Глава 26. Отстранение

Министерство умело превращать предательство в бумагу быстрее, чем кровь успевала высохнуть на манжете. Гермиона поняла это в тот момент, когда Робардс ещё только закрывал первый внутренний протокол по Крамли, Гарри с Роном проверяли скомпрометированные каналы связи, Теодор сидел у дальнего окна с чашкой остывшего чая и бледным следом клятвенной реакции под воротом, а в дверь кабинета вошли трое из отдела внутреннего надзора. Не авроры. Это было хуже. Авроры хотя бы приходили за преступниками честно: с палочками, жёсткими лицами и прямой угрозой. Внутренний надзор приходил с папками, печатями, формальной вежливостью и тем выражением лица, с которым человек заранее решил, что будет называть насилие процедурой, пока все не устанут спорить. Старшая из троих, сухая ведьма с седыми волосами, собранными в гладкий узел, остановилась у стола Робардса и положила перед ним пергамент с фиолетовой печатью. — Гавейн, по распоряжению Временной комиссии по служебной этике и правовой чистоте расследований мы обязаны немедленно ограничить доступ мисс Грейнджер к делу №18/74-А. В комнате стало тихо. Не резко, не театрально. Так бывает в коридорах перед взрывом, когда люди ещё не знают, что именно сейчас рухнет, но воздух уже понял. Робардс даже не взял пергамент. — Мэйборн, если это шутка, она плохая даже по меркам нашего ведомства. — Это не шутка. — Тогда тем хуже. Гермиона медленно поднялась. — На каком основании? Мэйборн повернулась к ней. Лицо у неё было не злым. Гермиона почти предпочла бы злость. Злость можно было оспорить, вывести на поверхность, заставить ошибиться. Эта женщина смотрела так, будто уже упаковывала Гермиону в формулировку, и всё человеческое в ней было лишним для дела. — Превышение полномочий при уничтожении фондовой печати «Аурелии», несанкционированный доступ к закрытым чистокровным архивам, заключение ограниченной сделки с лицом, потенциально заинтересованным в исходе расследования, а также сокрытие обстоятельств личной связи с мистером Теодором Ноттом, который на данный момент проходит по делу как ключевой свидетель и носитель активной наследственной клятвы. Последняя фраза ударила не громче остальных. Но глубже. Гермиона почувствовала, как Теодор встал у окна. — Осторожнее, — сказал он. Голос был негромким. Очень спокойным. И от этого Гарри сразу повернулся к нему. Мэйборн посмотрела на Теодора с тем же сухим вниманием. — Мистер Нотт, ваши возражения будут занесены в отдельный протокол, если вы настаиваете. — Я настаиваю, чтобы вы не называли её личную жизнь обстоятельством дела. — Если личная жизнь влияет на объективность сотрудника Министерства, она становится обстоятельством. Гарри резко шагнул вперёд. — Вы серьёзно? Мы только что привели вам Крамли, который сдал закрытый канал Миддлтону, Вейн ушёл через розьерский зеркальный слой, а вы пришли отстранять Гермиону? — Именно из-за Крамли комиссия обязана проверить, насколько глубоко личные решения участников исказили ход расследования. — Личные решения? — Гарри почти рассмеялся. — Он предал нас. — Он уже помещён под внутренний надзор. — Он должен быть в камере. — Вопрос квалификации его действий рассматривается. Рон тихо выругался. Робардс наконец взял пергамент, пробежал глазами и стал настолько неподвижен, что Гермиона поняла: там хуже, чем звучит вслух. — Кто подписал? — Исполняющий председатель комиссии Миддлтон. Гарри вскинул палочку. — Да вы издеваетесь. Мэйборн даже не моргнула. — Поттер, уберите палочку. Вы прекрасно знаете, что нападение на сотрудника внутреннего надзора в момент исполнения распоряжения только ухудшит положение мисс Грейнджер. — Вот именно на это они и рассчитывают, — сказал Теодор. Гермиона повернулась к нему. Он смотрел не на Мэйборн. На пергамент. На печать. На ровную, чистую юридическую ловушку, которую, вероятно, ненавидел почти физически. — Теодор. Он услышал предупреждение. Но не сразу принял. — Миддлтон под наблюдением, — сказал Робардс. — Его подпись в данном случае должна быть проверена. — Проверяйте, — ответила Мэйборн. — Но распоряжение действует до отмены. Мисс Грейнджер временно отстраняется от оперативных действий, сдаёт палочку на регистрацию, передаёт все личные записи, относящиеся к делу, и остаётся доступной для допроса. До отдельного решения ей запрещено взаимодействовать с мистером Ноттом без присутствия третьей стороны. Тишина после этого стала уже не взрывной. Ледяной. