кровь

2006, июнь.       Ни визга скорой, ни мигалок полицейской машины не было. Никто эпично не ворвался в дверь. Кико проглотила все слова, на инстинктах вжимаясь в угол между стеной и дверью. К ней подходили всё ближе и ближе… И вот… Стук. — Отставь ствол. — Уставший взгляд отца показался из-за двери. Он оперся об дверной проём позвоночником, скучающе смотря на запуганную дочь. В заляпанной майке, широких штанах, с сединой в волосах и отросшей щетиной он буднично стоял, словно ничего не происходило, либо же было привычным делом. Отец был расслаблен настолько, словно являлся хозяином дома и происходящее никак его не смущало. Человек с безумным взглядом застыл перед ней в темени коридора, оглаживая ствол пистолета. Тучный, громоздкий, с широкими плечами — огромный монстр, смотрящий на неё сверху вниз.       Свет телевизора падал на Карая, смягчая его острые скулы. Донельзя амбивалентная сцена: слишком домашний отец и дочь в клетке у выхода из квартиры. Чёрт бы побрал дверь, которая открывается внутрь.       Кико почти что оседает на пол, сердце норовит выскочить из груди, адреналин подскакивает до запредельных высот. Человек со стволом отходит, давая ей шанс уйти. — П-па… Э… — Игуми скучающе смотрит на неё. Он просто возвращается в комнату, уводя за собой «монстра», и растворяется в бледно-голубом свете и тьме. Кико в шоке вжимается в стену, почти не дышит. Она кое-как находит силы и юркает в свою комнату, где всё ещё стоит запах пыли и чего-то прелого. Под диваном сопит старый рыжий кот. Кико собирает свои вещи, скидывая их в найденный портфель. Руки трясутся от страха, что вот-вот что-то произойдет. Но никто не входит, не шумит. Приглушенный шёпот доносится из комнаты с телевизором, что-то сродни гостиной, которая соединяется с кухней. Она мнётся перед тем, как выйти из комнаты. Оглядывается — всё на своих местах: стул, диван с пледом и подушками, стол с учебниками и перегоревшей лампой, плакаты старой группы. Ей кажется, что она что-то забыла, но мысль ускользает от неё и Кико выходит, задерживая дыхание. Глубочайший страх в мгновение перекрывается напускным безразличием, попыткой справиться с происходящим. — Стой. — Ровный тон отца доносится в спину светловолосой девчонки. Карай подходит ближе. — Там же Маммон снизу? — Её пальцы крепко сжимаются на лямке портфеля. — Не возвращайтесь сюда пару дней. — Он недолго молчит, кладёт руку на плечо, один раз гладит. — И Азэми передайте.       Кико молча кивает головой, в последний раз оглядывает своего отца и выбегает из квартиры.

