Та, что была в его сердце

«Мы умираем дважды: один раз, когда теряем надежду, и второй раз, когда теряем жизнь». — Томас Гарди.

Гарри бежал сквозь коридоры, и где-то за спиной гремела битва. Замок содрогался от заклинаний — глухие удары сотрясали каменные стены, и с потолка сыпалась известковая пыль, оседая на плечах серебристым инеем. Где-то в Большом зале кричали, где-то взрывалось стекло, и воздух был пропитан запахом гари, крови и озона. Но Гарри слышал только одно: шум собственного дыхания и тяжёлые шаги Рона и Гермионы за спиной. — Гарри, куда мы идём? — голос Гермионы срывался от быстрого бега, и в нём слышалась та особая, напряжённая интонация, которая появлялась у неё только в минуты настоящей паники. — Нам нужно быть там, в зале! Они сражаются без нас! Она была права, конечно. Оттуда, где грохотали взрывы и звенели заклинания, доносились крики — не просто яростные выкрики атакующих, но и стоны раненых, и чей-то высокий, срывающийся на визг голос, умоляющий о помощи. Гарри чувствовал, как каждый такой звук впивается в грудь раскалённой иглой, но он не мог остановиться. Не сейчас. — Снейп, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Мы должны найти Снейпа. Он и сам не до конца понимал, зачем, лишь где-то глубоко, на уровне того самого предчувствия, которое не раз спасало ему жизнь. Шрам пульсировал, но не так, как при приближении Волдеморта. Иначе. Словно кто-то — не Тёмный Лорд, а кто-то другой — отчаянно, из последних сил стучался в его сознание, пытаясь передать что-то важное, прежде чем замолчать навсегда. «Найди меня». Эти слова, сказанные Снейпом в ту ночь, когда Гарри стоял перед ним на коленях, теперь звучали в голове набатом. Снейп знал, что умрёт. Знал — и всё равно ждал его. Звал его. И Гарри, что бы ни думали Рон и Гермиона, должен был успеть. — Снейпа?! — Рон споткнулся о выщербленную ступеньку, едва не рухнув плашмя, и, чертыхнувшись, рванул следом, хватаясь за стену, чтобы не отстать. — Ты спятил окончательно! Он же убил Дамблдора! Он Пожиратель! Мы должны быть в Большом зале, а не бегать за каким-то... — Он ждал меня! — Гарри резко обернулся на ходу, и в его глазах — Рон видел это даже в сумраке коридора — горело что-то, чего он не замечал уже очень давно. Не гнев, не отчаяние, а холодная, почти пугающая решимость. — И я должен. Не спрашивай, почему — просто доверься мне, хорошо? Рон замолчал. Он переглянулся с Гермионой, и та, тяжело дыша, кивнула — неохотно, сомневаясь, но кивая. Потому что слишком много раз Гарри оказывался прав. Потому что если он говорил, что Снейпа нужно найти — значит, на это была причина. Коридоры, знакомые до последней трещины, теперь казались чужими, словно сама память предала его. Факелы горели тускло, некоторые погасли вовсе, и стены тонули в густых, шевелящихся тенях, будто тьма заползала в Хогвартс, растекаясь по щелям между камнями, как живая, голодная субстанция. В воздухе пахло гарью, пылью и — чем-то ещё, отчего Гарри невольно ускорял шаг. Металлическим привкусом крови. Он знал этот запах. Слишком хорошо знал. Шрам ныл. Не резко, не ослепляющей болью, а глухо, настойчиво, будто кто-то водил по нему тупым лезвием, напоминая: времени нет. Волдеморт уже близко. Они свернули на лестницу, ведущую во двор, и морозный воздух ударил в лица, обжигая лёгкие. Земля скрипела под ногами, и в этом скрипе Гарри почудился чей-то тихий, предсмертный шёпот. — Доверяю, — выдохнул Рон, поравнявшись с ним. — Всегда доверял. Даже когда ты вёл нас в Министерство. Даже когда мы ночевали в палатке посреди леса. Но если из-за этого Снейпа кто-то из наших погибнет, потому что нас не было в зале... — Не погибнет, — перебил Гарри, и его голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя на самом деле. — Мы успеем. Должны успеть. Он не мог объяснить им то, что рвалось наружу из самой глубины души. Не мог рассказать про Патронуса-лань, осветившего зимний лес, ни про ту ночь, когда он стоял перед Снейпом на коленях в холодном