8.

В принципе, можно было догадаться, что Дуку собирался рассказать Квай-Гону о положении дел до непосредственного «нападения» на Совет. В конце концов, Ордену требовался «голос» в Сенате для существенного повышения автономии, и право на него мог дать только канцлер Валорум. — Я сам поговорю с Квай-Гоном, — грандмастер, разумеется, заявил об этом Оби-Ван лично. И хотя они всего-то прогуливались по Саду, ей инстинктивно захотелось куда-нибудь деться из Храма. Она стоически подавила в себе это желание. Оби-Ван прочистила горло. — Вы уверены, грандмастер? — Да. Хотя бы потому что к тебе у Квай-Гона будет намного меньше вопросов. Оби-Ван нахмурилась. — Претензий, — уточнил Дуку. — Каких претензий? — Например, что я вмешиваюсь не в своё дело. Он любит обвинять меня в диктаторских наклонностях. Или «замашках», как их называет Квай-Гон. Оби-Ван неожиданно для себя усмехнулась. — Не смотри на меня так, — грандмастер и бровью не повёл. — Если бы Совет управлял Орденом так, как надо, то «замашек» бы не было. И потом, — он отвёл взгляд. — Мы с ним давно не спорили. Если получится, и на спарринг его разведу. — Вы будете нарочно действовать ему на нервы, — не без осуждения заметила Оби-Ван. — Именно так. — Зачем? Не надо. — Ты не понимаешь, — Дуку даже отмахивался элегантно. — Квай-Гон не спросит тебя ни о каких деталях. Оби-Ван с силой запихнула ладони в карманы. «Ну да», — подумала со старательным безразличием. — «Если и раньше никогда не спрашивал, зачем ему и сейчас что-то уточнять?» — Квай-Гон — человек свободы, — неожиданно продолжил свою мысль грандмастер. — У него парадоксальный талант никому не навязываться, но при этом быть привечаемым почти у любого костра… И чем сильнее он любит, тем упорнее идёт наперекор инстинкту не отпускать. В том числе поэтому падаванство Ксанатоса было для него довольно мучительным… Я, например, не отрекаюсь от того, что являюсь человеком контроля. И не считаю нужным меняться, — на Оби-Ван посмотрели так, словно она собиралась возражать. — В большинстве случаев мне действительно лучше знать, кому и как жить. Оби-Ван посмотрела на своего грандмастера со значением. Хмыкнув, магистр Дуку отвернул лицо. — Квай-Гон, помяни моё слово, заставит меня ответить за каждый пункт проекта, — продолжил грандмастер. — Ты и сама знаешь, какой он упрямый. Но в гневе ты его ещё не видела. И гнев этот будет направлен на меня, поскольку твой мастер, разумеется, сочтёт моё вмешательство в твою личную жизнь кощунственным. — Ну, — Оби-Ван не знала, что на это сказать. — Он просто не знаком с Феттом. Твой будущий муж очень чётко обозначает границы. — Мне кажется, в глубине души вам очень нравится с кем-нибудь конфликтовать. — Ты думаешь, в кого этой чертой пошёл Квай-Гон? Но он… подначивает, в основном. И ставит словесные «подножки». В гневе ты действительно его ещё не видела. Сохрани Сила тех, кто действительно перешёл дорогу его чувству демократии. — И вы собираетесь подействовать ему на нервы, — повторила Оби-Ван. — Зачем? Дуку какое-то время молчал. Потом очень просто сказал: — Соскучился.