***

      Риндо отлетает к стенке с глухим стуком. Какучё лежит без сознания у шкафа. Змееносец смотрит на Тоичи и разминает плечи. Двое его людей слишком быстро вывели бойцов «Бонтен» из строя.       «Трус» — на повторе думает Тоичи и прячется за спинкой кресла, будто та спасёт его от приближающейся гибели. Запах ароматических свечей дурманит голову. — Пойми, малой, не всё в этом мире бывает так, как нам хочется. — Масару ставит фарфоровую чашку из-под чая на стол и Тоичи завидует его спокойствию, нервно закусывая губу. — Ну же, я предложил тебе вариант: ты окажешь мне услугу, а я отпущу твоих друзей. — Они не мои друзья!       Змееносец обреченно вздыхает.       До ужаса простая схема, которая от него требовалась: достать пару отцовских бумаг для Масару — по факту подставить собственно батю; рассказать всё, что известно о его делах и… Тоичи набирается смелости. Он бы никогда не пошёл против своего отца (тот бы сам отсёк ему голову, если честно). Тоичи сжимает дрожащие кулаки и делает очень внезапный выпад для чересчур расслабленного Масару — бьёт в переносицу человеку с татуировкой змеи. Всего мгновения не хватило, чтобы его кулак, аккурат прилетевший в нужное место, перехватили. Но удар оказался слабоват, поэтому, отшатнувшийся Змееносец, который не ожидал выпада, мигом перевернул ситуацию в свою пользу. Острые костяшки прилетели Тоичи по скуле, из-за чего он сам отлетел, запнулся об диван и упал на него же.       Лицо горело, Тоичи скрестил перед ним руки, защищаясь от ударов Змееносца, но это слабо помогало. Ему влетело в солнечное сплетение и он согнулся пополам. Масару шумно выдохнул над его головой. — Ты действительно тупой… — Утробное рычание, раздавшееся над ухом, взбесило шатена и он, из последних сил, вцепился в горло татуированного человека. Загорелые руки сжались на чужом горле, два амбала мигом подлетели к нему, отпинывая от своего хозяина. — Ну-ну, полегче, сладенький. — До ужаса знакомый голос раздаётся со стороны прохода. — Еб-б-ба-а вонища. А, горилла? Как от тебя после трени, хотя, не, х-ха, от тя ещё хуже! — Пасть закрой, шваль.       Шион сплёвывает на дорогой ковёр, хрустит шеей. — Ну и развели вы здесь… — Спокойный тон Рана сменяется холодным и пренебрежительным. Моччи нарочито медленно проходит к Змееносцу. — Масару, да? Ты ж, блядь, в колонии должен быть. Змейку всё приструнить не могут?       Тоичи с хрипом отползает от амбалов, которые от него отвлеклись. Всё напоминает страшный сон: вот Хайтани-старший со своей фирменной телескопкой и этим серым худи, вот злющий Моччи, с предвкушением ждущий, пока кто-то выйдет с ним один на один, и вот Шион со своими кастетами, облизывающий костяшки и заправляющий челку вбок. И два крепких парня на пару с шипящим Масару, у которого от злости искривилось лицо. Тоичи вдыхает запах свечей и ему кажется, что он задыхается (он всё ещё хватается руками за солнечное сплетение и у него не выходит расправиться на полу). — Р-ран. — Змей выпрямляется перед своим врагом. — С-сука! — Да, в целом, Рана Хайтани достаточно. — Едкий смех проносится по комнате. В следующий миг Змееносца оглушают телескопкой, пока одного из его людей вбивают в ту же стену, у которой лежал Риндо. Тяжелые и точные удары прилетают по Масару, но он остаётся стоять на ногах. За тонкой юкатой — крепкое тело одного из бывших членов якудза. Одной рукой, на которой всего четыре пальца, он хватает телескопку, утягивая на себя, другой старается ударить по Рану, но тот ловко выворачивается. Шион заманивает в сторону третьего бойца в комнате. — Будь осторожнее, — кидает Ран «псине» Бонтена. — Там могут быть ещё люди. — Ха-а! — Масару с рыком кидается на Рана, утягивая его на пол.       Тоичи тошнит, рвёт на пол бесцветной массой. Он откуда-то достаёт нож и втыкает в лопату нависшего над Раном Масару. Раз, два… Рукояткой бъёт в затылок до тех пор, пока Змееносец не отключается. А потом оседает на пол в шоке и наступает мёртвая тишина, даже тяжелые вздохи угасают в ней до беззвучной паники в глазах дравшихся. — Я… Я не хотел… — Тоичи обеспокоено смотрит в глаза Рану, Шион специфически присвистывает, Моччи тяжелым взглядом обводит всё, что есть в комнате. — Р-риндо и-и… И Какучё! Блять! Блять-блять-блять!       Тоичи снова рвёт бесцветной массой на пол и он задыхается от запаха аромасвечей.