подземелье. Не мог сказать, что с каждой минутой внутри него росла страшная, невыносимая догадка: Снейп не был врагом. Никогда не был. И теперь, когда Волдеморт призвал его к себе, когда шрам горел так, что перед глазами плыли багровые круги, Гарри знал: он должен успеть. Должен услышать правду — прежде чем будет поздно. Они вылетели во двор, пересекли его, не чувствуя холода, и оказались у Гремучей ивы. Дерево, застывшее на зиму, казалось спящим чудовищем, и его ветви, покрытые инеем, безжизненно свисали к земле. Гарри нажал на нарост у корня — ива вздрогнула, но не шевельнулась; тоннель открылся, тёмный и узкий, пахнущий сыростью и старой кровью. — Ты уверен? — спросил Рон, заглядывая в чёрный зев. В его голосе не было страха — только та особая, тяжёлая решимость, которая появлялась у него перед боем. — Нет, — честно ответил Гарри. — Но я должен. Тоннель тянулся бесконечно. Стены давили на плечи, потолок нависал так низко, что приходилось почти ползти, и каждый шорох отдавался гулким эхом, многократно усиливаясь в замкнутом пространстве. Гарри полз первым, освещая путь дрожащим Люмосом, и в его дрожащем свете тени на стенах плясали, как призраки. Они замерли у стены Визжащей хижины. Дощатые стены, покосившиеся от времени, кое-где были выбиты, и сквозь щели пробивался жёлтый, дрожащий свет свечей. Где-то внутри слышались голоса — приглушённые, но отчётливые, и один из них Гарри узнал бы из тысячи. Холодный, шипящий, лишённый всякой человеческой теплоты. Он подал знак, веля Рону и Гермионе замереть, а сам на цыпочках подобрался к окну. Стёкла, покрытые вековой пылью и паутиной, почти ничего не пропускали, но в одном месте плёнка грязи была тоньше. Гарри прильнул к щели, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, готовое выскочить наружу. Внутри, в тусклом свете единственной свечи, стоял Волдеморт. Он был выше, чем в видениях — неестественно прямой, с бледной, почти прозрачной кожей, натянутой на череп, как пергамент. Его лицо, лишённое носа и бровей, казалось маской — неподвижной, безжалостной, с красными глазами, в которых не было ни зрачков, ни дна, только голодное, ненасытное пламя. Он стоял в центре комнаты, держа в руке Бузинную палочку. Она — длинная, узловатая, с выступами, похожими на суставы пальцев, — казалась продолжением этой мёртвой руки. У его ног, свернувшись кольцами, лежала Нагайна. Её чешуя, тёмно-зелёная, почти чёрная, тускло поблёскивала в свете свечи, и огромная треугольная голова покоилась на холодных досках пола. Время от времени змея поднимала морду, и её раздвоенный язык выстреливал в воздух, пробуя запахи. Гарри чувствовал, как в этом скользком, древнем теле пульсирует часть души Волдеморта — очередной крестраж, живой и смертоносный. — Мой Лорд... — голос Снейпа был тихим, ровным, но в нём слышалось напряжение. Он был бледен — ещё бледнее с их последней встречи, — и его лицо в неверном свете свечи казалось высеченным из старого, потрескавшегося мрамора. Чёрные волосы, сальные и длинные, падали на глаза, и Гарри заметил, как дрожат его пальцы. Не от страха — от чего-то другого. От знания, которое он нёс в себе слишком долго и которое сейчас, в этой комнате, должно было либо спасти его, либо убить. На груди Снейпа расплывалось тёмное пятно — не кровь, а что-то иное, влажное и липкое. Гарри вспомнил, что профессор был ранен в дуэли с МакГонагалл. Ранен, но продолжал идти. Продолжал выполнять свою роль. — Я думал, Северус, что ты верен мне, — продолжал Волдеморт, и в его тоне сквозило что-то, от чего у Гарри по спине побежали мурашки. — Но теперь я сомневаюсь. Палочка не подчиняется мне по-настоящему. Тишина сгустилась до звона в ушах. Такая глубокая, что Гарри слышал, как бьётся сердце Снейпа — или это его собственное сердце колотилось где-то у горла? Он не знал. Волдеморт поднял палочку к глазам, разглядывая её с той же жадностью, с какой смотрел на Гарри в Министерстве. Нагайна, словно почувствовав его возбуждение, подняла голову выше и зашипела — тихо, протяжно, и в этом шипении слышалось что-то похожее на удовольствие. Снейп молчал. Его лицо было непроницаемо, но Гарри, вглядываясь в щель между досками, заметил, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Он знал, что сейчас произойдёт. Знал — и не пытался бежать. — Мой Лорд... — голос Снейпа был тихим, ровным, но в нём слышалось напряжение, которое он даже не пытался скрыть. — Я не понимаю. Я служил вам верой и правдой. Все эти годы... — Ты служил, Северус, — перебил Волдеморт, и его голос стал мягким, почти ласковым — и от этого ещё более страшным. — Но я задал себе вопрос: кому ты служил на самом деле? Дамблдор умер от твоей руки. Бузинная палочка должна была признать меня своим хозяином. Но она не подчиняется. Она чувствует, что её истинный владелец ещё жив. Ты, Северус. Ты — хозяин Бузинной палочки. Нагайна зашипела громче. Её тело, скользкое и мощное, начало распрямляться, и Гарри увидел, как мускулы перекатываются под чешуёй. Гарри понял раньше, чем услышал следующие слова. Он рванулся вперёд, но Рон схватил его за плечо, удерживая на месте, и в тот же миг раздался сиплый, сдавленный хрип. — Нагайна, убей. Змея метнулась, быстрее, чем глаз мог уловить движение. Её пасть разинулась, обнажая длинные, игольчатые клыки, с которых капал мутный, маслянистый яд. Первый бросок — в шею Снейпа, но профессор успел отшатнуться, и зубы клацнули в миллиметре от его сонной артерии, оставив на бледной коже длинную, кровоточащую царапину. Второй бросок — в грудь. Снейп рухнул на пол, и змея, пролетев над ним, ударилась головой о стену, оставив на досках глубокую вмятину. Третий бросок — уже не столько атака, сколько прощальный выпад. Нагайна вонзила клыки в горло Снейпа — Гарри услышал, как разорвалась плоть, и увидел, как лицо профессора исказилось от нечеловеческой боли, но крика не было — только хрип, только бульканье крови на месте укуса. Он больше не мог смотреть. Гермиона закрыла рот рукой, и сквозь пальцы вырвался приглушённый, сдавленный всхлип — единственный звук, который она позволила себе за всё это время. Её глаза, широко раскрытые, блестели от слёз, и она зажмурилась, прижимая ладонь к лицу так сильно, что побелели костяшки. Рон, не говоря ни слова, обхватил Гарри за плечи и прижал к себе — крепко, по-братски, как тогда, в Министерстве, когда Сириус упал за арку. Его руки дрожали, и Гарри чувствовал эту дрожь всем телом, но не мог ответить на объятия — руки висели плетьми, а взгляд был прикован к щели в стене, сквозь которую всё ещё виднелось распростёртое на полу тело. «Я не успел, — пронеслось в голове Гарри, и мысль эта была холодной, липкой, как та кровь, что растекалась по доскам хижины. — Я бежал, я знал, я должен был догадаться раньше, должен был выскочить, закричать, отвлечь, сделать хоть что-нибудь. А я просто стоял и смотрел. Как на башне. Как тогда, когда падал Дамблдор. Как всегда. Я ничего не сделал. Ничего». Он чувствовал, как внутри поднимается тошнота — не от вида крови, а от собственного бессилия. Снейп звал его. Снейп ждал. А Гарри приполз, как крыса, и спрятался в темноте, пока его убивали. Он не заслужил этих воспоминаний. Не заслужил правды, которую Снейп собирался ему отдать. Волдеморт, не оглядываясь, развернулся и вышел из хижины. Его мантия, чёрная и бесшумная, скользнула в проём двери, и в комнате стало темнее, будто сам свет боялся оставаться рядом с тем, кто только что ушёл. Нагайна сделала ещё несколько выпадов — коротких, судорожных, добивая свою жертву, — а потом, подчиняясь безмолвному приказу, отпрянула от тела, развернулась и заскользила следом: быстро, плавно, оставляя на полу влажный, извилистый след, в котором смешались её слюна и кровь Снейпа. На пороге она замедлилась на мгновение, подняла треугольную голову, и её жёлтые, вертикальные зрачки на секунду встретились с глазами Гарри — сквозь щель в стене, сквозь доски и пыль, — словно она знала, что он здесь. А потом скользнула в темноту. Потом — тишина. Такая глубокая, что