Часть 2

      Леон ушел от Грейс глубокой ночью и вернулся к себе в дом почти под утро, но вместо того чтобы лечь спать, сел за ноутбук и до рассвета рылся в базах данных, старых контактах и открытых реестрах образовательных учреждений округа Колумбия. Спина ныла, глаза слезились от экрана, но где-то к шести утра у него на столе лежал аккуратный список — три школы, специализирующиеся на детях с нарушениями зрения, и один реабилитационный центр с детским психологом, имеющим опыт работы с жертвами насилия. Он отправил запросы по всем адресам, приложив минимум бюрократии и максимум своего имени. Имя «Леон Скотт Кеннеди» все еще имело вес в определенных кругах, и он намеревался использовать его до последней капли, пока оно окончательно не превратилось в строчку в учебнике истории.       На неделе он заехал дважды. В первый раз — во вторник вечером, с пакетом продуктов, потому что заглянул в их холодильник еще в тот первый визит и увидел там такое, от чего у него самого свело желудок: полупустые полки, просроченное молоко и одинокий пакет замороженных овощей. Грейс пыталась протестовать, стоя в дверях кухни с пылающими от стыда и возмущения щеками, но Леон просто молча выгружал на стол покупки — овощи, фрукты, нормальное мясо, молоко, сыр, пару упаковок детских соков для Эмили.              — Ты не обязан, — сказала она напряженно, скрестив руки на груди.       — Я знаю, — ответил он, закрывая холодильник. — Ты тоже не обязана была вытаскивать Эмили из лаборатории. Но ты вытащила. Мы оба делаем то, что должны, а не то, что обязаны.              Она не нашлась с ответом, только молча смотрела, как он раскладывает продукты по полкам с методичностью солдата, проводящего инспекцию. В этом жесте было что-то до жути домашнее, и от осознания этого у Грейс защипало в глазах.       Эмили на звук его голоса пришла из гостиной, держась за стену, и уверенно заявила:              — От вас опять пахнет кофе. Но теперь еще и бензином. Вы ездили далеко?       — Работа такая, мелкая, — хмыкнул Леон, присаживаясь перед ней на корточки, чтобы быть примерно на уровне ее глаз. — Учу взрослых дядек не делать глупостей. Получается так себе.       — Потому что взрослые глупые? — уточнила Эмили с совершенно серьезным лицом.       — Именно поэтому, — он усмехнулся и заметил, что она носит старые очки с одной дужкой, перемотанной изолентой. Та самая поломка, о которой упоминала Грейс.              В четверг он приехал снова. На этот раз с коробкой в руках. Внутри лежали новые очки для Эмили — легкая титановая оправа, ударопрочные линзы с полной коррекцией под ее особенности, которые он заказал в частной оптике по данным из ее медицинской карты. Он знал, что нарушил протокол, запросив доступ к файлам Эмили через систему ФБР без официального разрешения, но правила были созданы для тех, у кого было время их соблюдать.       Грейс, увидев очки, замерла в дверях. Лицо побледнело, потом вспыхнуло, и Леон подумал — сейчас она его выставит, сейчас она скажет, что это слишком. Но она не сказала. Только смотрела, как он надевает очки на Эмили, как девочка моргает, привыкая к четкости, как расплывается в улыбке и как начинает крутить головой по сторонам, рассматривая мир, который внезапно обрел границы.              — Мама! — закричала Эмили. — Я вижу ваши лица! Я вижу ваши глаза! У вас усталые глаза.              Грейс издала странный звук — не то смех, не то всхлип, и поспешно отвернулась к раковине, делая вид, что ей срочно нужно помыть руки. Леон сделал вид, что не заметил, как ее плечи вздрагивают.              — Такие глаза — это плата за сорок девять лет геройства, — сказал он Эмили. — Запомни это, когда вырастешь и захочешь кого-нибудь спасать.       — Я уже спасла маму? — спросила Эмили, и вопрос прозвучал так буднично, что у Леона перехватило горло.       — Да, — ответил он хрипло. — Ты спасла ее не меньше, чем она тебя.              