Та, что не принадлежала никому

«Есть люди, которые собирают марки. Есть люди, которые собирают людей. Последние опаснее — они не всегда отличают коллекцию от живых». — Джон Фаулз.

Приглашение пришло во вторник. Гарри обнаружил его утром на тумбочке у кровати — плотный кремовый конверт, запечатанный сургучной печатью с монограммой Г.Э.С. (Гораций Э. Слизнорт, как он расшифровал не сразу), и внутри — карточка, исписанная тем же витиеватым почерком, каким профессор подписывал рекомендации. «Дорогой Гарри! — гласило послание. — Буду счастлив видеть Вас на очередном ужине Клуба Слизней в ближайшую субботу, в семь часов пополудни. Прошу Вас, не откажите старику в удовольствии. Также приглашена мисс Астория Гринграсс, с которой Вы, как я заметил, прекрасно сработались на прошлом занятии. Дресс-код — парадные мантии. Искренне Ваш, Г.Э.С.» Гарри перечитал приглашение дважды. Астория Гринграсс. Слизнорт пригласил и её тоже. Это было неожиданно — Слизнорт, при всей своей любви к «коллекционированию» талантливых студентов, обычно не замечал младшекурсников, если только они не были отпрысками особенно влиятельных семей или вундеркиндами вроде Тома Реддла. Но после того урока — после того, как Астория работала с ним в паре и зелье получилось идеальным, — профессор, видимо, решил, что мисс Гринграсс заслуживает места в его избранном кругу. И, что характерно, пригласил её не саму по себе, а вместе с Гарри — будто они шли в связке, как два ингредиента, которые проявляют свои свойства только в соединении. Впрочем, чему тут удивляться. Гарри достаточно хорошо изучил Слизнорта за те месяцы, что провёл в числе его любимчиков, чтобы понимать: старый профессор был коллекционером не только в переносном, но и в самом буквальном смысле. Он собирал людей — не всех подряд, а с разбором, как собирают редкие марки или антикварные часы. Каждый его «экспонат» должен был обладать чем-то особенным: громким именем, выдающимся талантом, влиятельными связями или — в случае Гарри — всем сразу. И Гарри не обманывался на этот счёт: он был нужен Слизнорту не сам по себе, а как символ, как живое доказательство того, что Гораций Э. Слизнорт вхож в круг Избранного. Что он — друг героев, наставник победителей, человек, с которым считаются. Это не было злодейством — просто мелкое, стариковское тщеславие, которое Гарри давно научился принимать как данность, как принимают скверный характер пожилого родственника. Но приглашение Астории — это было что-то новое. Неужели Слизнорт и в ней разглядел «экспонат»? Или она просто шла довеском к Гарри, как бесплатное приложение к дорогой покупке? Последняя мысль была неприятной, и Гарри отогнал её, спрятав конверт в карман мантии. К субботе он успел свыкнуться с мыслью, что проведёт вечер в компании слизеринцев — не только Астории, но и, вероятно, Малфоя, Забини и прочих, — и предстоящий ужин не вызывал у него ни энтузиазма, ни особого раздражения. Скорее — насторожённое любопытство. Он увидит её в обстановке, которая для неё формально должна была быть своей. Он увидит, как она держится среди тех, с кем делит факультетское знамя. И это любопытство — почти исследовательское — перевешивало нежелание терпеть общество Малфоя и его присных. В семь часов Гарри спустился в кабинет Слизнорта, который сегодня преобразился до неузнаваемости. Обычно этот кабинет напоминал лавку старьёвщика, в которую въехала алхимическая лаборатория: повсюду громоздились банки с заспиртованными слизнями, кипы пергаментов, подносы с образцами редких трав и фотографии в серебряных рамках — улыбающиеся лица бывших учеников, некоторые из которых, как знал Гарри, уже давно были мертвы. Сегодня же всё это исчезло — то ли было убрано заботливой рукой домовых эльфов, то ли замаскировано каким-то хитроумным заклинанием, — и кабинет сиял