Гарри слышал, как хлопает дверь. Волдеморт уходил. Его шаги удалялись, становясь всё тише, и скоро растворились в общем гуле битвы, доносившемся из замка. Гарри вырвался из рук Рона и бросился вперёд. Он перешагнул порог, и запах смерти ударил в ноздри — сладковатый, тяжёлый, невыносимый. Снейп лежал на полу, и кровь растекалась вокруг него тёмной, почти чёрной лужей, медленно впитываясь в старые, рассохшиеся доски. Стекло, разбитое заклинанием, валялось осколками, и в одном из них отражалось пламя свечи — дрожащее, умирающее, такое же беспомощное, как сам Снейп. Его палочка откатилась к стене, и Гарри, сам не зная зачем, поднял её и сунул в карман. Он опустился на колени в лужу крови, не чувствуя, как она пропитывает мантию. Ткань намокла и отяжелела, прилипая к ногам, но Гарри не замечал этого. Его руки тряслись. Перед глазами всё плыло, и он не мог понять, где реальность, а где — очередное видение, насланное шрамом. Он протянул дрожащие пальцы к шее Снейпа — туда, где змеиные клыки оставили глубокие, рваные раны, из которых всё ещё сочилась тёмная, венозная кровь. Гарри зажал рану ладонью, прижимая так сильно, как только мог, словно этим жестом мог повернуть время вспять. Кровь просачивалась между пальцами, тёплая и липкая, и он чувствовал, как под его ладонью бьётся пульс — слабый, неровный, но всё ещё живой. Снейп открыл глаза. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и кровь пузырилась на губах, когда он пытался говорить. — Поттер... успел... — голос его был едва слышен, но Гарри наклонился ближе. — Собери... их... Его рука дрожала, поднимаясь к лицу, где тонкой струей прокладывала себе дорогу одинокая слеза. Гарри растерянно оглянулся. У него не было пустого флакона — в спешке, выбегая из замка, он не подумал взять с собой ничего, кроме палочки и мантии-невидимки. И тогда из-за его спины, шурша мантией, выступила Гермиона, протягивая ему ёмкость. Гарри взял ее, и пальцы — дрожащие, липкие от крови — сжали холодное стекло. «Она всегда всё предусматривает, — мелькнула обрывочная, почти бессознательная мысль. — Даже когда мир рушится, Гермиона думает о том, что может понадобиться через минуту». Он поднёс пустой флакон к щеке того, кого когда-то столь яро ненавидел, стараясь собрать все до капли. Снейп смотрел на него. Не так, как всегда, — не с презрением, не с ненавистью, не с той ледяной, колючей усмешкой, которая отравляла Гарри все шесть лет. Он смотрел на него мягко — так смотрят на что-то бесконечно дорогое, что теряешь навсегда. В его чёрных глазах, глубоких, как омуты, не было ничего, кроме тихой, всепоглощающей тоски. Флакон наполнился. Гарри запечатал его дрожащими пальцами и убрал в карман мантии — туда, где уже лежали письма Астории. — Посмотри на меня, —шепотом попросил Снейп, и парень не мог ему в этом отказать. — У тебя глаза матери. Эти слова упали в тишину. Гарри смотрел в чёрные, угасающие глаза и не мог вымолвить ни слова. Он чувствовал, как пальцы Снейпа, лежащие поверх его ладони, холодеют, как замедляется пульс под его другой рукой, всё ещё зажимающей рваную рану на шее. Рон стоял у стены, вжавшись спиной в дощатую обшивку, и его лицо было бледным, как полотно. Он смотрел на умирающего Снейпа с выражением, в котором смешались ужас и непонимание. Его веснушки выделялись яркими пятнами на бескровной коже, а губы шевелились беззвучно — может быть, он пытался что-то сказать, но слова не приходили. Гарри никогда не видел друга таким — растерянным, беспомощным, застывшим в немом оцепенении. Рон, который всегда знал, кто враг, а кто друг, теперь не мог отличить одно от другого. Гермиона опустилась на колени прямо в лужу крови, не замечая этого. Она закрыла лицо руками — грязными, перепачканными в саже и засохшей грязью, — и плакала. Тихо, почти беззвучно, так, как плачут, когда слёзы уже не приносят облегчения, а только выжигают глаза изнутри. Её плечи вздрагивали, и сквозь пальцы прорывались сдавленные, всхлипывающие звуки — единственное, что нарушало тишину. Она не вытирала лицо, не пыталась успокоиться. Она просто сидела и плакала — над Снейпом, над Дамблдором, над всеми, кого они потеряли. Гарри, всё ещё сидя на коленях, сжимал руку Снейпа и чувствовал, как та медленно, неотвратимо холодеет. Его собственные слёзы уже высохли, оставив на щеках солёные дорожки, и на смену им пришла странная, ледяная пустота — та самая, что наступает, когда теряешь кого-то, даже не успев понять, что он значил для тебя на самом деле. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, вечность. А потом пальцы Снейпа разжались, грудь перестала вздыматься, и глаза — чёрные, глубокие, полные боли и сожаления — закрылись навсегда. Гарри сидел на коленях в луже крови, сжимая в руке флакон с воспоминаниями, и не мог пошевелиться. Он смотрел на мёртвое лицо Снейпа — бледное, спокойное, без маски презрения и ненависти, которая всегда так бесила его. И думал о том, что человек, которого он ненавидел больше всех в этом мире, на самом деле был самым верным союзником. — Гарри, — голос Гермионы вырвал его из оцепенения. — Нам нужно идти. — Я знаю, — сказал он, поднимаясь. Колени дрожали, и он чувствовал, как кровь Снейпа прилипла к ткани, холодея. — Но сначала... сначала я должен их посмотреть. Он поднял флакон к глазам. Серебристая жидкость мерцала, переливалась, словно жидкий свет. — Где? — спросил Рон. — Здесь? — Нет. В замке. В кабинете директора. Или... — Гарри осёкся. — Неважно. Вы идите. Я сам. Рон хотел возразить — Гарри видел это по тому, как дёрнулся его кадык, как сжались кулаки. Но Гермиона, положив руку на плечо друга, покачала головой. Она понимала. Понимала, что этот путь Гарри должен пройти один. Что воспоминания Снейпа — это не просто информация. Это исповедь. И присутствие свидетелей здесь было бы святотатством. Они обменялись взглядами — быстрыми, полными того, что невозможно выразить словами, — и Рон, стиснув зубы, кивнул. Гермиона коснулась пальцами его руки — едва заметно, на мгновение, — и они развернулись, исчезая в темноте тоннеля. Гарри остался один. Он постоял ещё секунду, глядя на тело Снейпа, потом развернулся и шагнул следом — не назад, к хижине, а вперёд, к замку. К Омуту памяти, который, он знал, ждал его там, наверху, в кабинете директора. Каждый шаг давался с трудом — колени дрожали, мантия, пропитанная кровью, тяжело облепляла ноги, и в груди саднило так, будто между рёбер застрял осколок стекла. Но он шёл, не в силах остановиться. Тоннель кончился. Гарри выбрался наружу, в ночной холод, и замер. Замок горел. Не в прямом смысле — камень не занялся пламенем, — но окна, десятки окон, полыхали оранжевым и алым, отражая пожары, бушующие внутри. Из разбитых витражей вырывались клубы дыма, смешанные с искрами заклинаний, и стены, древние, помнившие основателей, вздрагивали от ударов. Где-то наверху, в астрономической башне, что-то рухнуло — Гарри услышал глухой, протяжный грохот и звон разбитого стекла. Он побежал. Не к Большому залу, где гремела битва, а вверх, по боковой лестнице, которую знал с первого курса. Ступени, выщербленные веками, уходили в темноту, и факелы на стенах давно погасли — Гарри освещал путь дрожащим Люмосом, и в его бледном свете тени метались, как живые. Он бежал, перепрыгивая через обломки, через разбитые доспехи, через тела — нет, не тела, слава Мерлину, ещё не тела, только сброшенные мантии и выпавшие палочки, — и думал только об одном: успеть. Успеть увидеть правду, прежде чем правда станет не нужна. На третьем этаже его чуть не сбил с ног Невилл. С рассечённой бровью, из которой текла кровь, заливающая глаз, с палочкой в одной руке и мечом Гриффиндора в другой, Долгопупс выскочил из-за поворота и едва не врезался в Гарри. — Гарри! — заорал он, и голос его, охрипший от крика, звучал почти радостно. — Ты жив! А мы думали... мы думали, тебя схватили! Или хуже! — Не сейчас, Невилл, — бросил Гарри, не останавливаясь. — Я должен... я должен подняться. — Наверх? — Невилл проводил его растерянным