В пятницу вечером позвонили из одной из школ. Той самой, с тактильными картами и психологом, специализирующимся на детях с ПТСР. Леон принял звонок, сидя в своем кабинете, заваленном учебными материалами, которые он так и не удосужился разобрать. Директор говорила сухо, но по делу: место есть, финансирование по специальной программе возможно, нужна личная встреча с родителями и ребенком. Суббота, десять утра.              — Родитель один, — уточнил Леон. — Мать. Но на встрече буду я.       — А вы, простите, кем приходитесь девочке?              Он помедлил ровно секунду.              — Другом семьи. Близким.              Повесив трубку, он понял, что впервые за долгое время не чувствует усталости. Только странное, почти забытое ощущение — будто он делает что-то важное. Не по службе, не по приказу, а потому что так надо.       В субботу утром Леон стоял у зеркала дольше обычного. Свежая рубашка, чистая куртка, волосы причесаны — он даже побрился тщательнее, чем обычно, разглядывая в отражении свои морщины и седину. Интересно, подумал он, давно ли он в последний раз смотрелся в зеркало не для того, чтобы проверить, жив ли еще, а чтобы убедиться, что выглядит… достойно?       Порше он завел с пол-оборота. Машина урчала ровно, ухоженно — старый добрый зверь, который все еще помнил, что такое скорость, но давно привык к городским пробкам и спокойной езде. Леон купил этот автомобиль лет десять назад, когда впервые всерьез задумался о том, что неплохо бы иметь что-то свое, не служебное. Теперь он ехал на нем к чужой квартире, чтобы везти чужую женщину и чужого ребенка в школу, и от этой мысли на душе было странно тепло.       Он заехал ровно в десять. Грейс и Эмили уже ждали внизу, возле подъезда. Эмили — в новом платье, темно-зеленом, с белым воротничком, которое сидело на ней чуть свободно, но смотрелось трогательно и нарядно. Очки — те самые, новые — поблескивали на солнце. Грейс явно готовилась к поездке: платье на Эмили было идеально выглажено, волосы заплетены в аккуратные косички, а на ногах — лакированные туфельки, которые уже успели немного запылиться.       Сама Грейс тоже приоделась. Темно-синий свитер мягко облегал плечи, скрадывая худобу, которая так бросалась в глаза при первой встрече. Джинсы сидели хорошо — не болтались, не топорщились, и в этом наряде она выглядела почти нормально. Почти. Леон заметил, что круги под глазами стали чуть менее черными — может, она наконец начала спать? Или просто научилась лучше маскировать усталость? В любом случае, прогресс был, и он отметил его про себя с молчаливым удовлетворением.              — Доброе утро, — сказал он, выходя из машины и открывая заднюю дверь для Эмили. — Выглядите обе замечательно. Особенно ты, мелкая. Это платье тебе очень идет.              Эмили засияла и немедленно начала рассказывать, что платье они выбирали целый час и что оно «настоящее, дневное», хотя она не совсем понимала, что значит «дневное», но мама сказала, что это важно.       Грейс устроилась на пассажирском сиденье, пристегнулась и сложила руки на коленях. Леон заметил, как она вцепилась пальцами в сумочку — побелевшие костяшки выдавали напряжение, но лицо оставалось спокойным.              — Нервничаешь? — спросил он негромко, выруливая на дорогу.       — Немного, — призналась она. — Я уже обзвонила три школы до этой. В двух отказали сразу — слишком сложный случай. Третья согласилась на собеседование, но это был филиал частной сети, и стоимость обучения… — она не договорила, но Леон и так понял. — А эта школа — последняя надежда. Если не получится, я не знаю, что делать.       — Получится, — сказал он спокойно, и это прозвучало не как предположение, а как констатация. — Я говорил с директором. Она дельная тетка. И школа хорошая. Я сам проверял.       — Ты проверял?       — Конечно, — он пожал плечами. — Ты думаешь, я доверяю рекламным буклетам? Я был там дважды на этой неделе. Смотрел классы, говорил с персоналом, читал отчеты. Там работают люди, которые знают свое дело.              