праздничным уютом, почти роскошью. Круглый стол в центре был накрыт тёмно-зелёной скатертью, расшитой по краям серебряной нитью, и на нём горели свечи в массивных серебряных подсвечниках — по три на каждую сторону, всего двенадцать, — отбрасывая на лица гостей дрожащие золотистые отблески. Вдоль стен были расставлены глубокие кресла с бархатной обивкой, в которых уже расположились приглашённые — кто с бокалом эльфийского вина, чей рубиновый отблеск играл на гранях хрусталя, кто с тарелкой изысканных закусок. Воздух был пропитан запахом жареного мяса с розмарином, пряностей — гвоздики и мускатного ореха, — и дорогого табака, который Слизнорт, по слухам, выписывал из самого Константинополя и курил только в особых случаях. Гарри огляделся. Малфой стоял у камина с бокалом в руке и что-то втолковывал Забини, который слушал его с выражением вежливой скуки, лишь изредка вставляя короткие реплики — скорее чтобы поддержать видимость беседы, чем из действительного интереса. Паркинсон, разодетая в тёмно-фиолетовое платье, сидела в кресле и рассматривала гостей с видом аукциониста, оценивающего лоты. Ещё несколько человек — старшекурсники из Когтеврана и Пуффендуя, пара выпускников, которых Слизнорт приглашал для престижа, — рассредоточились по комнате. Среди них Гарри узнал Гвеног Джонс, капитана «Холихедских гарпий», — высокая, широкоплечая женщина с коротко стриженными тёмными волосами, она стояла у книжного шкафа и оживлённо беседовала с профессором Флитвиком, который тоже оказался в числе гостей. Не было Гермионы и еще пары знакомых с его факультета — Слизнорт, видимо, решил, что на этот раз обойдётся без них. И у дальней стены, в глубокой оконной нише, стояла Астория. Она была одета в тёмно-зелёное — не форменную мантию, а что-то более строгое и вместе с тем более мягкое, — и её волосы, собранные сегодня на затылке, открывали шею и линию подбородка. В руке она держала бокал — судя по цвету, вода, — и стояла, чуть прислонившись плечом к оконной раме. Вокруг неё, как всегда, было пустое пространство — никто не подходил, не заговаривал, — но в этот раз это пустое пространство выглядело иначе, чем в школьных коридорах или на трибунах. Там её одиночество было привычным, почти уютным; здесь же, в натопленной комнате, полной голосов и движения, оно казалось вызывающим. Как будто она стояла в центре невидимого круга, и никто не решался его пересечь. — Поттер! — возглас Слизнорта, возникшего откуда-то слева, вывел Гарри из задумчивости. Профессор сиял, как начищенный галеон. Его круглая фигура, облачённая в парадную мантию из тёмно-бордового бархата с золотыми пуговицами, источала самодовольство, а усы — пышные, седые, тщательно ухоженные, — казалось, топорщились от удовольствия ещё сильнее обычного. Он взял Гарри под локоть с той фамильярной, чуть собственнической нежностью, с какой обычно обращался к своим любимчикам, и потянул его в сторону, подальше от чужих ушей. — Рад, рад видеть вас, мой мальчик! Проходите, угощайтесь! Мисс Гринграсс уже здесь, как видите, — он чуть понизил голос, доверительно склоняясь к Гарри, и в его глазах блеснуло что-то похожее на гордость коллекционера, только что пополнившего собрание. — Поразительная девушка, вы не находите? Скромна, умна, воспитана — и ни капли заносчивости! Редкое сочетание. И знаете ли, кровное проклятие — такая трагедия, такая трагедия... Я, признаться, пригласил её не только за академические успехи — хочется скрасить бедняжке последние годы. Она ведь почти нигде не бывает, бедняжка, ни с кем не общается. Вы же понимаете. Гарри почувствовал, как у него свело челюсть. «Скрасить бедняжке последние годы». Слизнорт произнёс это с той особенной, благодушной интонацией, с какой говорят о смертельно больных, — смесь сочувствия и самодовольства от собственной