***

Через два дня Оби-Ван, вытряхнув себя из архивов, пошла проветрить голову в Сад, как это было ей свойственно в последние недели. И, может быть, некоторых встреч избежать было нельзя; или Великая Сила устала терпеть упрямство их джедайского рода; или просто так получилось — Оби-Ван, не успев побродить и пятнадцати минут, расслабляя глаза, сначала почувствовала хорошо знакомое присутствие в Силе, а потом увидела и хорошо знакомую фигуру. Мастер сидел на лавочке недалеко от окна своих апартаментов, вытянув вперёд длинные ноги. Широкоплечий, сильный, с проблесками меди в тёмных, как дуб, длинных волосах, забранных назад, он всё ещё казался больше самой жизни. Солнце падало на него, словно длань, и он сидел под ней, как скала, как мудрец, как воин — как человек, давно не видевший свою дочь. Он, конечно, уже всё знал. Взгляд его тёмно-голубых глаз был бесконечно печальным и пронзительно добрым. И почему-то захотелось плакать. Безутешно, навзрыд. Оби-Ван сдержалась, что было сил, ведь так не хотелось терять лицо перед ним — и стремительно села рядом. Его одеколон пах терпким зелёным чаем. — Оби-Ван… И от того, как робко широкая ладонь опустилась на её спину, от того, какой тёплой она была, совершенно неожиданно горло расцарапал мучительный всхлип. Осознание того, что всё это время Оби-Ван по нему скучала, обрушилось на неё плашмя. Она вдруг поняла, что не хотела отрекаться от своей семьи, пусть и джедайской. И что надо было раньше наступить на свои детские обиды и понять: её мастер был мужчиной, в первую очередь — человеком очень себе на уме, с характером не менее сильным, чем у магистра Яна, Йоды или самой Оби-Ван; со своими печалями, ошибками, тоской… Со своим собственным одиноким путём. Грандмастер говорил ей, а она не понимала. Квай-Гон не умел ни к кому идти. Он был рождён для того, чтобы ждать. И ещё — для свободы. Как своей, так и чужой. Оби-Ван даже не заметила, как слёзы потекли по щекам — настолько ей было жаль и себя, и его. Она вдруг порывисто всхлипнула, пряча лицо в ладонях. Что-то сдвигалось внутри. Уходило, не оборачиваясь. Её приобняли, и она ткнулась, как девочка, куда-то в широкую грудь, дрожа, как испуганный зайчонок. Пахло чаем. И сухой землёй. Пахло её несчастным отцом, не простившим себе ничего. Широкая ладонь погладила по волосам ласково, не настаивая — как заплутавшего лесного зверька. — Всё хорошо, — пробормотал мастер. — Я всегда здесь… Оби-Ван взвыла куда-то ему в грудь, содрогаясь всем телом от слёз. На самом деле, в этом и был её мастер — и она это поняла внезапно. Квай-Гон никогда не настаивал на самом главном. Жизнь поломала его так, что он никому не навязывался, особенно тем, кем действительно дорожил. Наоборот, мастер бесконечно отпускал их, как птиц в небо, и лишь глядел из чащи своих испытаний ввысь печальным взглядом, с молчаливой молитвой в сердце. И когда было совсем невмоготу, когда его терзало желание прижать к себе и не отпустить — уходил сторожить чужие сны. Квай-Гон никогда не был жадным; Ксанатос преподал ему урок, что цепляться за кого-то мёртвой хваткой ведёт к погибели. И Оби-Ван, всё детство и отрочество жаждавшая чувствовать, что к ней относятся как к сокровищу, не могла видеть, что ей всё это время прививали стремление к полёту. И вот, казалось, время почти пришло — уже расправлялись крылья. А на земле был мастер со своими бесконечно печальными и бесконечно добрыми глазами, с очевидной молитвой в линии плеч — и стало так страшно. Так невыносимо больно. Так грустно. Её любили даже больше, чем дочь. Не как ребёнка, но как личность, имеющую право на волю. Но Оби-Ван рыдала в его руках безутешно, именно как ребёнок. — Мне сказали, Джанго Фетт тебя любит, — мастер всё гладил и гладил её по спине. — Это ведь правда? — Лю… любит, — еле смогла выговорить Оби-Ван, всё ещё плача. — Тебе, — он замялся, — тебе хорошо с ним? — Д-да. — Тогда почему ты плачешь? — с такой печальной мягкостью спросил Квай-Гон, что Оби-Ван вцепилась в него крепче, даже не стесняясь, что ревела навзрыд, пачкая ему робу, и что их могли слышать. — Ну что же ты, падаван, — могло померещиться, но будто отеческий поцелуй спрятался в её волосах. — Это ведь мне надо плакать. Улетишь далеко… насовсем. Её это совсем не утешило. Силы плакать, к счастью, в какой-то момент всё-таки кончились. Оби-Ван дали платок. Потом Квай-Гон, достав бутылку с водой, сполоснул ладонь и мягко смыл остатки слёз с её лица. — Иначе голова заболит, — сказал он тихо. Между прочим, глаза у него тоже слезились. И говорил он так, чтобы голос не захрипел и не дрогнул. Посидели ещё под солнцем. Оби-Ван выравнивала дыхание. Грудь всё ещё сводило в судороге. Квай-Гон всегда отпускал, если дело только не касалось смерти. На Бендомире искал — и нашёл. Куат подвёл его — и Сила, словно взамен, подарила Джанго. Что же касалось Мелидаана… о нём можно было поговорить в другой раз. — А если, — Оби-Ван прочистила горло, — а если я не хочу прощаться насовсем? И посмотрела на своего мастера. Много невыраженного было как в её глазах, так и в его. — Значит, не будем, — произнёс Квай-Гон тихо. И в этот раз он обещал.