***

2010. — Мамо, заедем к Минато? — Машина тормозит у круглосуточного комбини. На синем небе сгущаются грозовые тучи. Маммон выдыхает дым сигареты, стоя у машины. Ветер залезает в его шевелюру, ласкает грудь под лёгкой рубашкой. Маммон только забавно ёжится от холода и протирает глаза от взлетевшего песка. Зелёный свет магазина еле как дотягивается до него и поэтому он почти сливается с окружением — тёмное на тёмном. Кико сидит, укутавшись в плед. — Не поздно ли?       Пустая стоянка. Они вдвоём у небольшого магазинчика с самыми дешёвыми, но очень вкусными, онигири и готовой едой. Кото успешно сброшен на бабушку, о которой она никогда не была в курсе и даже не имела представления о том, что ждало самого мальчика дальше. Жизнь стремительно обрастала красками и каждый год выбивала из колеи.       На часах бледным отсветом застыло «03:33». Лесополосу пришлось объезжать из-за перекрытой дороги и путь до того же Киото занял больше времени, чем было изначально. Маммон вообще был бы рад остаться спать в доме у бабули, вот только оставаться там было опасно. Кровь он действительно остановил, перебинтовал рану и туго затянул, однако та всё равно его беспокоила. Маммон выглядел очень уставшим. — Она сама просила посидеть с ней, да и ты потом можешь ко мне поехать. Тебе стоит отоспаться. Я всё же не думаю, что за твоей машиной будут следить. — Кико перебирается на заднее сиденье, утыкается виском в колено. — Мамо? — Маммон со вздохом садится в салон, поворачивает ключ и захлопывает дверь. Мерно жужжит печка, выключено надоедливое радио. Маммон открывает окна нажатием кнопки и машина трогается с места. Огни шоссе поцелуями отпечатываются на бледной коже сидящих в салоне. Кико засыпает под монотонный шум. — Да, — шепчет Маммон. — Так и сделаем.

***

2010. — Всё ещё забыть не можешь? — Горячий чай в шесть утра греет руки. Выворачивает, конечно, знатно. Хочется просто лежать пластом под одеялом и думать, что тремор обойдет стороной, но ноги предательски сводит. Они сидят, облокачиваясь на диван, и смотрят в потолок. Раннее утро уже заглядывает в окно, но не солнечными лучами. Серое небо растянулось над Киото. — Ох, Ками, из меня сейчас онигири выйдут. — Минато пьяно прыскает в плечо, с улыбкой отводит голову и стекает со спинки дивана на татами. В её комнате есть часть традиционных вещей, которые она бережно хранит. Тенгуи Онидзуки, чайная утварь в серванте, манэки-нэко на столе среди разбросанных тетрадей. — Ну, знаешь, прошло где-то… год? Полтора? — Минато стаскивает с дивана плюшевую игрушку. Кико возвращается из туалета и аккуратно садится рядом с ней с кружкой чая. — Он просто… такой… Ну ты понимаешь. Слишком не такой на фоне остальных. В мире много мужчин… — Минато горько вздыхает, утыкаясь ртом в плюшевого лиса. — Но Онидзуки… Он такой забавный и умный, Ки-тян, мне кажется я больше не встречу такого человека. — Не забывай о Коэри. Была бы она парнем, дала бы фору всем твоим пассиям. — Кико фыркает и улыбается. Глаза сонно слипаются. Кико закидывает ногу с рукой на Минато и они почти что засыпают, пока за окном накрапывает дождь. Под татами теплится одеяло с подогревом. Мерно тикают часы у серванта. — Кстати, я давно с ней не общалась. Как она? — Кико вдыхает запах волос Минато. Слабо пахнет сливой и мылом.       С Коэри Минато перестала общаться, стоило той отчислиться из колледжа. Жизнь разбросала их после школы: сама Минато пошла учиться дальше, вместо клубов всё чаще предпочитая двойные свидания и камерные посиделки; Кико поступила в другое место, познакомилась с новыми людьми; Коэри же попала в больницу и пропала с радаров… — Не знаю. — Кико поднимается на локтях. В открытую форточку бъёт холодный ветер. — А Ринтаро? — Минато переворачивается на живот и отпивает из её кружки. Подруга немного молчит. — Знаешь, — Кико встаёт, чтоб закрыть форточку. — Не увиливай как обычно. — В комнате воцаряется молчание.       Минато ждёт, уткнувшись в кружку носом, придавливает лиса животом. — Я думаю, что нам всё-таки не по пути.       Минато разочаровано перебирается на диван, прежде чем лечь спать.