Грейс повернулась к нему, и в ее глазах снова было это выражение — недоверие пополам с надеждой, как у человека, которому слишком часто обещали и слишком редко выполняли обещанное.              — Ты серьезно? Ты потратил на это столько времени?       — У меня куча отпускных дней, которые я никогда не брал, — отмахнулся Леон. — И потом, что мне еще делать? Лекции про зомби подождут.              Эмили с заднего сиденья тут же ухватилась за знакомое слово.              — А вы сражались с зомби, мистер Леон?       — Только с бюрократическими, — ответил он, посмотрев на нее в зеркало заднего вида. — Они гораздо страшнее.              Всю дорогу до школы Эмили щебетала, задавая вопросы про машину — почему она так тихо едет, почему пахнет кожей и бензином, как Леон различает светофоры на слух. Он отвечал терпеливо, объясняя разницу между шумом двигателя на подъеме и на спуске, и то, как звук шин меняется на мокром асфальте, становясь выше и сочнее.              — А еще, — добавил он, — на перекрестках можно услышать эхо от зданий. Если здание близко, звук возвращается быстро. Если далеко — с задержкой. Так можно понять, что ты на открытом пространстве, даже если не видишь.       — Научите меня? — попросила Эмили. — Я хочу знать все звуки.       — Научу, — пообещал он. — Звуки — это моя специальность. Кроме, пожалуй, звука будильника по утрам. С ним у меня отношения не сложились.              Грейс молчала, глядя в окно на проплывающие мимо дома и голые деревья, но уголки ее губ подрагивали в подобии улыбки. Она слушала каждое слово, которым обменивались Леон и Эмили, и с каждым километром ее плечи опускались чуть ниже, а пальцы на сумочке разжимались.       Школа оказалась именно такой, какой Леон ее запомнил. Светлое здание с большими окнами, приветливый вестибюль, мягкое покрытие на полу, которое гасило шаги и делало пространство безопасным для детей с нарушениями зрения. На стенах — тактильные карты, выпуклые схемы эвакуации, барельефы животных.       Директор, немолодая женщина в очках на цепочке, встретила их лично. У нее было суховатое лицо школьного администратора, но глаза смотрели внимательно и цепко — она явно привыкла оценивать родителей не только по документам, но и по тому, как они держатся, как говорят с детьми.              — Миссис Эшкрофт? — она протянула руку Грейс. — Я Маргарет Чейз. Очень рада познакомиться.       — Мисс, — поправила Грейс автоматически и пожала руку. — Спасибо, что согласились встретиться в субботу мы знаем, что это неудобно.       — Для таких случаев мы всегда делаем исключение, — миссис Чейз перевела взгляд на Леона и на мгновение задержала его, очевидно узнавая. — А вы, должно быть, тот самый близкий друг семьи, с которым я говорила по телефону?       — Леон Кеннеди, — он кивнул и пожал протянутую руку, стараясь не сжать слишком сильно. — Спасибо, что приняли нас в короткие сроки.              Директор провела их по школе. Светлые классы, просторные, с широкими проходами между партами, чтобы дети могли передвигаться без риска споткнуться. Тактильные карты на стенах — контуры материков, океанов, горных цепей, все выпуклое, шершавое, доступное для пальцев. Специальные доски с маркерами, которые оставляли рельефный след. В игровой комнате — мягкие модули, шумовые инструменты и целый стеллаж с тактильными моделями животных: слоны с морщинистыми боками, гладкие дельфины, пушистые овцы.       Эмили, как только ей разрешили потрогать модели, полностью ушла в исследование. Ее пальцы бегали по шершавым бокам носорога, ощупывали загнутый рог, скользили по гладкому панцирю черепахи. Она тихо ахала и комментировала каждую находку, забыв о взрослых.              — У него рог! — объявила она. — Как у единорога, только носорог. Господин Носорог, приятно познакомиться.              Миссис Чейз, наблюдавшая за ней с порога, едва заметно улыбнулась.              — У нас работает детский психолог, который специализируется на посттравматическом синдроме, — продолжила она экскурсию, понизив голос, чтобы не мешать Эмили. — Доктор Айзексон имеет опыт работы с детьми, пережившими насилие, техногенные катастрофы и длительную госпитализацию. Он использует игровую терапию и арт-терапию, и его подход особенно эффективен с невербальными травмами — когда ребенок не может или не хочет говорить о пережитом.              Грейс кивала, вцепившись в сумочку. Леон стоял рядом, чуть позади, готовый подхватить, если она вдруг пошатнется, но она держалась прямо, и только по побелевшим костяшкам можно было понять, чего ей это стоит.              — Каждая ситуация, конечно, индивидуальна, — продолжала миссис Чейз. — Но я ознакомилась с предварительными данными Эмили из тех документов, что вы прислали, мистер Кеннеди. Ее случай сложный, но не безнадежный. У нас есть дети с похожими особенностями, и многие из них успешно социализируются. Главное — среда. Тихая, предсказуемая, с четкими правилами и последовательным подходом. У нас именно так.       — А зрение? — спросила Грейс. — У нее сейчас новые очки, но я не знаю, будет ли оно ухудшаться. Мы еще не были у профильного врача после…              Она не договорила, но миссис Чейз поняла.              — Мы сотрудничаем с окружным медицинским центром, — она достала из папки буклет и протянула Грейс. — Они проводят регулярные осмотры для наших учеников, полностью покрываемые программой. А в случае необходимости мы помогаем с направлением в специализированные клиники. Финансирование позволяет покрывать часть расходов на лечение.              Грейс взяла буклет дрогнувшей рукой. Смотрела на него так, словно в нем было написано что-то, что она боялась прочитать. Леон заметил, как она провела пальцем по строчке с названием офтальмологического центра.              — У нас также есть группа поддержки для родителей, — добавила директор, и ее голос на мгновение утратил официальную сухость. — Неформальная. Раз в неделю, вечером. Чай, разговоры, иногда лекции приглашенных специалистов. Родители детей с особыми потребностями часто чувствуют себя изолированными, и это помогает. Вы будете удивлены, мисс Эшкрофт, сколько людей проходят через то же, что и вы.              Грейс моргнула и быстро кивнула, не поднимая глаз.       Когда экскурсия закончилась и они вернулись в вестибюль, Эмили, все еще прижимающая к груди маленькую тактильную модель совы — подарок от школы, который ей разрешили взять домой, — спросила:              — Мама, а я буду сюда ходить?              Грейс опустилась перед ней на колени, поправила воротничок платья, заправила за ухо выбившуюся прядку.              — Ты хочешь?       — Здесь есть господин Носорог, — сказала Эмили так, будто это был исчерпывающий аргумент. — И пахнет яблоками. И тетя сказала, что у них есть уроки музыки. Я хочу на музыку.              Миссис Чейз, стоявшая у стойки администратора, понимающе кивнула.       Грейс поднялась. Ее спина была прямой, как натянутая струна.              — Мы хотели бы подать заявку, — сказала она, и голос прозвучал ровно, хотя Леон слышал, как дрогнула последняя гласная.              Это «мы» прозвучало так естественно, что Леон на мгновение замер. Оно прозвучало из нее само, без подготовки, без оговорок — как будто он был частью уравнения с самого начала и другого варианта не существовало. Что-то теплое и непривычное разлилось у него в груди.              — Да, — сказал он, выступая вперед и вставая рядом с ней. — Мы подадим заявку. Какие документы вам нужны?              Миссис Чейз посмотрела на них обоих поверх очков, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на материнское понимание.              — Я пришлю список на электронную почту, — сказала она. — Плюс медицинская карта, заключение офтальмолога, справка о прививках и пара документов от социальной службы. Но основное — это заявление от законного представителя.              