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то очень старое, очень упрямое поднимает голову. Не страх. Страх был тоже, конечно. Стыд — где-то рядом, потому что формулировки были подобраны так, чтобы сделать её выбор грязным, непрофессиональным, удобным для чужой оценки. Но сильнее всего была злость. Холодная. Собранная. Почти чистая. — Я не сдам личные записи без отдельного перечня запрашиваемых материалов и письменного обоснования связи каждой записи с расследованием, — сказала она. — Палочку могу передать только на фиксацию, но не на хранение, поскольку не нахожусь под арестом. От оперативных действий я отстранена распоряжением, законность которого будет обжалована через Робардса и независимый аврорский контур. И я требую внести в протокол, что приказ подписан лицом, уже упомянутым в материалах дела как потенциально связанное с цепочкой утечки. Мэйборн впервые чуть изменилась в лице. Очень слабо. Но Гермиона заметила. — Ваше требование будет внесено. — Полностью. Без редакции. — Разумеется. — И ещё. Формулировка о «личной связи» с мистером Ноттом должна быть конкретизирована. Если комиссия утверждает, что эта связь повлияла на мои решения, она обязана указать, какие именно решения, каким образом и на основании каких доказательств. Теодор тихо сказал: — Грейнджер. Она не посмотрела на него. Если посмотрит, будет хуже. Не потому, что ослабеет. Потому что станет слишком ясно, ради чего они пытаются сделать её слабой. — До конкретизации я считаю эту часть распоряжения попыткой давления через личные обстоятельства, — продолжила она. — И да, внесите это тоже. Мэйборн смотрела на неё уже внимательнее. — Вы понимаете, что сейчас не улучшаете своё положение? — Я понимаю, что молчание в этой комнате уже слишком часто пытались назвать согласием. У меня нет намерения помогать. Рон, стоявший у стены, едва слышно выдохнул. Гарри смотрел на неё так, будто одновременно гордился и готовился кого-нибудь убить. Робардс наконец поднял глаза от пергамента. — Мэйборн, до проверки подписи Миддлтона и цепочки передачи распоряжения Грейнджер остаётся в моём кабинете под внутренней защитой, а не под конвоем комиссии. — Это не предусмотрено. — Теперь предусмотрено моим приказом. — Гавейн… — Хотите спорить — спорьте письменно. У меня сегодня хороший день для бумажной войны. Мэйборн медленно кивнула. — Один час. Затем мисс Грейнджер должна явиться в комнату внутреннего опроса. — Она явится с представителем аврорского управления и независимым свидетелем. — Это не допрос. — Тогда вам не должно помешать присутствие свидетеля. На несколько секунд они смотрели друг на друга как люди, много лет проработавшие в системе и прекрасно знавшие, где закон заканчивается и начинается привычка сильного давить на слабого процедурой. Мэйборн первой отвела взгляд. — Один час. Она забрала копию распоряжения и вышла вместе с двумя молчаливыми сотрудниками. Дверь закрылась мягко, почти прилично. И только тогда Теодор ударил ладонью по подоконнику. Стекло не треснуло. Зато вспыхнула серая дуга на его запястье. — Чёрт, — сказал Гарри. Гермиона резко повернулась. — Не надо. — Что именно? — спросил Теодор. — То, что вы сейчас думаете. — Вы не знаете, что я думаю. — Знаю. Вы собираетесь «решить вопрос своими методами». Он улыбнулся. Нехорошо. — Я бы сформулировал изящнее. — А я точнее. Робардс мрачно посмотрел на них обоих. — Нотт, если вы сейчас предложите подкупить, запугать, шантажировать или убить члена комиссии, сделайте мне одолжение и произнесите это в коридоре, чтобы я мог официально не услышать. — Я не настолько небрежен. — Вот это меня и тревожит. Теодор сделал шаг к столу. — Миддлтон подписал приказ, находясь под подозрением. Крамли сдал канал. Внутренний надзор уже использует формулировки Вейна. Значит, у них есть не просто административный ход, а подготовленная линия против Грейнджер. Если она войдёт в комнату опроса, они будут не выяснять правду, а собирать материал для отстранения, возможно, для ареста. — Поэтому мы идём с ней, — сказал Гарри. — Поттер, вы полезны при взрыве дверей, но не при тонком юридическом удушении. — Сейчас я почти