взглядом. — Там никого! Все в Большом зале! Он не услышал, что еще сказал Невилл. Ветер, ворвавшийся в разбитое окно на лестничной клетке, задул его слова, и Гарри остался наедине с топотом собственных ног и свистом в ушах. Кабинет директора был пуст. Дверь, которую когда-то охраняла горгулья, сейчас стояла распахнутой настежь — кто-то выбил её заклинанием, и каменные осколки валялись на полу, смешанные с перьями и бумагами. Гарри вошёл внутрь и замер. Здесь всё было по-другому. Не так, как при Дамблдоре. Портреты бывших директоров — те, что не сбежали, — дремали в рамах, задёрнув шторы, но Гарри видел, как из-под тёмной ткани выглядывают любопытные глаза. Серебряные приборы, которые когда-то струились дымом и предсказывали будущее, сейчас стояли мёртвыми, покрытыми пылью. На столе, заваленном пергаментами, горела единственная свеча — оплывшая, почти догоревшая, и её пламя трепетало на сквозняке. Омут памяти стоял в углу, там же, где и всегда. Серебристая поверхность мерцала, переливалась, и Гарри, подойдя ближе, увидел в ней не своё отражение, а чьё-то чужое — бледное, с чёрными волосами и глубокими глазами. Снейп. Снейп смотрел на него из Омута, и ждал. Гарри достал флакон. Серебристая жидкость скользнула в воду, растекаясь по поверхности, и Гарри, не раздумывая, опустил лицо в холодную, живую воду. Он падал долго. Или ему только казалось, что долго. Он видел маленького Северуса — тощего, нелюдимого, с глазами, в которых горела ненависть к отцу-маглу и ко всему миру. Видел, как он встретил Лили на берегу ручья, как показывал ей магию, как они кружились, и их смех разносился над водой. Видел, как они росли, как трещина между ними становилась всё шире — из-за его друзей, из-за его увлечения тёмной магией, из-за его глупого, непростительного слова «грязнокровка». Видел, как он пришёл к Дамблдору — молодым, раздавленным горем, с мольбой в глазах. «Сделайте что-нибудь. Я сделаю всё, что угодно». И Дамблдор, глядя на него с той странной, пронзительной добротой, которая всегда пугала Гарри, спросил: «Всё, что угодно?» И Снейп ответил: «Да». Видел годы в Ордене Феникса. Как Снейп носил Тёмную метку, которую ненавидел. Как каждый день рисковал жизнью. Как возвращался к Дамблдору с отчётами, измождённый, с пустыми глазами, и Дамблдор смотрел на него с сочувствием. «Альбус, — говорил Снейп однажды, — я не хочу больше этого. Я устал. Я не могу...» «Ты можешь, Северус, — ответил Дамблдор. — Ты нужен. Ещё немного. И тогда... тогда всё закончится». Видел, как Дамблдор рассказал Снейпу о пророчестве. Как Снейп упал на колени, как его лицо исказилось от боли. «Вы вырастили его как свинью на убой?» И Дамблдор, спокойный, почти ласковый, ответил: «Это его судьба. И твоя — защищать его. Ради Лили». Видел, как Дамблдор попросил Снейпа убить его. «Когда придёт время, Северус. Не дай Малфою запачкать свою душу. Сделай это сам». И Снейп, стиснув зубы, кивнул. Видел, как Снейп стоял на башне, подняв палочку, и как Дамблдор прошептал: «Северус. Пожалуйста». И как он произнёс заклинание, и тело директора упало в пустоту. А потом — последнее воспоминание. Снейп сидит в кабинете директора, пишет письмо. Гарри видит строчки: «Поттер, если вы читаете или видите это, значит, я мёртв. Всё, что я делал, я делал ради неё. И ради вас. Вы — последняя надежда. Уничтожьте все крестражи. Убейте Тёмного Лорда. И... берегите её. Она заслуживает большего, чем этот мир может ей дать. Дайте ей это. В моей спальне Вы найдете шкатулку. Она запечатана моим собственным заклинаем — Вирелисус. Произнесите его, держа в руках мой отпечаток личности, и заберите зелье. У меня не было времени его испытать, но надеюсь, оно даст шанс мисс Гринграсс. Берегите себя. Ваш профессор, Северус Снейп». Гарри вынырнул из Омута, тяжело дыша. По щекам текли слёзы, и он не стремился их останавливать. Все то, что копилось в нем последние месяцы, наконец-то вырвалось наружу. Он стоял на коленях перед каменной чашей, и серебристая поверхность