***

Конкорд-Дон не создавал впечатление гробницы, в отличие от Мандалора. Он скорее напоминал кладбище — старое, заброшенное, свободное в своём покое. Пока корабль шёл на посадку, Оби-Ван уже предчувствовала, что сны на этой планете её ожидали интересные. Мандалор стёрли в порошок вместе с костями живых и мёртвых, и лишь ветры баюкали пустыню, пока отдельные очаги живых душ обитали в своих закрытых от мира гигантских капсулах. Конкорд-Дон жгли — давно и не так давно — вместе с полями, лесами, домами. Воронки от взрывов стали озёрами и оврагами. Призраки остались в камнях и колосьях. Совсем другая смерть. Когда они приземлились — каждый на своём корабле, — и Оби-Ван спустилась по трапу в дикое жёлто-серое поле, где снег ещё не до конца сошёл, воздух был сух, а тишина стояла такая, что каждый шаг по хрустящим травам казался резким и громким. Грандмастер выпроводил Оби-Ван на «липовую» миссию, созданную специально для неё через сереннианские связи. Из джедаев о настоящей сути дела знали, собственно, только он, Квай-Гон и магистр Мейс Винду. Джанго согласился с чужой логикой. Он тоже не хотел, чтобы Оби-Ван стояла перед Советом одна. По крайней мере, без него. Она могла бы. Что-то в ней даже досадовало на то, что её не допустили, но не так сильно, как могло бы. Небо было полотном — бесконечным, серо-белым. От этого опустошение ранней весны казалось ярче, и потому давно никем не жатый урожай, разбавленный дикостью, казался таким реальным в своих резких очертаниях — совсем не как летом или тёплой осенью. Джанго подошёл к ней, еле шурша шагами. Шлем он оставил на своём корабле, но бескар’гам и реактивный ранец с себя не снял. — Куда только нелёгкая не заносила Джастера, — его голос был тих, и в нём слышалось почтение, но не перед наставником. Джанго скорее обращался к бесконечному полю, лишённому заботы трудолюбивых рук. Они долго шли вперёд, слушая мёртвые травы под ногами. Остановились, не сговариваясь, на покатом холме, с опущенными подбородками, не каясь — им не в чем было каяться, — но признавая смерть, которую пережила эта земля. — Здесь нет ни мин, ни гранат, ни ловушек, — произнёс тихо Джанго некоторое время спустя. — Здесь уже давно совсем ничего нет. Раньше… были большие фермы. Не все они были преданы огню. Но воровать у своих порой будто бы проще, чем у чужих. Одни вооружённые банды сменялись другими. Цена за право на честный труд то подскакивала, то падала… Двойное налогообложение. Но война отгремела здесь давно. Серо-голубая броня выглядела на фоне природы и странно, и удивительно живо. Немного чуждо. Оби-Ван взяла его за руку. Ладонь в перчатке мягко сжала её холодные пальцы. — Значит, мы будем жить здесь? — Нет, в нескольких километрах отсюда. Там озеро. И горы ближе. Тебе понравится, — Джанго взглянул на неё. Выражение его лица было одновременно и настороженным, и открытым. — Здесь встанет ферма Агрокорпуса. Почва ещё не так давно знала человеческие руки, так что с нуля они не начнут. — Вот как. — М-м. Какое-то время они молчали. — Ты помнишь, — вдруг заговорил Джанго, — мы говорили о белом поле… Когда снова встретились. Оби-Ван тогда одолевало столько эмоций и чувств, что тот вечер, та ночь остались в воспоминаниях взрывом красок. Она не помнила своих слов — только простую человеческую истину в сердце. — Cin vhetin, — напомнил Джанго. Она шире распахнула глаза. Призрак улыбки скользнул по лицу Джанго, и ладонь в перчатке нежно перебрала её пальцы в своей хватке. Он смотрел вперёд, и, хотя тёмные брови чуть хмурились, выражение его лица, вопреки погоде и пейзажу, не было ни пасмурным, ни скорбным. — Поле уже не белое, — закончил Джанго. Повернувшись к ней, он вдруг привлёк Оби-Ван к себе. Широкая ладонь скользнула по её щеке с бережностью ремесленника. Тёмные глаза блестели и силой, и нежностью. В тот долгий миг его лицо, пережившее столько лишений и горя, стало совсем молодым. И тело, покрытое бескаром, казалось удивительно полным жизни и лёгкости. И тут, медленно отпрянув, Джанго опустился на одно колено и сказал очень просто, не отрывая взгляда от лица Оби-Ван: — Выходи за меня. Если хочешь. Она чуть тоже не села на одно колено — по инерции. — Я… — Оби-Ван