щедрости, — и Гарри вдруг остро, почти физически ощутил прилив глухой, иррациональной злости. Ему захотелось сказать что-то резкое — например, что Астория Гринграсс не «бедняжка», что она не нуждается в снисхождении, что её жизнь принадлежит только ей, а не коллекции Слизнорта. Но он сдержался — не потому что испугался, а потому что понял: Слизнорт всё равно не услышит. Он был из тех людей, которые видят в других только то, что хотят видеть: в Гарри — Избранного, в Гермионе — талантливую грязнокровку, в Астории — трогательную умирающую наследницу. Переубеждать его было бессмысленно — всё равно что пытаться растопить лёд дыханием. — Да, профессор, — сказал Гарри ровно. — Понимаю. — Вот и славно, вот и славно! — просиял Слизнорт, не заметив ни фальши в его голосе, ни холода в его глазах. — Вы уж присмотрите за ней, мой мальчик. Ей нужно общество, нужно чувствовать себя частью круга. А кто лучше вас справится? — он подмигнул, явно довольный собственной проницательностью, и поплыл к другим гостям, оставив за собой шлейф табачного аромата. Гарри проводил его взглядом и подумал, что из всех коллекционеров, которых он знал, Слизнорт был, пожалуй, самым безобидным — и от этого самым раздражающим. Он не желал зла. Он даже желал добра — но добра на своих условиях, в своей упаковке, с монограммой Г.Э.С. на обёртке. И все его «бедняжки» и «мой мальчик» были не проявлением заботы, а способом присвоить людей, вписать их в свою коллекцию, в свои воспоминания, в свои будущие мемуары, которые он, несомненно, когда-нибудь напишет. Гарри представил, как через двадцать лет Слизнорт будет рассказывать новым любимчикам: «Астория Гринграсс, помню-помню, такая трагическая фигура, я, знаете ли, приглашал её на свои ужины, пытался скрасить...» — и от этой мысли ему стало тошно. Он взял с подноса бокал с тыквенным соком и направился к оконной нише. — Добрый вечер, — сказал он, останавливаясь в шаге от неё. Астория обернулась, и на мгновение в её лице промелькнуло что-то, что Гарри не сразу сумел расшифровать, — не радость, не облегчение, а скорее тихое подтверждение. Словно она знала, что он придёт, и теперь получила этому доказательство. Тени под её глазами сегодня были заметнее — верный признак того, что она плохо спала или провела на ногах больше времени, чем позволяли её лёгкие, — но голос, когда она заговорила, звучал как всегда: ровно, с лёгкой иронией. — Добрый вечер, Поттер. Вы тоже получили конверт с сургучом, или профессор просто поставил вас перед фактом? — Конверт, — сказал Гарри, похлопав по карману. — С монограммой и всем прочим. Очень торжественно. — Мне тоже прислали. Правда, доставкой занималась его эльфийка, и по пути она едва не опрокинула поднос с канапе. Я сочла это дурным предзнаменованием, но пока ничего катастрофического не случилось. Они замолчали. Гарри опёрся плечом о край оконной ниши — камень был холодным даже сквозь мантию, — и оглядел комнату. Малфой, заметив его, бросил короткий, колючий взгляд и что-то прошептал Забини; тот не отреагировал. Паркинсон демонстративно повернулась к ним спиной, удостоив их лишь движением плеч. — Как вам здесь? — спросил Гарри. Астория ответила не сразу — обвела глазами комнату с её свечами, креслами, самодовольными лицами, — и в этом движении было что-то от художника, оценивающего неудачную картину. — Знаете, Поттер, — сказала она наконец, — я на четвёртом курсе. За все годы, что я здесь учусь, меня ни разу не приглашали на эти ужины. Я была просто младшей Гринграсс, не стоящей внимания. А сегодня пригласили. И знаете, благодаря чему? Он покачал головой, хотя уже догадывался. — Благодаря вам, — она посмотрела на него прямо, без обиды, без горечи. — Вы — пропуск. Даже для тех, кто меня в упор не видел все эти годы. Стоило мне оказаться с вами за одним столом на уроке, как