Омута уже успокоилась, став зеркальной, отражающей его собственное искажённое лицо — бледное, мокрое от слёз, с глазами, которые вдруг стали чужими. Глаза Лили. Гарри поднёс дрожащие пальцы к лицу, провёл по щеке, стирая влагу, и вдруг понял, что плачет не только от боли и утраты, но и от странного, невыносимого облегчения. Правда, какой бы страшной она ни была, оказалась легче лжи. Легче той пустоты, в которой он жил все эти годы, ненавидя человека, который спасал его. Кабинет директора всё так же молчал, портреты за задёрнутыми шторами притворялись спящими, но Гарри знал: они видели. Видели его слёзы, видели его слабость. Ему было всё равно. Он поднялся. Воспоминания Снейпа — последнее, самое личное — он убрал во внутренний карман мантии, и, не оглядываясь, направился в спальню Снейпа. Коридоры были пусты, только где-то далеко, внизу, продолжала греметь битва — приглушённая расстоянием, но всё ещё яростная. Он знал эти переходы — когда-то, несколько месяцев назад, он уже бродил по подземельям в поисках профессора, а потом стоял перед ним на коленях, умоляя спасти Асторию. Сейчас он шёл за лекарством, которое Снейп создал для неё, зная, что сам уже не сможет его отдать. «Раньше, — подумал Гарри, сворачивая в знакомый до боли коридор подземелий, — я ни за что не спустился бы сюда добровольно. Снейп застукал бы меня в первый же вечер — и шкуру спустил, не моргнув глазом. Вытащил бы из-за угла с этим своим бесшумным, скользящим шагом, и голос — тихий, шипящий, с той особенной интонацией, от которой кровь стынет в жилах: "Поттер, пятнадцать баллов с Гриффиндора и отработка у Филча. Вам здесь не место".» Гарри вдруг почувствовал, как в горле встаёт тугой, болезненный комок. Он никогда больше не услышит этих ехидных замечаний. Никогда не увидит, как Снейп разворачивается на каблуках, и мантия его, чёрная и бесшумная, взметается вслед, как крыло огромной летучей мыши. Никогда не получит очередную ядовитую реплику про отвратительное зелье или про то, что его отец был таким же самонадеянным ничтожеством. Эта мысль — о том, что тишина, которая теперь поселилась в подземельях, будет длиться вечно, — оказалась неожиданно невыносимой. Дверь в спальню была не заперта. Гарри толкнул её, и она со скрипом отворилась, пропуская его в полумрак. Магический фонарь над кроватью горел тускло, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. В комнате пахло старыми книгами, высушенными травами и чем-то ещё — тем самым горьковатым запахом, который Гарри всегда ассоциировал со Снейпом. Шкатулка стояла на письменном столе — тёмное дерево, инкрустированное серебром, с едва заметной пульсацией защитных чар. Гарри достал палочку Снейпа — ту самую, что поднял с пола хижины, — и, держа её в руке, прошептал: «Вирелисус». Заклинание отозвалось мягкой серебристой вспышкой, крышка приподнялась, и Гарри увидел внутри два пузырька и сложенный пергамент. Принц-полукровка. Человек, чьи пометки на полях старого учебника спасали его не раз и не два. Тот, кто создавал собственные заклинания — Левикорпус, Заглушающее, Сектумсемпра, — не просто копируя, а улучшая, придумывая новое. Это требовало не только таланта, но и гения. Снейп был сильнейшим магом современности — возможно, единственным, кто мог противостоять Волдеморту на равных. И он тратил свой дар на то, чтобы его спасти. Горечь смешалась с запоздалым, мучительным уважением. Снейп действительно был гением. И этот гений лежал сейчас в луже собственной крови в Визжащей хижине, а его последнее творение — два маленьких пузырька — стояло перед Гарри на пыльном столе. И он просто не мог смириться с этой мыслью. Гарри взял записку дрожащими пальцами и прочитал. «Первое — пить каждый день по три капли, разбавляя в воде. Второе — только во время приступа, не более одной капли. Если всё получится, проклятие замедлится. Возможно, на годы. Возможно, навсегда. Я не успел проверить. Северус Снейп». Гарри сжал пузырьки в кулаке и почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, удушающее. Снейп, который