жалею, что не сломал тебе нос раньше. — Сейчас я почти жалею, что вы не сделали этого Крамли второй раз. — Хватит, — сказала Гермиона. Они оба замолчали. Она подошла к столу, взяла копию распоряжения и перечитала. Слова были аккуратны. Слишком аккуратны. «Временная мера». «Защита чистоты расследования». «Потенциальный конфликт интересов». «Необходимость исключить личное влияние». «Связь с подозреваемым». Нигде не было слова вина. Нигде не было слова любовь, и Гермиона почти рассмеялась от того, как само это слово было здесь неуместно, опасно, преждевременно и всё равно стояло за каждой строкой, как невидимый свидетель. Они не могли доказать, что она нарушила закон. Поэтому пытались доказать, что она стала женщиной. И этого, по их мнению, уже было достаточно, чтобы усомниться в её разуме. — Я пойду на опрос, — сказала она. Теодор сразу ответил: — Нет. Гермиона подняла глаза. — Вы не имеете права говорить мне «нет». — И всё же. — Теодор. — Они используют вас. — Они уже используют меня. Разница в том, буду ли я присутствовать, когда они это делают. — Вы всё ещё верите в процедуру? — Я верю, что если отдать им процедуру целиком, они назовут моё молчание признанием. Он смотрел на неё с яростью, за которой стоял страх. — Закон уже подставил вас. — Закон не подставил меня. Люди подставили меня с помощью закона. Это не одно и то же. — Для результата разница минимальна. — Для того, что мы делаем дальше, — огромна. Он резко выдохнул. — Вы хотите выиграть у волков по правилам, которые они переписывают зубами. — А вы хотите сжечь лес и назвать это защитой. — Если в лесу вы… Он оборвал себя. Слишком поздно. Гермиона услышала. Робардс тоже. Гарри и Рон тем более. Комната стала невыносимо тесной. Гермиона тихо сказала: — Продолжайте. Теодор отвёл взгляд. — Нет. — Вы хотели сказать: если в лесу я, то лес можно сжечь. — Я сказал «нет». — И это именно то, из-за чего мы сейчас спорим. Он посмотрел на неё. В его лице было мало холодности. Почти ничего. Только усталый, злой, очень живой ужас человека, который уже видел, как легко власть забирает тех, кто стоит слишком близко, и теперь готов был совершить любую мерзость, чтобы не дать ей приблизиться. — Да, — сказал он. — Если потребуется. Гермиона почувствовала боль от этого признания. Не потому, что оно было неожиданным. Потому что оно было честным. — Тогда я запрещаю. Он усмехнулся коротко и почти зло. — Запрещаете? — Да. — Я не ваш подчинённый. — А я не ваша слабость, которую нужно вынести из горящего здания без её согласия. Гарри тихо сказал: — Вот это уже похоже на тот неловкий разговор, которого я боялся. Рон прошептал: — Гарри. — Молчу. Робардс сухо произнёс: — Я тоже хотел бы молчать, но, к сожалению, руковожу этим цирком. Грейнджер идёт на опрос. Поттер и Уизли — с ней как свидетели. Нотт остаётся здесь. — Нет, — одновременно сказали Гермиона и Теодор. Робардс посмотрел на них с выражением человека, которому очень хотелось уйти в отставку задним числом. — Почему? — Если Нотт останется здесь, — сказала Гермиона, — он попытается что-то сделать. — А если я пойду с ней, — сказал Теодор, — они будут использовать моё присутствие как доказательство. — Прекрасно, — сказал Робардс. — Оба варианта отвратительны. Тогда Нотт остаётся в смежной комнате под отдельным контуром, слышит только юридическую часть и не имеет права говорить, пока его не спросят. Теодор улыбнулся. — Магия молчания, но административная. — Не испытывайте меня. — Уже нет сил. Гермиона увидела, что он действительно устал. Дуга на запястье погасла, но пальцы слегка дрожали. Слишком много ударов за слишком короткое время: клятва, дом Розье, Вейн, зеркала, теперь её отстранение. Он держался на ярости, а ярость всегда требовала плату. Ей хотелось подойти. Коснуться. Сказать не при всех: я здесь, я не позволю им назвать это грязью, я не позволю тебе стать чудовищем ради меня. Но в комнате были Робардс, Гарри, Рон и грядущий протокол, который уже пытался сделать их прикосновения доказательством. Поэтому она только сказала: — Не делайте ничего до моего возвращения. Теодор посмотрел на неё. — Это просьба или приказ? — Выбор. Он закрыл глаза на секунду. — Ненавижу, когда вы используете мои слова лучше меня. — Привыкайте. — Нет. Но он кивнул. Не обещание. И всё-таки почти.

