давно покинули этот коридор. Они вновь возвращались к недавнему столкновению у выхода из ресторана. Бархатный голос незнакомца, уверенная манера говорить, немецкий акцент, запах дорогого табака, смешанный с выдержанным коньяком и тонкими нотами хвои… Она почти насильно заставляла память работать, перебирая сотни лиц, десятки встреч, бесчисленное количество голосов, услышанных за последние годы. Безрезультатно. Этот человек не принадлежал ни одному из известных ей образов. Новое лицо всегда было опаснее старого. Незнакомец, которого невозможно вспомнить, способен оказаться кем угодно. Именно эта мысль неприятно холодила кровь. — Ты вообще меня слушаешь? — не унималась хозяйка ресторана, складывая руки под обвисшей грудью и бесцеремонно заглядывая девушке прямо в глаза. — Конечно, мадам. Будьте спокойны. Никто из тех, с кем я сегодня имела счастье побеседовать, не придёт к вам с жалобами. Даю слово, — ровно ответила Лидия, даже не изменившись в лице.       На иссохших губах мадам Пети появилась довольная улыбка. Женщина явно наслаждалась ощущением собственной власти над теми, кто работал под её крышей. Однако уже через мгновение привычная самодовольная маска сменилась показной озабоченностью. Она машинально поправила тяжёлое украшение на шее и, бросив быстрый взгляд в сторону зала, вновь понизила голос: — Последняя песня на сегодня. Потрудись хотя бы на этот раз не устраивать на сцене представление. Не дожидаясь ответа, хозяйка резко развернулась и растворилась среди немецких офицеров, солдат и их нарядно одетых спутниц, оставив после себя лишь тяжёлый запах терпких духов и неприятное ощущение, которое ещё долго не отпускало Элен.       Всё происходило настолько стремительно, что она и сама не успела понять, в какой момент вновь оказалась в центре небольшого оркестра. Музыка уже подхватила её, голос свободно разливался под сводами ресторана, обволакивая гостей густым бархатом мелодии, а тело плавно изгибалось в такт ритму, напоминая величественную королевскую кобру, знающую цену каждому своему движению. Ленивый взгляд неспешно скользил по лицам присутствующих, и почти каждый мужчина отвечал одинаково — жадно, не скрывая восхищения, очерчивая глазами фигуру, будто вылепленную рукой великого скульптора. Девушка намеренно избегала смотреть в первые ряды. Ей меньше всего хотелось вновь встретиться с ледяным взглядом Ланды и увидеть в нём собственное отражение. Однако невидимая петля всё туже стягивалась вокруг шеи, не позволяя спокойно вдохнуть. Она ощущала её почти физически — до болезненного давления под подбородком, до глухого хруста позвонков, существовавшего лишь в её воображении. То ли по прихоти судьбы, то ли по извечной человеческой слабости смотреть именно туда, куда смотреть не следует, Лидия всё же опустила взгляд ниже. Сердце пропустило удар. По правую руку Йозефа Геббельса сидел тот самый мужчина в чёрной форме, идеально подчёркивавшей широкие плечи и безупречную выправку. Сомнений не оставалось. Это был он. Всё внутри кричало об этом громче любой логики. Совсем молодой. Время ещё не успело припорошить виски сединой, а лицо не тронули глубокие морщины, которые война обычно оставляла даже на самых красивых людях. Волкова машинально задержала взгляд на блестящих петлицах, отмечая про себя, что незнакомец уже успел дослужиться до звания майора. Он сидел с непринуждённой уверенностью человека, привыкшего занимать лучшие места за любым столом, лениво покручивая в пальцах гранёный стакан с коньяком. В уголках его губ по-прежнему играла лёгкая улыбка. Стоило их взглядам встретиться, она стала только шире. Только вот он улыбался с искренним интересом, а Элен уже не могла скрыть ледяной волны страха, медленно поднимавшейся где-то изнутри.       