АРК | Крест и клык

Утро в часовне было серым, как исповедь без отпущения. Дождь стучал по крыше — не утешительно, а настойчиво, как пальцы на гробовой крышке. Эвелин спала, свернувшись у алтаря, её ладони спрятаны под щекой, словно она защищала от кого-то самое уязвимое место. Лука и Адриан сидели напротив друг друга, разделённые манускриптом. — Sanctus, sanctus, sanctus, — читал Адриан, склонившись над латынью, голос его был сухим, ироничным. — Ты хочешь, чтобы я верил в это? — Я хочу, чтобы ты понимал, — Лука не поднимал глаз от страницы, пальцем водил по строкам, словно по нотам давно забытой мелодии. — Ты убиваешь двести лет, но не знаешь, что убиваешь. Это — текст. Контекст. То, что делало их людьми, прежде чем ты делал их мёртвыми. Адриан фыркнул. Но не ушёл. Не бросил книгу в огонь, как делал всегда, когда чувствовал себя уязвимым. — Я был священником, — сказал он тихо. — В 1823-м. До того, как... — Я знаю, — Лука наконец поднял глаза. В них не было жалости — она была бы оскорблением. Было узнавание. — Ты умер в воротнике. И остался в нём. Перевернутом. Молчание. Дождь усилился, заполнил паузу шумом, который казался почти словами. — Теперь ты, — Адриан отодвинул манускрипт, встал, подошёл к Луке так близко, что священник почувствовал холод, исходящий от него, как от открытого окна в декабре. — Учись драться без креста в руке. Он тебя спасёт от меня — но не от себя. Лука сжал кулаки. Крест был на груди, тяжёлый, давящий на грудную клетку, напоминая о грехе, который он нёс, как другие носят сердце. — Я не умею, — сказал он честно. — Научишься, — Адриан сделал шаг назад, и его лицо изменилось — не улыбка, что-то близкое, почти человеческое. — Я учил многих. Никто не выжил. Но ты... — он покачал голову, — ты уже мёртв внутри. Это даёт преимущество. Эвелин проснулась от смеха. Не её. Их. Оба смеялись — Лука неуверенно, рвано, как человек, забивший, как это делается; Адриан — тихо, горько, но по-настоящему. Она открыла глаза и увидела: их плечи почти соприкасались над раскрытым манускриптом, два силуэта в сером свете, два врага, говорящие на одном языке, который она не понимала, но узнавала. Два врага. Один язык. Она не знала, плакать ли ей или смеяться вместе с ними.