***

2002.       Его бьют палкой по спине. Татуировки, ещё только-только нанесённые, жгут кожу. Он склоняется к земле и из его рта выплёскивается кровь. Холод в глазах смотрящего пробуждает в нём дикую ярость, желание убивать и непонимание. Он шипит от боли и ненависти, не замечая ничего вокруг.       Он встаёт и отряхивает подол рубахи, когда ему приказывают подняться. Надменно плюет в бившего его человека, утирая край рта рукавом. Палец, потерянный два года назад, отдаёт фантомной болью. Председатель расправляет свои плечи и спускается к нему со ступеней дома. — Ты понимаешь, что ты творишь?       Ему никогда не нравилось, как туманно высказывался глава клана, как наставлял на путь истинный брат. Он хотел больше свободы, больше воздуха, больше возможности действовать, а не подчиняться, поэтому шёл окольными путями, находил лазейки там, куда боялись лезть другие. В конце концов он пытался набить себе авторитет и поднять мятеж, но оказался на пыльном поле битвы, где песок поднимался и застилал ему глаза, не давая узреть верный путь. Он запутался и ему нужно было время.       Масару никогда не нравился контроль. — Я бы всех вас проклял… — Хриплый шепот срывается с его губ, стоит председателю положить свою жилистую руку ему на плечо. Молодой человек с высокими амбициями, наполовину татуированный, шрамированный, лишенный пальца. У него могло быть хорошее будущее с его-то мозгами, но, увы и ах, долг его семьи быть верными псами Игуми-кай.       Ненависть распирала Масару с детства: старший брат проводил время с другим ребёнком, отец был по горло в делах Ишивара-кай, мать пропадала на работе, либо спала. У Масару оставались только дворовые ребята, которые сторонились его по просьбе родителей, и большие парни из клана. Даже в школе учителя боялись его.       В конце концов он понял, что сила решает многое, и стал усердно заниматься в додзё. Он исподтишка руководил порабощенными бандами босодзоку и хангурэ, заимел уважение среди местных торговцев. Стал сильнее многих.       Но его всё ещё ставил на колени старик с сединой в волосах и старший брат, и Масару распирало от злости.       Злость кипела в нём, густела, превращалась в огромный ком, давящий на сердце и плечи. Он чувствовал себя Атлантом, держащим небо, и руки его, покрытые шрамами и ссадинами, давали слабину. Масару забил себе предплечья, часть головы и шеи татуировками — тонкими змеями с открытыми ртами. Вероятно, одна такая принесла ему эдемово яблоко, потому что мыслей у него в голове было много, в частности об отказе от Игуми-кай.       Он плюнул в лицо старику. — Дрянной щенок!       Масару последний раз сплюнул кровь на землю. Пожелтевшие зубы с красными разводами обнажились, он растянул рот в большой улыбке. — Бей, старик. Бей! Это всё, на что ты годен.       Но на него лишь строго взирали старые узкие глаза и ещё парочка любопытных зевак с балкона большого дома. Масару гневил взгляд брата, стоящего в тени крайнего вишнёвого дерева. «Хоть бы раз ты встал на мою сторону, трус.» — Думал он про себя, не в силах разгадать эмоции старшего брата, который скрывался за тёмными очками. — Убирайся. — Старик отпустил его плечо и никогда больше не смотрел в его сторону.       Масару сам для себя решил, что возглавит всех отступивших от отступников богов и рано или поздно разрушит Игуми-кай.

            Так зародился "Змееносец".