Кровь не должна пахнуть так.

Бонни остановился в пяти метрах от меня, отворачиваясь на звуки, доносящиеся из кухни. Повезло? Я сидела под столом, сжимая колени так сильно, что костяшки пальцев побелели, и думала об этом: о запахе и о том, как он расползается по залу, так медленно, тягуче, будто у него есть форма и вес. Какое-то железо или медь, что-то сладкое, отвратительное, от чего желудок скручивается узлом, а во рту появляется привкус рвоты. Это не моя кровь, но я знаю, чья. Крик Била оборвался три минуты назад. И эти три минуты — это целая вечность, если считать удары собственного сердца, а я считала. Сто восемьдесят ударов и это слишком много для живого человека. Дверь на кухню была приоткрыта. Я вижу это в щель между скатертью и полом, в ту самую узкую полоску пространства, за которой начинается ад. Почему-то дверь не закрылась до конца, будто застряла, и из этой щели течет... что-то. Это какая-то темная жидкость, почти черная в тусклом свете, который пробивается через грязные окна под потолком. Лужа медленно и неумолимо расползалась по полу. Она добралась до ножки стола в трех метрах от моего укрытия и остановилась. Или не остановилась. Я не хочу знать и не хочу смотреть. Но мои глаза все еще предательски прикованы к этой луже, которая становится все больше и шире, все жиже. Я слышу, как внутри, на кухне что-то двигается. Снова этот металлический скрежет и мокрый, чавкающий звук — что-то тяжелое волочат по полу... или кого-то. — Бил, — шепчу я. Губы шевелятся, но звука почти нет, только воздух, выходящий из легких с чужим именем. Бонни все еще в зале. Этот дурацкий фиолетовый кролик застыл у сцены, повернувшись ко мне спиной. Он не двигается уже пять минут, и это хуже, чем если бы он ходил или приближался, потому что я не знаю, чего от него ждать. Я даже не знаю, видит ли он меня, слышит ли, как бешено колотится мое сердце. А потом Бонни снова поворачивает ко мне голову. Так медленно и плавно, что его шея скрипит металлом о металл. Шумят его, давно не смазанные, механизмы, которые вообще не должны работать, но почему-то работают. А его глаза – пустые и черные, но смотрят прямо в душу. Прямо на меня. Я зажимаю рот рукой, зубы впиваются в кожу, и острая боль помогает мне не закричать. Сидеть тихо и не издавать ни звука. Кролик делает шаг ко мне. Топ. Пол вибрирует под его массивными лапами и пластиковый стул рядом с моим укрытием слегка подскакивает. Топ. Второй шаг – еще ближе. Топ. И я зажмуриваюсь от страха. Я точно не была в тот момент на кухне, но мое воображение дорисовало картину с пугающей точностью. Чика наклоняется над телом и ее клюв раскрыт, из него капает что-то темное и густое. Ее желтое оперение, которое раньше было такое яркое, детское и безопасное, теперь бурое от крови. Она не торопится, ей ведь некуда спешить. Бил лежит на полу лицом вниз: его куртка разодрана, полосы от металлических когтей пересекают спину, плечи, руки. Он пытался закрыться и хотел жить. Чика берет его за ногу и тащит к холодильной камере. Медленно, будто с наслаждением. И на полу от этого остается широкий влажный след. Его лицо... Я открываю глаза. Не знаю, что там на самом деле, и не хочу знать, потому что, если я представлю это достаточно ярко и реалистично, реальность перестанет иметь значение. Она станет невыносимой. Я осмотрелась и заметила, что лужа под дверью стала еще шире и теперь почти доставала до моего стола. Бонни замер в метре от меня и снова не двигался, просто стоял и смотрел на стол, под которым я прячусь. Он знает, — подумала я. — Он всегда знал. Но просто ждал. Почему он не нападает? Почему никто не тронул Кляйна? Почему они играют с ними, как кошки с мышками? У меня нет ответов, есть только вопрос, который звенит в голове, как