***

Комната внутреннего опроса находилась на седьмом уровне, там, где Министерство становилось особенно похожим на само себя: узкие коридоры, серые двери, отсутствие окон, магические лампы без тени и запах свежего пергамента, которым пытались перебить страх. Гермиона сидела за столом напротив Мэйборн и двух членов комиссии. Гарри стоял у стены справа. Рон — слева, с закрытой папкой внешнего аудита. За стеклянной перегородкой смежной комнаты виднелся силуэт Теодора. Контур размывал черты, но Гермиона всё равно знала, как он стоит: неподвижно, с руками за спиной, слишком прямо, слишком холодно, слишком близко к тому, чтобы сорваться. Опрос начался формально. Как и все ловушки. — Подтверждаете ли вы, мисс Грейнджер, что уничтожили фондовую печать «Аурелии» без предварительного разрешения комиссии? — Подтверждаю факт разрушения физической опоры печати. Не подтверждаю формулировку «без разрешения комиссии», поскольку в момент действия комиссия не обладала оперативной компетенцией, а печать находилась в процессе незаконной активации родового свидетельского слоя. — То есть вы признаёте превышение? — Нет. Я признаю действие в условиях непосредственной угрозы. — Подтверждаете ли вы, что вошли в закрытое крыло «Аурелии» с мистером Ноттом? — Подтверждаю. — На каком основании? — На основании распоряжения Робардса, угрозы вмешательства в министерское голосование и необходимости присутствия специалиста по родовым печатям. — Специалиста? — Да. Мэйборн перевернула страницу. — Подтверждаете ли вы, что вступили в личную связь с мистером Ноттом до завершения расследования? Гарри резко поднял голову. Рон сжал папку. За стеклом силуэт Теодора стал ещё неподвижнее. Гермиона посмотрела прямо на Мэйборн. — Уточните термин «личная связь». — Эмоциональная, романтическая или сексуальная связь, способная повлиять на вашу объективность. Слово сексуальная прозвучало в комнате так, будто его положили на стол рядом с уликой. Гермиона почувствовала, как по коже проходит жар. Не стыда. Ярости. Потому что они хотели именно этого: заставить её покраснеть, опустить глаза, начать оправдываться за собственное тело, за вчерашнюю ночь, за выбор, который не принадлежал ни комиссии, ни Вейну, ни старым семьям. Она сложила руки на столе. — Моя личная жизнь не является предметом этого опроса до тех пор, пока комиссия не предъявит конкретное решение, в котором она привела к нарушению процедуры. — Вы отказываетесь отвечать? — Я отказываюсь позволить комиссии заменить доказательства намёками. — Мисс Грейнджер, вы понимаете, что уклонение… — Я понимаю, что вопрос сформулирован с нарушением принципа предметности. Если вы утверждаете конфликт интересов, назовите действие, дату, последствия и причинно-следственную связь. Если вы хотите обсудить мою постель, подавайте отдельный запрос и готовьтесь объяснять, почему Министерство считает её частью служебного архива. Гарри кашлянул. Рон резко отвернулся. Даже один из членов комиссии опустил глаза. Мэйборн осталась спокойной, но угол её рта дрогнул. — Отметим отказ. — Отметьте возражение против незаконной формулировки вопроса. — Вы очень хорошо знаете протокол. — Именно поэтому я здесь, а не в камере. Вопросы продолжались почти час. Они шли по кругу: архив Ноттов, доступ к документам, Малфой, «Аурелия», Орпингтон, фондовая печать, дом Розье, Крамли, личная связь, Нотт, объективность, личная связь снова. Гермиона отвечала так ровно, что в какой-то момент перестала чувствовать пальцы. Не от страха. От усилия удерживать себя в форме, которую они не смогут исказить слишком легко. Но они всё равно нашли способ. Мэйборн достала отдельный пергамент. — Комиссия получила свидетельство, согласно которому вы скрыли от Робардса факт ночёвки в одном защищённом доме с мистером Ноттом. Гермиона медленно выдохнула. — Это не скрывалось. Дом был выделен Робардсом. — В доме была одна спальня. Гарри не выдержал: — Это уже абсурд. — Поттер, молчать. — Нет, это не опрос, это попытка превратить оперативное укрытие в бордельный отчёт. — Гарри, — сказала Гермиона. Он замолчал, но по лицу было понятно: ненадолго. Мэйборн посмотрела на неё. — Вы отрицаете, что