я вдруг стала существовать. Не сама по себе — а как человек, которого вы не оттолкнули. Гарри промолчал. Она была права — и эта правота не оставляла места для возражений. Слизнорт пригласил её не за талант, как бы ни распинался об этом. Он пригласил её потому, что она была рядом с Гарри, — и в этом было что-то неприятное, липкое. — Но знаете, что любопытно? — она чуть подалась вперёд, и голос её стал тише. — Я всё равно рада, что здесь. Не ради Слизнорта. Не ради Малфоя, который весь вечер сверлит нас глазами. А ради вас. Вы делаете этот вечер... приемлемым. Последнее слово она произнесла почти шёпотом, и Гарри вдруг понял, что она намеренно выбрала такое сухое, такое неброское слово — «приемлемым», — потому что боялась сказать больше. — Мне тоже, — сказал он. — Приемлемо. Слизнорт тем временем пригласил всех к столу. Гости зашевелились, задвигались, и Гарри, повинуясь какому-то безотчётному порыву, чуть посторонился, пропуская Асторию вперёд. Она прошла и заняла место не в центре, не на виду, а чуть с краю, откуда открывался вид на всю комнату. Он сел слева от неё. Ужин проходил так, как проходят все ужины у Слизнорта: профессор говорил больше всех. Его голос — гулкий, перекатывающийся — заполнял комнату, не оставляя места для долгих пауз. Он расспрашивал выпускника из Отдела магических игр и спорта о последних поправках к правилам квиддича — тот, польщённый вниманием, пустился в долгий и скучный монолог о диаметре колец. Он обращался к Гвеног Джонс с вопросами о её знаменитом матче против «Пушек Педдл» — и та, усмехаясь, рассказывала, как снитч дважды уходил в туман. Он бросил несколько фраз Малфою — о его отце, о министерских связях, о «трудных временах, которые, я уверен, скоро закончатся», — и Малфой отвечал коротко, с холодноватой вежливостью. Гарри ел молча. Еда была превосходной — ростбиф, истекающий соком, запечённый картофель с розмарином, нежнейший тыквенный пирог, — но он почти не чувствовал вкуса. Он наблюдал. За Слизнортом, который с каждым бокалом становился всё более благодушным. За Малфоем, который пил больше обычного и всё чаще бросал короткие, злые взгляды в их с Асторией сторону. За Паркинсон, которая демонстративно не смотрела на них, но поджимала губы всякий раз, когда Слизнорт обращался к Астории. За Забини, который единственный из всех слизеринцев казался по-настоящему спокойным — он ел, пил, изредка вставлял короткие реплики и ни на кого не смотрел дольше необходимого. Астория сидела рядом — прямая, спокойная, — и когда Слизнорт обратился к ней с вопросом о сравнительных свойствах лунного камня и толчёного жемчуга в зельях долголетия, ответила коротко и по существу. Её голос прозвучал ровно и чисто, и Слизнорт, явно довольный, закивал, приговаривая: «Вот-вот, именно так, мисс Гринграсс, именно так!» Гарри заметил, как Паркинсон переглянулась с Малфоем, — и в этом быстром взгляде было что-то похожее на раздражение пополам с недоумением. Они не ожидали, что Астория окажется не просто компетентной, а блестящей. В какой-то момент Малфой, сидевший через два стула от них, громко заметил, обращаясь к Забини, но явно в расчёте на то, что услышат все: — Забавно, как некоторые люди вдруг становятся интересны, когда заводят правильные знакомства. Четвёртый курс, подумать только. Ещё вчера на неё никто не смотрел, а сегодня она уже сидит за одним столом с Поттером. Поразительный взлёт. За столом повисла короткая тишина. Слизнорт, увлечённый разговором с Гвеног Джонс о сравнительных достоинствах «Нимбуса» и «Сильвер Арроу», ничего не заметил. Но Гарри заметил — и заметил, как рука Астории, лежавшая на скатерти, чуть сжалась в кулак, а потом медленно, сознательным усилием, разжалась снова. Он уже открыл рот, чтобы ответить — резко, зло, так, как Малфой того заслуживал, — но она