натянутая струна: как отсюда выбраться? Выход — дверь, через которую они вошли, находится за спиной Бонни. Я виду ее краем глаза, этот темный прямоугольник в стене. Свобода, которая находится в тридцати метрах отсюда. Тридцать метров через весь зал, мимо кролика. Ты не успеешь, — шепчет внутренний голос. — Он схватит тебя раньше, чем ты сделаешь десять шагов. Но другой голос, более отчаянный и тихий, возражает: А что, если попробовать? Что, если рискнуть? Оставаться здесь – это верная смерть. Бил уже мертв и это факт, который я не могу отрицать, даже если не видела тела. Кровь говорит громче любых слов. Значит, оставаться здесь – гиблый вариант. Нужно отвлечь его, — решаю я. — Заставить смотреть в другую сторону, хотя бы на секунду. Я медленно и бесшумно шарю рукой по полу, нащупываю что-то пластиковое, очередной пустой стаканчик. Он достаточно легкий и летучий — идеально, чтобы кинуть. Бонни делает еще один шаг ко мне. Теперь он в полуметре. И если бы я вытянула руку, то почти коснулась бы его ноги, такой холодной, покрытой фиолетовым мехом, с когтями, которые оставляют царапины по всему полу. Я задерживаю дыхание и жду. Он отворачивается, осматриваясь. Голова Бонни медленно поворачивается в сторону сцены — туда, где секунду назад что-то негромко стукнуло, почти незаметно, но не для него. Я не знаю, что это было. Может, Кляйн? Может, Фредди или Чика? А может, сама пиццерия дышит? Но это не мой стаканчик, который я все еще держу в руках. Но чертов кролик отвлекся на секунду и этого было достаточно. Я выкатываюсь из-под стола, вскакиваю на ноги и бегу. Холодный и пыльный воздух режет легкие, бег идет с привкусом железа и страха. Я бегу не разбирая дороги, перепрыгивая через стулья, отталкиваясь от столов, сметая все на своем пути, а за спиной — грохот. Бонни, который замешкался еще на долю секунды, обернулся, увидел меня и рванул следом. Его тяжелые и быстрые шаги гремят по полу, заглушая стук моего сердца. Но я не оглядываюсь. Я знаю, что если увижу его сейчас, если посмотрю в эти пустые глаза, ноги остановятся сами. Страх парализует и убьет меня. Двадцать метров до двери. Пятнадцать. За моей спиной Бонни издает какой-то звук. Это не механический скрежет, а низкий, выбирирующий рык, исходящий откуда-то из глубины металлического тела. Звук, который не должен издавать плюшевый кролик из детской пиццерии. Десять метров. Я уже чувствуб его за спиной. Воздух вокруг становится тяжелее и холоднее, а тень Бонни накрывает меня, и на секунду я думаю, что все кончено. Что сейчас эти когти с фиолетовой шерстью вопьются мне в спину, разорвут кожу и доберутся до позвоночника. Пять метров. Я бросаюсь вперед, вытягиваю руку, хватаюсь за дверную ручку и дергаю. Дверь поддается: с визгом, со скрежетом, с каким-то злым, торжествующим звуком она распахивается, впуская холодный ночной воздух. Я вылетаю наружу, падаю на колени, перекатываясь по асфальту, и замираю, тяжело дыша. Позади снова грохот и удар. Бонни врезается в дверной проем и останавливается. Он не выходит. Я поднимаю голову, смотрю на него и не верю своим глазам. Кролик стоит на пороге, его голова наклонена, лапы подняты, как будто он хочет шагнуть вперед, но не может. Его тело дергается, такие мелкие, судорожные движения, как будто внутри что-то заклинило. Это что барьер? Невидимая стена, которую он не способен пересечь. — Он не может выйти. Мысль приходит медленно, с трудом пробиваясь сквозь панику и страх. Аниматроники не могут покинуть пиццерию, они заперты здесь. Они — часть этого места и этой клетки. Бонни издает еще один звук, похожий на вой, полный такой боли и ярости, что у меня мороз идет по коже, несмотря на то, что я на свободе. Кажется, он зовет кого-то и ответ приходит почти сразу.