эта ночёвка изменила характер ваших отношений с мистером Ноттом? За стеклом Теодор двинулся. Совсем немного. Но Гермиона увидела. Она могла бы снова уйти в формулировку. Могла бы сказать, что вопрос некорректен. Могла бы защищаться процедурой, и это было бы правильно. Но вдруг поняла: они не остановятся. Если она будет только уклоняться, они заполнят пустоту сами. Назовут это клятвой, слабостью, манипуляцией, сексуальной зависимостью, чужим влиянием, чем угодно. Вейн был прав в одном: если не назвать первым, назовёт кто-то другой. Только он ошибся в том, что назвать — значит присвоить. Гермиона подняла взгляд. — Я не отрицаю, что мои отношения с мистером Ноттом изменились. В комнате стало тихо. Даже магические лампы, казалось, стали светить осторожнее. Мэйборн чуть наклонилась вперёд. — Уточните. — Нет. — Вы обязаны… — Я обязана отвечать по делу. И я только что ответила. Да, отношения изменились. Нет, это не отменяет ни одного доказательства, не делает Орпингтона невиновным, не возвращает фондовую печать в законное состояние, не оправдывает Крамли, не стирает подпись Миддлтона и не превращает Теодора Нотта в источник недействительной информации. Если комиссия хочет доказать обратное, пусть доказывает фактами, а не интересом к моей интимной жизни. Она впервые произнесла это открыто. Не «связь». Не «обстоятельства». Интимная жизнь. Слова вышли спокойно. И именно поэтому ударили сильнее. За стеклом Теодор стоял совершенно неподвижно. Гермиона не смотрела на него дольше секунды. Иначе не выдержала бы. Мэйборн закрыла папку. — На основании полученных ответов комиссия считает необходимым временно отстранить вас от дела, ограничить доступ к архивам, изъять рабочие копии и передать вопрос о вашем поведении в дисциплинарный отдел. — Это уже было решено до опроса, — сказала Гермиона. — Опрос подтвердил необходимость. — Нет. Опрос дал вам слова, которые вы хотели вписать в заранее готовый документ. Мэйборн не ответила. Потому что это тоже было правдой.

***

К вечеру Гермиона больше не была арестована формально, но ощущалось это почти хуже. Её палочка была зарегистрирована под ограничением оперативного применения. Доступ к делу заблокирован. Личные записи опечатаны, кроме тех, которые она успела защитить отдельным частным контуром. Министерский пропуск мигал жёлтым, когда она проходила мимо архивных дверей, и это казалось особенно унизительным: система, которую она годами пыталась сделать чище, теперь смотрела на неё как на загрязнение. Робардс был в ярости, но даже он не мог отменить распоряжение мгновенно. Гарри хотел остаться с ней. Рон тоже. Она отказала обоим. Не потому, что хотела быть одна. Как раз наоборот. Она боялась, что если рядом останется кто-то, кто любит её достаточно давно и просто, она наконец распадётся на части. Домой она вернулась через боковой камин, чтобы избежать коридоров, разговоров и взглядов. Квартира встретила её темнотой, запахом старых книг и чашкой, которую она оставила утром на столе, когда ещё не знала, что к вечеру станет женщиной, временно отстранённой от собственного расследования за то, что посмела быть не только должностью. Гермиона сняла мантию. Потом повязку. Потом долго смотрела на запястье. След пепельной петли почти зажил. Кожа была розовой, чувствительной, но целой. Странно, что видимая рана закрывалась быстрее, чем та, которую оставили в ней сегодняшние вопросы. Она налила себе огневиски. Не чай. Не воду. Огневиски. Бутылка была старая, подаренная Гарри после одного особенно мерзкого дела, с запиской: «На случай, если Министерство снова окажется Министерством». Тогда она рассмеялась. Сейчас смешно не было. Первый глоток обжёг горло. Гермиона закрыла глаза. И услышала тихий стук в окно. Она не испугалась. Это было, возможно, плохим признаком. За стеклом, на узком карнизе, сидела чёрная птица с серебряной нитью на лапе. Не сова. Слишком маленькая, слишком тихая. Слизеринский способ отправлять сообщения, чтобы не выглядеть банально. Гермиона открыла окно. Птица оставила свёрнутый пергамент и исчезла в темноте. Почерк был Теодора. Не открывайте дверь тем, кто придёт от имени дисциплинарного