опередила его. Она положила вилку на край тарелки — аккуратно, как делала всё, — и посмотрела на Малфоя с тем выражением спокойного, почти клинического интереса, которое Гарри уже научился распознавать. Так она смотрела на квиддичные схемы — оценивая, анализируя, не упуская ни одной детали. И от этого взгляда, направленного на живого человека, становилось не по себе. — Драко, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, без тени обиды. — Твой отец был Пожирателем Смерти. Мой — нет. Ты провалил задание, которое тебе дали, и теперь твоя семья под следствием Министерства — я знаю это, потому что мой отец заседает в попечительском совете и читает все отчёты. Я не получала заданий и не проваливала их. Ты сидишь здесь и пытаешься уколоть меня, пока твой дом обыскивают на предмет тёмных артефактов. Я сижу здесь, потому что сварила хорошее зелье — и получила за него баллы, которые, к слову, пошли в копилку нашего с тобой факультета. Если хочешь обсудить, кто из нас двоих добился большего, — я готова. Но сравнение, боюсь, окажется не в твою пользу. Тишина за столом стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже Слизнорт, наконец отвлёкшийся от своей беседы, повернул голову и заморгал. Малфой побледнел — не метафорически, а буквально, до цвета скисшего молока. Забини, сидевший рядом с ним, издал короткий смешок и тут же спрятал его за глотком вина. Паркинсон застыла с приоткрытым ртом. Астория же спокойно взяла вилку, отрезала кусочек ростбифа и продолжила есть. Гарри наклонился к ней и прошептал: — Это было... внушительно. И что теперь? Он вспомнит? — Драко не дурак, — она чуть усмехнулась. — Злым он бывает, расчётливым — сколько угодно, но не дурак. Он понял, что связываться со мной при свидетелях — себе дороже. Теперь будет делать вид, что меня не существует. Что ж, это мне знакомо. Я к этому привыкла. Гарри хотел сказать, что это неправильно — привыкать к тому, что тебя не существует, — но осёкся. Она сказала это без жалобы, без вызова, просто как констатируют погоду. И в этом была какая-то особая, выстраданная правда, которую не стоило оспаривать. После ужина гости разбрелись кто куда: одни курили у приоткрытого окна, пуская дым в декабрьскую ночь, другие рассматривали коллекцию Слизнорта — заспиртованных слизней в банках с притёртыми пробками, редкие ингредиенты в хрустальных сосудах, старые фотографии в потускневших рамках, — с тем вежливым, чуть рассеянным интересом, с каким посетители музея переходят от витрины к витрине, не вникая в этикетки. Слизнорт порхал от одного гостя к другому, и его голос — то гулкий, то интимно-приглушённый — звучал то здесь, то там, как у актёра, играющего все роли сразу. Малфой, мрачнее тучи, стоял у камина и цедил что-то сквозь зубы — Забини, единственный, кто ещё его слушал, отвечал короткими, ничего не значащими фразами. Паркинсон демонстративно пересела в дальнее кресло и раскрыла веер — старомодный, явно фамильный, — которым обмахивалась с видом оскорблённой герцогини. Гарри и Астория отошли к дальнему углу, где стоял старый глобус Луны — пыльный, давно не использовавшийся, с выцветшими лунными морями. Астория провела пальцем по его поверхности, оставляя на пыли тонкую дорожку, и сказала, не глядя на Гарри: — Я устала. Не физически — хотя и это тоже. Я устала быть экспонатом. Сначала — экспонатом собственной семьи: «наша бедная Астория, наша трагическая наследница». Потом — экспонатом факультета: «младшая Гринграсс, не опасна, не интересна». Теперь — экспонатом Слизнорта. Я всю жизнь провела на чьей-то полке, Поттер. И только с вами я чувствую, что с этой полки можно хотя бы на время слезть. Гарри посмотрел на неё. Она всё ещё водила пальцем по глобусу, и лунная пыль серебрилась на её коже. — Вы не экспонат, — сказал он. — Для меня — никогда. Слова