***

Из правого коридора, того самого, куда ушел Кляйн, вылетает Фредди. Он не идет, а тяжело и не уклюже бежит. Быстрый. Его металлические лапы дробят пол, оставляя вмятины, а микрофон в руке болтается, стучит по бедру, как погремушка смерти. — Кляйн! — кричу я и сама даже не слыщу своего голоса. Но он уже бежит ко мне. Он выскакивает из коридора за секунду до того, как Фредди врезается в стену на его месте. Бежит, не разбирая дороги, перепрыгивает через разбросанные стулья, скользит по какой-то луже. Не той, из кухни, другой, немного поменьше, но я даже думать не хочу, чья она. — СЮДА! — машу рукой я, хотя он и так видит дверь. Кляйн вылетает наружу через секунду после того, как Бонни отступает в сторону, чтобы посмотреть и тем самым, пропуская его. Он падает рядом с ней, хватает ртом воздух, и его бледное мокрое от слез лицо, с глазами, в которых застыл такой ужас, что я отворачиваюсь. Я не хочу видеть себя в его глазах. Позади снова грохот – Фредди врезается в дверной проем, а Бонни стоит рядом. Они оба смотрят наружу. И не выходят, не могут. Кляйн поворачивает голову, смотрит на них, и его губы беззвучно шевелятся, как у рыбы, выброшенной на берег. — Они... они не... — Не выходят, — заканчиваю. — Да, я вижу. Фредди поднимает лапу и медленно проводит ею по воздуху на границе дверного проема, как будто ощупывает невидимую стену. Его голова поворачивается к Бонни, и между ними происходит что-то. Это похоже какой-то обмен информацией, понимание, которого не должно существовать у машин. Потом Фредди смотрит на них, прямо в глаза и улыбается. Я знаю, что это просто форма рта, просто изогнутый вверх пластик, но сейчас эта улыбка кажется мне самой страшной вещью, которую я когда-либо видела. Потому что в ней есть осознание, понимание и терпение. Они будут ждать, а ждать они могут вечно, а люди — нет. Фредди отступает в темноту зала, Бонни — за ним. Шаги гремят, потом становятся тише и затихают совсем. Мы сидим на холодном асфальте и слушаем тишину. Она совсем не похожа на ту, что была внутри, но она мертвая и тяжелая. Кляйн смотрит на дверь пиццерии, на темный прямоугольник, за которым скрылась сама смерть, и его сломанный голос, словно чужой, нарушает молчание: — Бил... Он не спрашивает – утверждает факт. Я киваю. Я не могу говорить, если я открою рот, оттуда вырвется крик, который я сдерживала всю эту бесконечную ночь. — Я слышал крик, — продолжает Кляйн, глядя в никуда. — Я хотел... я побежал к нему, но Фредди... он стоял в коридоре. Он не пускал меня. Он просто стоял и... смотрел на меня. Я поворачиваюсь к нему и замечаю царапину на его щеке, она не глубокая, но кровь запеклась, и выглядит страшно в свете тусклого фонаря. — Он тебя задел? Кляйн проводит рукой по лицу, смотрит на пальцы, на бурые разводы и криво усмехается. Усмешка выходит страшной и такой же сломанной, как его голос. — Я сам. Упал, когда бежал. Ударился об угол стены, — он провёл рукой по лицу, посмотрел на бурые разводы и выдавил из себя что-то похожее на смех. — Зато... зато теперь сочетается. С волосами. Он не улыбнулся и я не улыбнулась, потому что это было не смешно. И он знал. Мы сидим молча: секунда, минута, час. Я не знаю, сколько времени проходит, прежде чем я снова могу нормально говорить. — Мы должны вызвать полицию, — шепчу я. — И что мы им скажем? — Кляйн поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает безнадежность — Что аниматроники убили нашего друга? Они подумают, что мы сумасшедшие. — Тогда скажем, что он заблудился и что мы не знаем, что случилось... Что-нибудь! Я тянусь к карману джинсов, достаю телефон, руки так сильно трясутся, что я с трудом попадаю по экрану. Пальцы скользкие от пота и не только –на ладонях бурые разводы. И я понятия не имею, когда успела испачкаться. Может, когда падала. Может... Я сжимаю телефон сильнее и набираю номер. — Доброе утро, это служба спасения, что у вас случилось? Спокойный и профессиональный голос