отдела. Проверяйте левую сторону печати. Настоящая печать будет синей, поддельная — фиолетовой. Они могут попытаться забрать ваши заметки до утра. Ни обращения. Ни подписи. Ни слова о том, что было в комнате опроса. Ни слова о них. Гермиона прочитала записку дважды. Потом сжала её так сильно, что пергамент смялся. — Идиот, — сказала она пустой комнате. Через десять минут он был у неё. Не через дверь. Разумеется. Через старый каминный обход, которым она сама однажды поделилась с ним для экстренного доступа к материалам. Он появился в гостиной почти бесшумно, в тёмной мантии, с мокрыми волосами, будто шёл под дождём, хотя на улице дождя не было. Лицо было холодным. Слишком холодным. Таким он становился не после равнодушия, а перед тем, как сделать что-то непоправимо эффективное. — Нет, — сказала Гермиона прежде, чем он успел открыть рот. Теодор остановился. — Вы даже не знаете, что я скажу. — Знаю. Вы нашли способ решить это грязно. Он медленно снял перчатки. — Я нашёл способ заставить Мэйборн снять распоряжение до утра. — Каким образом? — У неё есть сын. Гермиона почувствовала, как внутри всё похолодело. — Теодор. — Он работает в частной юридической палате, которая три года назад оформляла передачу нескольких артефактов через фонд «Аурелия». Там достаточно нарушений, чтобы его карьера закончилась до рассвета. — Вы хотите шантажировать её сыном? — Я хочу объяснить ей цену продолжения. — Это называется шантаж. — Да. Ответ был мгновенным. Без оправданий. И от этого стало только хуже. Гермиона поставила бокал на стол так резко, что огневиски плеснул через край. — Нет. — Она уничтожит вас процедурно. — Я справлюсь процедурно. — Они уже забрали у вас дело. — Временно. — Они пойдут дальше. — Возможно. — Гермиона. — Не произносите моё имя так, будто оно даёт вам право переступить через мой выбор. Он замолчал. Она подошла ближе, чувствуя, как злость смешивается с чем-то гораздо более горячим и опасным. Потому что он пришёл. Потому что предупреждал. Потому что не спал. Потому что готов был стать мерзавцем ради неё и считал это любовью, защитой, необходимостью — чем угодно, только не тем, чем оно было на самом деле: ещё одной попыткой решить за неё, какой ценой она имеет право быть спасённой. — Вы правда не понимаете? — спросила она. — Они только что пытались доказать, что я потеряла объективность из-за вас. И первое, что вы предлагаете, — дать им правду, только в другой форме. Сделать так, чтобы я действительно стала причиной грязной сделки. — Никто не узнает. — Я узнаю. Он отвёл взгляд. — Иногда это меньшее зло. — Нет. Это ваше привычное зло. Вы просто выбираете его быстрее, потому что оно знакомое. Фраза ударила его. Она увидела. И всё равно не отступила. — Вы всё ещё верите в закон, который только что пытался раздеть вас до частной жизни и вынести это в протокол, — сказал он глухо. — Да. — Почему? — Потому что если я перестану верить в закон, останетесь вы со своими методами, Вейн со своими кругами и Миддлтон со своими комиссиями. Я не позволю им оставить мне только этот выбор. — Они не играют честно. — Я знаю. — Тогда перестаньте вести себя так, будто честность — защита. — Честность не защита. Это направление. Он тихо выругался и прошёлся по комнате, как зверь, которому слишком тесно в человеческой мебели. Гермиона смотрела на него и вдруг поняла, что желание никуда не исчезло. И это было почти унизительно. Оно стояло под ссорой, как огонь под камнем. После вчерашней ночи её тело знало его слишком хорошо, чтобы сделать вид, будто его близость не действует. Мокрые волосы у висков. Расстёгнутый ворот. Пальцы, слишком резко сжимающиеся на перчатках. Голос, низкий от усталости и злости. Всё это цепляло её, раздражало, тянуло ближе именно тогда, когда нужно было оттолкнуть. Он тоже это чувствовал. Конечно. Теодор остановился напротив неё. Слишком близко. — Вы думаете, мне всё равно? — спросил он тихо. — Нет. — Тогда почему говорите так, будто я просто выбираю удобную жестокость? — Потому что иногда вы делаете именно это. Его взгляд потемнел. — Если бы мне было всё равно, я бы спал. Тишина стала плотной. Неприличной. Почти физической. Гермиона