Последний протяжный аккорд саксофона растаял под потолком ресторана, и зал разразился громкими аплодисментами. Лидия Алексеевна неглубоко поклонилась, поблагодарила публику мягкой улыбкой и несколькими тёплыми словами, после чего неторопливо направилась к ступеням, ведущим за сцену. Единственным её желанием было как можно скорее исчезнуть в тесной комнатке, затерянной в дальнем коридоре ресторана, где хотя бы на несколько минут можно было остаться наедине с собственными мыслями. Уже на последней ступеньке перед ней неожиданно возникла мужская рука. Галантно протянутая ладонь, ухоженные ногти, длинные сильные пальцы. Девушка медленно подняла взгляд и встретилась с серыми глазами майора. Он продолжал улыбаться — спокойно, почти дружелюбно, с тем опасным спокойствием, которое обычно скрывало гораздо больше, чем откровенная угроза. Его внимательный взгляд без спешки изучал её лицо, с которого уже успела отхлынуть кровь. — Признаться честно, не ожидал, что мадемуазель с таким острым языком способна так чарующе петь, — произнёс майор мягким, почти бархатным голосом. Не дождавшись ответного жеста, он сам осторожно обхватил её дрогнувшую ладонь, помогая сойти со ступеней. Элен негромко кашлянула, прочищая пересохшее горло. Собрав остатки самообладания, она подняла голову выше, окончательно убеждаясь, что даже высокие каблуки не позволяли сравняться с ним ростом. — Признаться, и я не ожидала, что тем нахальным незнакомцем у дверей окажется майор гестапо. Светловолосый заливисто рассмеялся, и его смех почти растворился в общем гуле ресторана, смешавшись со звоном бокалов, приглушённой музыкой и многоголосым гомоном гостей. Кожа под его прикосновением пылала и неприятно покалывала, отчаянно противясь чужой ладони. Моро осторожно попыталась высвободить руку, однако мужчина лишь едва заметно приподнял левую бровь, искренне не понимая, отчего девушка так отчаянно стремилась избавиться от его общества. — А вы и дальше продолжаете язвить, мадемуазель Моро, — с лёгкой хрипотцой произнёс ариец, нарочито выделяя её фамилию. Затем, точно вспомнив о приличиях, его лицо стало серьёзнее. — Простите. Я ведь так и не представился. Дитер Хельштром. Ваше имя, впрочем, мне уже известно. — У меня даже не возникало сомнений, герр штурмбаннфюрер. Такой человек, как вы, наверняка сначала узнаёт о собеседнике всё, что только возможно, и лишь потом решает заговорить. Разве не так? — Рыжеволосая нахмурилась. Между тонкими бровями пролегла едва заметная складка, а в светлых глазах вспыхнуло упрямое, почти вызывающее пламя. — Стало быть… вы считаете именно так? — с ленивым интересом уточнил он, наконец мягко направляя девушку вперёд. Это не было грубостью, скорее уверенным жестом человека, привыкшего вести разговор на своих условиях. — Куда вы меня ведёте? — не выдержала Элен, резко бросив вопрос и сильнее сжав его ладонь своими тонкими пальцами. На одно короткое мгновение ей почудилось, что майор удовлетворённо прикрыл глаза. Совсем ненадолго. Боль, которую она нарочно причинила, не вызвала у него раздражения — напротив, её хватка, кажется, лишь позабавила его. Хельштром вновь криво улыбнулся, задумчиво устремив взгляд куда-то вперёд. — Куда пожелаете. Хотя бы до вашей гримёрной. — Благодарю, но я вполне способна дойти самостоятельно, — сухо ответила Элен, больше не пытаясь скрыть неприязнь. Немец тяжело выдохнул, с нарочитой театральностью опустил уголки губ и виновато заглянул ей в глаза. На высоких скулах проступил едва уловимый румянец. То ли коньяк всё-таки успел ударить ему в голову, то ли происходящее искренне доставляло удовольствие. — Тогда не смею вас задерживать, мадемуазель Моро, — спокойно произнёс он и наконец отпустил её руку, напоследок чуть сильнее сжав пальцы, отчего костяшки побелели. — Желаю вам приятного вечера. Не сказав больше ни слова, майор легко развернулся на каблуках и уверенной походкой направился обратно к столу, где его уже ожидали высокопоставленные собеседники.       «Вот тебе и вечер… Ещё немного — и сыграла бы в ящик».       Пышные рыжие локоны были небрежно отброшены за спину, однако несколько влажных прядей прилипли к шее, неприятно натягивая фарфоровую кожу. Это прикосновение мгновенно вернуло в голову навязчивое видение: грубая верёвка всё туже обвивает шею, воздух становится густым и тяжёлым, а земля медленно уходит из-под ног. Девушка машинально провела ладонью по тонкой шее, стряхивая невидимое наваждение, и тихо выдохнула в раскрытую ладонь.       «Сегодня я точно не собираюсь висеть у всех на виду».       Она неторопливо двинулась дальше по коридору, и с каждым шагом шум ресторана становился всё глуше, пока окончательно не остался за тяжёлой дверью. Лишь тогда певица позволила себе остановиться. Дверь с глухим стуком закрылась за её спиной. Моро глубоко вдохнула, затем шумно выдохнула, запрокидывая голову и прикрывая налившиеся тяжестью веки. — Ещё один день закончен… Ты жива, Лида. Ты всё ещё дышишь, — едва слышно прошептала она на родном языке.