забыла все слова на всех языках. Она кашлянула. — Я… я думала, мы и так… — Ну да, — Джанго вдруг усмехнулся. Осознание того, что он был смущён, ослабило колени. Оби-Ван, собственно, села на корточки. Джанго моргнул. Она тоже. — Да, — сказала Оби-Ван. — Да? — Конечно. — Точно? — Точно. Попытавшись не растеряться окончательно и не умереть от смущения, Оби-Ван пожала ему руку. Джанго повалил её прямо на траву, целуя в шею, в ключицы — она рассмеялась то ли от щекотки, то ли просто так. Столкнувшись лбами, они встретились и губами — уже мягче, нежнее. Трава кололась даже сквозь робу. Оби-Ван, всё ещё совсем румяная, поднялась, охая, и подала Джанго руку. Он тоже поднялся. Широкие улыбки на их лицах были одинаковыми. Джанго вдруг выругался. — Ты чего? — опешила Оби-Ван. — Помолвочный кинжал, — и с силой протёр лицо ладонями. — На корабле остался. Чёрт бы меня драл. — Кинжал? — Ну да, — Джанго посмотрел на неё так, словно дарить холодное оружие, делая предложение руки и сердца, было абсолютно нормально. — Чтобы если что, — и хлопнул себя по груди. — Или так, — со значением провёл пальцем по шее. — Ты руками-то не размахивай! — в суеверном ужасе возмутилась Оби-Ван. — Машет он! — Это очень хороший кинжал, — горячо возразил Джанго, и было невероятно видеть, как он покраснел. — Я сейчас… Оби-Ван поймала его за руку. — Вместе пойдём, — и взяла под локоть. — Всё равно скоро ужинать, да и мясо уже разморозилось. Кинжал твой опробую… — Не на мясе, — возразил Джанго. — Бескаром банту не режут. Я только позавчера все ножи заточил! — И броню почистил? — решила беззлобно поддеть его Оби-Ван. — И броню почистил, — заявил Джанго, как само собой разумеющееся. Еле заметный румянец смягчал его лицо. Он кашлянул, осознав, что выдал себя. — И мясо я сам потушу. — Ты хоть когда-нибудь допустишь меня до кухни? — Оби-Ван улыбалась во все щёки. — Вот поженимся, — он запнулся. И вдруг посерьёзнел. — Я всегда считал, что на кухне место тому, кто хочет готовить. — И тебе хочется готовить каждый раз, когда мы видимся? — Да. Оби-Ван улыбнулась, думая, что он упрямится. Джанго вдруг продолжил: — Мама успела научить меня основе, но остальному я понабрался от Джастера и по чужим кострам. Но когда его не стало… мою лидерскую позицию принялись оспаривать. Конечно, я ведь был ещё юнцом. И кланы начали пытаться через приглашение к котлу выторговывать себе выгоды. В общем, я стал есть в одиночестве. Так и научился готовить. Привычка ни с кем не разделять трапезу у меня осталась. Готовлю я неплохо, но когда стою на кухне не только ради себя… совсем другое дело. Оби-Ван глядела на него открытым взглядом, но Джанго смотрел вперёд, делясь своими маленькими истинами. Сухая трава, яркая на фоне белого неба, хрустела под их ногами. — Оказалось, что готовить на себя и на тебя… совершенно естественно, — продолжал Джанго. — Ещё ни разу не было такого, чтобы я не захотел. Даже если после задания полетел сразу на Корусант и не спал около суток или даже больше. И ни разу ничего не подгорело. И не пересолил. И если честно… я бы готовил нам с тобой и дальше. Всё, что захочешь. Оби-Ван порывисто обняла его, ставя на паузу их путь к кораблям. Джанго ткнулся носом ей в макушку, вдыхая свежий аромат чужого шампуня. — Я тебе что угодно достану, — глухо пробормотал он в её волосы. — Куплю, выторгую, выиграю… сделаю… построю… Несмотря на холод бескара, его объятия были тёплыми. — Только не… Он не мог сказать: «не погибни». Оби-Ван прижалась к нему крепче. — Я постараюсь, — сказала тихо и ласково, потому что с их жизнями всё ещё не могла такого ему обещать. И Джанго не мог. — Только и ты… не покинь меня. — Нет, — выдохнул он. — Нет. Моё поле больше не белое, Оби-Ван. Кир’фетинэ будет моим и твоим урожаем. И только если сама не захочешь уйти… я вернусь к тебе. Сквозь всё. Отпрянув, Джанго стянул с себя перчатку. Его кожа всю жизнь знала только труд, но от прикосновения подушечек его пальцев, грубых от мозолей, к её щеке по всему телу побежали сладкие мурашки. — Я люблю тебя, Джанго, — очень просто сказала Оби-Ван, глядя на него пронзительным, искренним, светлым взглядом. — Я знаю, — и он снова крепко прижал её к себе. — Я знаю.