услышала, как в соседней комнате тикают часы. Как где-то за стеной городская магия тихо гудит в трубах. Как Теодор дышит — не ровно, не спокойно, а так, будто каждое следующее слово может стать либо признанием, либо ударом. — Вы не спали? — спросила она, хотя ответ уже знала. — Нет. — Из-за распоряжения? — Из-за вас. Он сказал это без защиты. И именно поэтому Гермиона почти сдалась. Почти. Она подошла ещё на шаг, хотя разумнее было бы отойти. Его лицо оказалось ближе, чем следовало, и в этой близости было всё, что они уже знали друг о друге телом: как он целует, когда перестаёт бояться; как его пальцы останавливаются перед границей; как он смотрит после, если не успевает спрятаться; как легко ей вспомнить тепло его кожи даже в холодной квартире с бокалом огневиски на столе. — Не используйте это, — сказала она. — Что? — То, что вам не всё равно, как оправдание для того, чтобы делать всё по-своему. Он резко вдохнул. — Я пытаюсь защитить вас. — А я пытаюсь остаться собой. — Вы думаете, я хочу это отнять? — Нет. Я думаю, вы можете отнять это, если испугаетесь достаточно сильно. Он смотрел на неё так, будто она вскрыла не рану, а скрытую комнату. — Ненавижу, когда вы правы. — Я знаю. — Это не делает вас менее невыносимой. — Стабильно. Его рука поднялась к её лицу. Остановилась. Ждала. Гермиона ненавидела, что даже в ссоре он всё равно ждал. Ненавидела, потому что это мешало быть только злой. Ненавидела, потому что его сдержанность была частью того, почему она не могла просто вытолкнуть его из своей квартиры и из своей жизни. Она сама коснулась его запястья. — Не надо. — Чего? — Делать это мягче, чем вы собираетесь поступить с Мэйборн. Он закрыл глаза. Опустил руку. — Справедливо. Она хотела отойти. Не успела. Он вдруг наклонился и поцеловал её — не резко, не насильно, не забирая, но так, будто удерживал себя на последней нити. Гермиона могла бы оттолкнуть его. Должна была, возможно. Вместо этого ответила. Слишком быстро. Слишком жадно. Злость вспыхнула желанием, желание — злостью, и на несколько секунд между ними снова не осталось ничего, кроме рта, дыхания, пальцев на ткани, его ладони у её талии и её собственного тела, предательски помнящего, как недавно эта ладонь была на голой коже. Он прижал её к краю стола. Бокал звякнул. Огневиски разлился тёмным янтарём по деревянной поверхности. — Чёрт, — выдохнула она ему в губы. — Да, — сказал он хрипло. Её пальцы вцепились в его ворот, почти больно. Он не отстранился. Наоборот, выдохнул так, будто эта боль помогала ему остаться здесь, в настоящем, а не уйти в свои тёмные решения. Гермиона поцеловала его снова, злее, глубже, кусая нижнюю губу, и он ответил с тем же голодом, но его руки всё равно не позволили себе большего, чем она сама разрешала движением. Это было не примирение. Это была ссора другим языком. Он поднял её на стол одним резким движением, и Гермиона услышала, как пергаменты падают на пол. Его тело оказалось между её коленей, горячее, напряжённое, слишком знакомое после одной ночи и слишком недостаточное для того, чтобы назвать это привычкой. Она обхватила его ногами почти инстинктивно, и он застонал ей в рот — тихо, сдержанно, но достаточно, чтобы внутри всё сорвалось вниз жаром. Он хотел. Она хотела. И именно поэтому Гермиона вдруг отстранилась. Не потому, что желание исчезло. Потому что поняла: он что-то скрывает. Теодор замер сразу. — Что? Она тяжело дышала, пальцы всё ещё держали его ворот. — Скажите. — Что именно? — Что вы уже сделали. Его лицо закрылось слишком быстро. Вот оно. Гермиона медленно опустила ноги. — Нет. — Гермиона… — Что вы уже сделали? Он отступил на полшага. Достаточно. Не физически. Смыслово. — Я отправил сообщение Блейзу. — Зачем? — Чтобы он проверил, кто из комиссии связан с Миддлтоном через частные фонды. — Это всё? Пауза. Гермиона почувствовала, как сердце падает. — Теодор. Он отвернулся. — И Малфою. — О чём? — Что Мэйборн уязвима через сына. Она слезла со стола. Медленно. Очень спокойно. — Я только что сказала вам не делать этого. — Я отправил до того. — До чего? — До того, как пришёл. Гермиона смотрела на него и не узнавала комнату. Ещё секунду назад