повисли в воздухе, и Гарри вдруг понял, что они прозвучали гораздо более весомо, чем он рассчитывал. Он хотел сказать это легко, почти небрежно — так, как говорят очевидные вещи, не требующие подтверждения. Но вышло иначе. Вышло так, будто он дал обещание — не ей, а себе, — и теперь это обещание лежало между ними, осязаемое и тёплое, как глобус, на котором всё ещё серебрилась лунная пыль от её пальцев. Астория, казалось, тоже это почувствовала. Она не стала отводить взгляд — она вообще редко отводила взгляд, когда разговор становился серьёзным, — но что-то в её лице изменилось. Разгладилась едва заметная складка между бровями, которую Гарри привык видеть у неё почти постоянно и которую научился распознавать как признак внутреннего напряжения. На мгновение она стала выглядеть моложе своих пятнадцати лет — не болезненной, не усталой, а просто юной, как человек, которому только что сказали что-то очень важное и который ещё не придумал, как с этим жить дальше. — Я не жду от вас таких слов, — сказала она наконец, и голос её прозвучал медленнее обычного, будто она пробовала каждое слово на вкус, прежде чем выпустить его наружу. — Я вообще не жду от вас ничего. Вы могли бы пройти мимо в октябре — и я бы не обиделась. Могли бы не пригласить меня на тренировку — и я бы поняла. Могли бы не заметить записку, не прийти на балкон в Хэллоуин, не сесть рядом на уроке... — она запнулась. — Вы могли бы сделать всё иначе. Но вы делаете так. И я не знаю, что с этим делать, Поттер. Я не умею... принимать. Я умею анализировать, рассчитывать, прогнозировать. А это — не прогнозируется. Это просто случается. И я теряюсь. Она замолчала. Гарри видел, как она сглотнула, и как дрогнули её ресницы. Ему захотелось сказать что-то ещё — что-то такое же простое и окончательное, — но он побоялся, что новые слова только разбавят прежние. Поэтому он просто стоял и смотрел на неё, и молчание между ними было не пустым, а полным. Она подняла глаза. В них не было ни благодарности, ни смущения — только спокойное, внимательное ожидание. — Я знаю, — сказала она. — Поэтому я и здесь. Она отняла палец от глобуса и стряхнула с него лунную пыль — лёгким, почти рассеянным движением, словно отпускала что-то, что держало её у этой пыльной карты. Гарри заметил, что она устала сильнее, чем показывала весь вечер: её плечи опустились, и дыхание, обычно такое ровное, теперь сбивалось на каждом третьем-четвёртом вдохе. Вечер забрал у неё больше, чем она готова была признать. Она держалась весь ужин, весь разговор с Малфоем, все эти часы среди чужих людей и чужих взглядов — и теперь, когда спектакль закончился, маска начала спадать. — Я провожу вас, — сказал он негромко. Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на колебание — мимолётное, почти незаметное, но Гарри уже научился различать такие вещи. Астория Гринграсс редко колебалась: она либо говорила «да», либо «нет», либо пожимала плечами и делала по-своему. Но сейчас она смотрела на него так, будто взвешивала что-то, чего он не мог видеть, — какое-то внутреннее решение, цену которого знала только она. — Вы ещё нужны Слизнорту, — возразила она, и теперь в её голосе прорезалась знакомая деловитость, за которой она обычно прятала что-то более хрупкое. — Он полвечера пытается подвести к вам Гвеног Джонс. Это его звезда, его почётная гостья. Если вы уйдёте сейчас, не попрощавшись, он будет дуться неделю. А обиженный Слизнорт — это дополнительные эссе и приглашения на ужин, от которых нельзя отказаться, потому что он принимает отказ как личное оскорбление. Я проверяла. Гарри невольно усмехнулся. В её устах даже забота звучала как тактический анализ. — Гвеног Джонс подождёт. Я вернусь к нему через пять минут, — пообещал он. — Скажу, что провожал вас. Он оценит галантность. Это в его духе. — Вы