на том конце провода принадлежит миру, в котором нет аниматроников, убивающих людей. Миру, который существует параллельно с их кошмаром. — Мо... мой друг, — выдавливаю я. — Он остался внутри. — Я знала, что вру, но не могла сказать правду. — Заброшенная пиццерия на Оук-стрит. Мы... мы не можем до него добраться, пожалуйста. Я не говорю про аниматроников, не говорю про кровь, про Чику, про лужу под дверью. Я не могу, если произнесу это вслух – это станет реальностью. Окончательной и необратимой. — Отправляю наряд. Не уходите с места. Сброс. Я опускаю телефон и смотрю на Кляйна. Он не двигается, просто сидит, обхватив колени руками, и смотрит на дверь, на этот чертов черный прямоугольник, который стал границей между жизнью и смертью. — Думаешь, они успеют? — шепчет он. Я не знаю, о чем он спрашивает. Спасти Била? Найти его тело? Поймать аниматроников? — Не знаю, — отвечаю честно. — Но мы должны хотя бы попытаться. Кляйн кивает, и я вижу, как его плечи опускаются, будто он нес что-то тяжелое и наконец-то поставил груз на землю, расслаблясь. — Я видел его, — говорит он вдруг. — Фредди. Близко. Он... он встал напротив стеллажа, за которым я прятался. Я смотрел на него через запасные головы. Его глаза... Стеклянные и мертвые. И он смотрел на меня. Я знаю, что он знал, где я. — Почему он не напал? Кляйн пожимает плечами и это движение выходит каким-то дерганым и неестественным. — Может, играл. Может, ждал чего-то. Может, ему просто нравится чувствовать чужой страх. Я смотрю на свои руки, на бурые разводы и на пластырь с котиками, который наклеила сегодня утром. — Бил пошел на кухню, — говорит она. — Я слышала его крик. А потом... тишина. — Чика, — Кляйн выдыхает это имя как проклятие. — Ее не было в подсобках. Значит, она была там. Мы замолкаем, каждый думает о своем. Я о луже, которая расползается по полу, а Кляйн о глазах Фредди, которые смотрели на него из темноты. Вдалеке слышна сирена. Она приближается, становится громче, настойчивее, и я вдруг понимаю, что плачу. Не рыдаю, а просто слезы текут по щекам, и я не могу или не хочу их останавливать. Кляйн смотрит на меня, а потом отводит взгляд. — Он умер быстро? — спрашивает он. — Не знаю, — прошептала я. — Надеюсь. Но я не верю в это ни на секунду. Сирена затихает: полицейская машина останавливается у тротуара, и двое в форме выходят, смотрят на них, на пиццерию, на темные окна, за которыми прячется смерть. — Вы звонили? Я киваю, пытаюсь встать, но ноги подкашиваются, и Кляйн подхватывает меня под локоть. Держит, не отпускает. — Наш друг внутри, — говорит он. — Мы не знаем, жив ли он. Полицейский смотрит на пиццерию, и на его лице мелькает что-то узнавание или страх. Я не поняла. Он переводит взгляд на нас, на бледные лица, на дрожащие руки. — Вы заходили внутрь? — Да, — Кляйн не врет, сейчас нет смысла врать. — Мы думали, что там пусто. Но там... есть что-то опасное. Он не говорит «аниматроники» и я благодарна ему за это. Слова имеют силу и делают кошмар реальным. Полицейский смотрит на напарника, тот пожимает плечами, но в его глазах то же узнавание и страх. Они знают об этом месте и слышали истории, они боятся. Но они все равно идут внутрь. С фонариками и пистолетами, с решимостью, которая почти убеждает меня, что все будет хорошо. Дверь пиццерии открывается, поглощая их в темноте. Мы остаемся снаружи, ждем и слушаем тишину, которая снова начинает пугать. И через десять минут, которые кажутся вечностью, полицейские выходят. Один из них бледен настолько, что его лицо кажется бумажным. Он смотрит на меня, и я понимаю ответ раньше, чем он открывает рот. — Мы нашли вашего друга, — говорит он, и его голос срывается на полуслове. — Он... он мертв. Я киваю, это было ожидаемо, а Кляйн закрывает лицо руками. И тут, в темноте пиццерии, за дверью, которая не закрылась до конца, кто-то смеется. Детский смех: искривленный и замедленный. Но я знаю, что никогда не смогу забыть этот звук. Никогда.