здесь были их дыхание, разлитый огневиски, его тело между её коленей. Теперь всё стало холодным. — То есть вы пришли не спросить, — сказала она. — Вы пришли сообщить постфактум, если я не соглашусь слишком громко. — Я пришёл предупредить и остановиться, если вы… — Если я что? Успею догнать уже отправленную сову? — Это не сова. — Неважно! Голос сорвался. Она ненавидела это. Теодор тоже вздрогнул, но не от страха. От того, что причинил именно ту боль, которую обещал не причинять. — Я могу отменить часть. — Часть? — Малфой не действует без выгоды. У нас есть время. — Вы слышите себя? — Да. — Нет. Вы снова решаете, какие грязные инструменты допустимы, если они защищают меня. — Потому что чистые инструменты сегодня сняли вас с дела! — А грязные снимут с меня право смотреть себе в глаза. Он замолчал. Гермиона подняла с пола один из упавших пергаментов, не потому что он был нужен, а потому что руки должны были делать хоть что-то, кроме как дрожать. — Уходите. Теодор побледнел. — Гермиона. — Сейчас. — Я не могу оставить вас одну. — Вы можете. И сделаете. — Они могут прийти ночью. — Тогда я проверю левую сторону печати, как вы написали. Он закрыл глаза. — Это не смешно. — Я и не смеюсь. Он стоял перед ней, и в этот момент Гермиона впервые увидела, как выглядит Теодор Нотт, когда действительно не знает, что делать. Не изображает незнание, не просчитывает выход, не прячет карту в рукаве. Просто стоит в чужой гостиной, с разлитым огневиски у руки, со следом её губ на своих, с сообщением Малфою уже в пути и с пониманием, что его привычная защита стала новым ударом. — Я не хотел предать ваш выбор, — сказал он. — Но предали. Слово упало между ними тяжело. Не окончательно. Но страшно. Он принял его. Это было видно. — Я отменю всё, что смогу. — Не «что сможете». Всё. — Хорошо. — И больше никаких решений за моей спиной. Он поднял взгляд. — Хорошо. — Не потому, что я вам приказала. Потому что если вы не можете быть рядом со мной без тайных сделок, тогда Вейн уже прав. Эта фраза ударила его сильнее всего. Справедливо. Жестоко. Необходимo. Он кивнул один раз. — Я понял. — Надеюсь. Он пошёл к камину, но у самого выхода остановился. — Если печать будет фиолетовой… — Теодор. Он замолчал. Гермиона увидела, как трудно ему уйти. И как трудно ей не попросить остаться. Потому что желание никуда не делось. Страх тоже. Любовь — если это уже было она, если можно было хотя бы внутренне признать слово, — не делала людей мудрыми. Она только увеличивала цену каждой ошибки. — Я не жалею о нас, — сказал он тихо. Гермиона закрыла глаза. — Сейчас я не знаю, что делать с этой фразой. — Тогда просто знайте. Он исчез через каминный обход. Пламя погасло. Квартира снова стала тёмной, тихой и слишком большой. Гермиона стояла посреди гостиной, чувствуя на губах его поцелуй, на коже — жар несостоявшегося продолжения, в груди — тяжесть его поступка. На столе растекался огневиски, пропитывая край официального распоряжения об отстранении. Янтарное пятно расползалось по словам «служебная этика» и «правовая чистота», делая их темнее, мутнее, честнее. Она вдруг почти рассмеялась. Потом села на пол рядом со столом и закрыла лицо руками. Плакать она не стала. Не потому, что не хотелось. Потому что через десять минут в дверь действительно постучали. Три раза. Вежливо. Служебно. Гермиона поднялась, взяла палочку и подошла к двери так тихо, будто сама квартира задержала дыхание. — Кто? За дверью прозвучал незнакомый женский голос: — Дисциплинарный отдел. Мисс Грейнджер, у нас распоряжение о немедленном изъятии ваших личных записей по делу. Гермиона посмотрела на печать, вспыхнувшую на замке. Фиолетовая. Поддельная. Она медленно улыбнулась. Не весело. Очень спокойно. — Разумеется, — сказала она. — Одну минуту. Потом отошла от двери, подняла амулет закрытого шифра и отправила Гарри одно слово: Сейчас. За дверью кто-то снова постучал. Уже настойчивее. Гермиона посмотрела на разлитый огневиски, на смятый пергамент Теодора, на собственные дрожащие пальцы и поняла, что закон снова пришёл к ней в чужой маске. Но на этот раз она была готова встретить его без иллюзий. И без разрешения быть удобной.