учитесь манипулировать людьми, — заметила она, и уголок её губ дрогнул. — Это пугает. — Я учусь у вас. Она хотела возразить — он видел это по тому, как дрогнули её губы, — но вместо этого коротко кивнула. То ли силы кончились, то ли желание спорить. Они вышли в коридор. Здесь было прохладно и тихо — только факелы потрескивали на стенах, разбрасывая по каменным плитам жёлтые пятна света. Гарри чувствовал, что их молчание сегодня другое — не такое лёгкое, как раньше, а наполненное тем, что осталось недосказанным там, за столом, среди свечей и чужих взглядов. — Знаете, что сказал мне Слизнорт? — спросил он, когда они поравнялись с лестницей. — Что пригласил вас, чтобы «скрасить бедняжке последние годы». Она тихо фыркнула — не весело, но и не зло. — Я слышала. У него громкий шёпот. Мой отец, услышь он такое, пришёл бы в ярость. Дафна бы обиделась. А я... — она пожала плечами. — Я привыкла. Слизнорт не желает мне зла. Он просто видит во мне то, что ему удобно. Так проще. — А что вам удобно видеть во мне? — спросил Гарри. Она остановилась. Повернулась к нему — и в свете факелов её лицо было серьёзным, почти строгим. Вопрос застал её врасплох. Она замерла на полушаге, и рука, уже протянутая к перилам лестницы, медленно опустилась. В коридоре было тихо — только факелы потрескивали на стенах, и их огонь отражался в тёмном стекле высокого окна. Гарри видел, как она обдумывает ответ — не подбирает вежливые слова, а именно обдумывает, всерьёз, как обдумывала тактические схемы или расчёты углов атаки, — и ждал. Он научился ждать, когда она думает. Это было одно из тех умений, которые даются только временем. — Это опасный вопрос, Поттер, — сказала она наконец, и голос её прозвучал тише, чем раньше, без привычной иронии. — Вы уверены, что хотите услышать ответ? — Уверен. Она повернулась к нему полностью — не через плечо, не вполоборота, а всем корпусом, как поворачиваются к тому, с кем собираются говорить всерьёз. В свете факелов её лицо казалось старше своих пятнадцати лет — или, может быть, дело было не в свете, а в выражении, которое Гарри никогда раньше не видел. Не усталость. Не ирония. Не печаль. Что-то другое — открытое, почти беззащитное. — Я вижу в вас человека, который не прошёл мимо, — сказала она. — И это всё, что мне нужно. Она не стала дожидаться ответа — кивнула, чуть склонив голову, и шагнула к лестнице, ведущей в подземелья. Её шаги затихли в глубине. Гарри остался в коридоре один. Он не спешил возвращаться в кабинет Слизнорта, где всё ещё звучали голоса и звон бокалов. Вместо этого он подошёл к окну — высокому, стрельчатому, с частым свинцовым переплётом, — и упёрся лбом в холодное стекло. Снаружи ветер гнал по небу рваные облака, и луна то показывалась, то исчезала, заливая двор призрачным серебром. Где-то там, за озером, лежали горы — невидимые сейчас, но он знал, что они там. «Я вижу в вас человека, который не прошёл мимо». Она сказала это так просто, как говорят «сегодня холодно» или «завтра будет дождь». Но именно эта простота и была важнее всего — важнее сургучных печатей, важнее клубных ужинов, важнее коллекции Слизнорта. Она видела его. Не Избранного, не Мальчика-Который-Выжил. Просто человека, который когда-то, в начале октября, подлетел к мокрой трибуне и спросил, как её зовут. Он оторвал лоб от стекла и пошёл обратно — не в кабинет Слизнорта, а в башню. В гостиной было тихо: младшекурсники играли в шахматы у камина, и их фигуры тихо переругивались. Гарри сел в кресло и достал из кармана сухой кленовый лист. «Я вижу в вас человека, который не прошёл мимо». Он вертел лист в пальцах и думал о том, что она тоже не прошла. Она осталась. Она сидела под дождём, она приходила на тренировки, она давала ему схемы, она спросила, дрожали ли у него руки. Она не прошла мимо — и он не пройдёт.