Она протянула Грейс бланк заявления — несколько страниц, скрепленных в углу.              — Вы можете заполнить его сейчас или взять домой и принести позже. Мы рассматриваем заявки в течение двух недель, но в вашем случае, я думаю, процесс пойдет быстрее.              Грейс взяла бланк. Ее пальцы больше не дрожали.              — Я заполню сейчас, — сказала она и повернулась к Леону. — Если ты не против подождать?       — У меня нет других планов на субботу, — сказал он, и это было правдой. До сегодняшнего дня у него вообще не было планов, кроме работы, сна и еды.              Он наблюдал, как Грейс села за столик в углу вестибюля, попросила ручку и начала заполнять анкету. Она писала быстро, почти не задумываясь — натренировалась, должно быть, за годы бюрократической работы в ФБР. Эмили сидела рядом, болтала ногами и играла с моделью совы, проводя пальчиками по выпуклым глазам птицы.              — Мистер Леон, — позвала она, не поворачивая головы, — а эта сова видит ночью?       — Настоящие совы — да. У них большие глаза и отличный слух. Они поворачивают голову почти на триста шестьдесят градусов.       — Как здорово, — выдохнула Эмили. — Я бы хотела быть совой.       — Ты и так похожа на сову, — сказал он. — У тебя тоже глаза большие и ты внимательная.              Эмили захихикала и снова уткнулась в модель.       Через двадцать минут Грейс отдала миссис Чейз заполненное заявление. Директор пробежала его глазами, кивнула, поставила какую-то пометку и пожала Грейс руку.              — Мы свяжемся с вами в ближайшее время, — сказала она. — Добро пожаловать в нашу школьную семью, мисс Эшкрофт. И вам, мистер Кеннеди.              Когда они вышли на улицу, солнце уже поднялось высоко и грело почти по-весеннему, несмотря на конец февраля. Эмили запрокинула голову, подставляя лицо теплым лучам.              — Мама, — сказала она, — у меня будет школа.       — Будет, — подтвердила Грейс, и в ее голосе прозвучало столько облегчения, что Леон невольно улыбнулся.       — И у меня будет форма, и портфель, и я буду учиться читать по брайлю, и играть на ксилофоне.       — Все будет, родная. Все.              Грейс обернулась к Леону. В ее глазах стояли слезы, но она улыбалась — впервые за все время их знакомства улыбалась по-настоящему, не сдержанно и не вымученно, а широко и светло.              — Спасибо, — сказала она. — Я… я не знаю, как тебя благодарить.       — Никак, — отрезал он, открывая перед ней дверь машины. — Просто не пропускай ужины. И спи хотя бы по шесть часов в сутки. И ешь нормально. И купи себе новые кеды, эти уже разваливаются.       — Это четыре «и», — заметила Грейс, садясь на пассажирское сиденье.       — Считаешь, — хмыкнул он. — Хороший аналитик.       — Лучший в своем отделе, — парировала она, и в ее голосе промелькнула та самая стальная нотка, которую он слышал при первой встрече в супермаркете.              Леон сел за руль, завел двигатель. Сзади уже возилась Эмили, пристегиваясь и рассуждая вслух о том, назовет ли она свою сову Угу или Совой Стивенсов — по фамилии какого-то персонажа из аудиосказки.              — Значит, так, — сказал он, выруливая со стоянки. — Следующая остановка — нормальный обед. Я знаю место, где подают лучший яблочный пирог в округе Колумбия. И там есть детское меню.       — Яблочный пирог! — завопила Эмили с заднего сиденья. — Мама! Мистер Леон знает место с яблочным пирогом! Я же говорила, что он волшебник!              Грейс рассмеялась — тихо, негромко, но это был настоящий смех, без истерики и надрыва.              — Волшебник, значит, — повторила она, покосившись на Леона.       — Старый и ворчливый волшебник с вредными привычками, — подтвердил он. — Особенно есть много сладкого, но зато с отличным вкусом на пироги.              Машина выехала на шоссе, и за окнами поплыли пригороды округа Колумбия — аккуратные домики, голые еще деревья, бледное зимнее небо. Грейс откинулась на подголовник и закрыла глаза, но продолжала улыбаться.