носил Тёмную метку, который убил Дамблдора, который шесть лет отравлял ему жизнь, — этот человек создал лекарство для девушки, которую даже не знал по-настоящему. Просто потому, что она была важна для Гарри. Просто потому, что он обещал защищать. Он держал слово до самого конца. — Спасибо, — прошептал Гарри в пустоту. — За то, что вы были сильнее меня. Он спрятал пузырьки и записку во внутренний карман, туда, где уже лежали письма Астории и флакон с воспоминаниями. Карман оттягивало, но Гарри не чувствовал тяжести. Он чувствовал только холод — тот самый, что поселился в груди после башни, после Министерства, после каждой потери. Время вышло. Он знал это по пульсации шрама, по чужой торжествующей радости, которая разливалась по венам ядом. Волдеморт ждал его в Запретном лесу. И Гарри должен был идти. Он вышел из спальни и зашагал к выходу из замка. Не к Большому залу, где гремела битва, не к Рону и Гермионе, которые, наверное, уже обыскались его. А к выходу. Навстречу смерти. Но прежде — прежде нужно было отдать зелье. Передать тем, кто сможет доставить его Астории, когда его самого уже не будет в живых. Гарри свернул в боковой коридор и остановился. Впереди, у разбитого окна, стояли двое — Рон и Гермиона. Они ждали его. Гермиона, увидев его, сделала шаг вперёд, и её лицо, мокрое от слёз, исказилось тревогой. — Гарри? Что случилось? Ты был так долго... Он не ответил. Вместо этого он достал из кармана пузырьки и записку и вложил их в её ладонь. Её пальцы, холодные и дрожащие, сомкнулись вокруг стекла. — Это для Астории, — сказал он. Голос прозвучал ровно, почти спокойно, и это спокойствие испугало Гермиону больше, чем если бы он закричал. — Снейп создал это зелье. Передай ей. Пожалуйста. — Гарри, что ты говоришь? — Рон шагнул ближе, и его лицо было бледным, растерянным. — Ты сам ей передашь. Мы все вместе... — Нет, — перебил Гарри. — Я должен идти. Один. Он посмотрел на них — на двух людей, которые были с ним с самого начала, которые делили с ним каждую опасность, каждую потерю, каждую крупицу надежды. И почувствовал, как в горле встаёт ком. «Простите, — подумал он. — Простите, что я снова вас оставляю. Простите, что вы снова будете оплакивать меня». — Гарри... — голос Гермионы дрогнул. — Нет. Пожалуйста, только не говори, что ты... — Я люблю вас обоих, — сказал он тихо. — Вы — лучшие друзья, о которых можно мечтать. Но я должен это сделать. Один. Он развернулся и зашагал прочь, не давая им времени остановить его. Сзади послышались шаги — они бежали за ним, звали его, но Гарри не оборачивался. Он свернул за угол, потом в другой коридор, и звуки их голосов затихли, поглощённые грохотом битвы. Он вновь остался один. Перед глазами встало её лицо. Астория в тот последний вечер в Выручай-комнате: бледная, закутанная в плед, с книгой на коленях, которую она не читала. Её голос, когда она сказала: «Я буду ждать. Ты обещал вернуться». И его собственный голос — «Я вернусь. Обещаю». Гарри прислонился к холодной каменной стене и закрыл глаза. Обещание, данное под звёздами, в полумраке осаждённого замка, теперь жгло его сильнее любого проклятия. Он не мог его сдержать. Не мог вернуться к ней. И чем ближе он подходил к лесу, тем отчётливее понимал: она останется одна. С книгами, с садом, где цветут розы, со спасительным зельем Снейпа в хрупких руках. Но без него. Он достал из кармана её последнее письмо — то самое, где она написала: «Я буду ждать. Ты обещал вернуться». Он перечитал его в который раз, водя пальцами по строчкам, по знакомому мелкому почерку, по лёгкому наклону букв. Потом бережно сложил и положил обратно — туда, где билось сердце. — Прости, — беззвучно прошептал он. — Прости, что не смогу. Ты должна жить. Ты заслужила жизнь больше, чем я. Снейп дал тебе шанс. Используй его. Будь счастлива. Ради меня. Ради того, что между нами было. Он выпрямился, стряхнул с мантии засохшие корки крови и шагнул вперёд — к выходу из замка. К Запретному лесу.