Часть 13. Сбор анти-спектакля

К вечеру лагерь сопротивления в Визенгамоте начал шуметь. До этого люди здесь шептались, плакали, молчали, ждали от авроров провизию и другую гуманитарную помощь. Теперь же в старом зале суда впервые за несколько дней появились громкие, неловкие споры. Кто-то доказывал, что «Соколы Фалмута» всегда были переоценены. Кто-то спорил о том, можно ли считать ананас хорошей начинкой для пиццы. Два аврора едва не подрались из-за того, какой министр магии был худшим в истории магической Британии. И хор… Сбивался. Постоянно. Гарри сидел на верхних ступенях амфитеатра и смотрел вниз в полном недоумении. Каждый раз, когда люди смеялись, перебивали друг друга, говорили о чем-то личном и простом, воздух в зале становился легче. Вода переставала просачиваться сквозь щели камня. Свечи горели ровнее, и шепот Каркосы отступал. — Это правда работает. Гарри обернулся. Драко, ранее наконец ненадолго задремавший у стены, теперь стоял у перил с таким видом, будто они уже были на пороге победы. В руках у него снова были пергаменты. Его почерк стал резче, беспорядочнее. Очень гермионинское влияние. — Я думаю, что Каркоса держится не на нашем страхе перед Ним. — сказал он. — А на чем тогда? Он открыл рот, чтобы ответить, но снизу кто-то истошно заорал: — ДА НЕ МОГ КВОФФЛ САМ ЗАЛЕТЕТЬ В КОЛЬЦО! Несколько человек расхохотались. И где-то далеко, на самой границе восприятия, снова рухнула часть декораций. Драко перевел взгляд на Гарри. — На нашем согласии с его идеей. Гарри нахмурился. — Объясни. — Его театр работает, потому что люди принимают роли. Даже бессознательно. Это не так заметно вначале, потому что в первый раз, встречая его, ты не думаешь ни о чем, ты в ужасе соглашаешься на что угодно. — Он медленно провел пальцами по следу на щеке. — Жертва соглашается быть жертвой. Герой соглашается быть героем. Публика соглашается смотреть. Внизу молодая ведьма внезапно громко чихнула. Настолько громко и неожиданно, что половина сидящих в зале вздрогнула. Хор снова потерял ритм. Гарри смотрел вниз, пытаясь сопоставить детали происходящего. — Ты сейчас серьезно? — Да взгляни же ты, Поттер, древний космический театр буквально не знает, что ему делать с аллергией на пыль. Гарри против воли фыркнул. Но улыбка быстро исчезла, потому что в этот момент свечи резко мигнули. Раз. Другой. Третий. А потом хор изменился, стал ближе, и звучал теперь лично для каждого. Гарри похолодел. Голоса больше не пели свою литургию, они шептали всем и каждому: — Ты снова всех подведешь. — Они погибнут из-за тебя. — Ты никогда не успеваешь вовремя. Гарри резко поднялся на ноги. Это был уже не общий спектакль. Каркоса училась. По залу прокатилась волна дрожи. Люди снова начали замирать в панике. Кто-то схватился за голову. Один аврор медленно опустил маску, словно хотел лучше расслышать. Грейсон мгновенно рявкнул на них: — НЕ СЛУШАТЬ ГОЛОСА! Но было поздно. Каркоса уже говорила с каждым человеком отдельно, возвращая себе свою публику. Гарри судорожно решал, что делать, когда вдруг сам услышал: — Ты не спасешь ее. — Ты уже опоздал. — Как всегда. На секунду ему снова стало семнадцать. Палатка. Лес. Война. Люди, которых он не смог уберечь. Он сосредоточился на дыхании. Нет. Нет-нет. Это не его мысли. В этот момент Драко громко сказал на весь зал: — А вы знали, что Поттер однажды застрял ногой в зачарованной ступеньке на лестнице в Хогвартсе, будучи абсолютно голым, но с золотым яйцом в руках? Повисла тишина. Гарри резко повернул к нему голову. — Малфой, какого…?! — На четвертом курсе. — Невозмутимо продолжал Драко. — Его тогда чуть не поймал Снейп. — Малфой, какого черта?! — Гарри стало настолько неловко, что весь шепот Каркосы утратил значимость. — …Плакса Миртл рассказывала эту историю весь остаток года всем, кто был готов слушать. Чего она только не подсмотрела у нашего национального героя в ту ночь... Несколько человек рядом нервно рассмеялись, и голос в голове Гарри тоже сбился, как заевшая пластинка. Сработало. Гарри улыбнулся и кивнул ему в качестве благодарности. Ну конечно! Личные воспоминания. Настоящие. Не героические. Не трагические. Их нельзя было превратить в красивую сцену. — Повторяйте за мной! Всем говорить! — Крикнул Драко, разворачиваясь к залу. — Рассказывайте что угодно. Самое идиотское, что можете вспомнить! Грейсон в недоумении смотрел на него. — Что именно?! — ИПРОВИЗИРУЙТЕ! ДОВЕРЬТЕСЬ МНЕ ХОТЬ РАЗ В ЖИЗНИ! Визенгамот взорвался голосами. Отовсюду звучал смех, гомон толпы, наперебой перекрикивающий друг друга. Человеческий хаос. Абсолютно бессмысленный. — Моя сестра однажды превратила нашего кота в табуретку! — Я провалил экзамен по аппарации, потому что меня стошнило прямо на инструктора! — Я два года думал, что у меня аллергия на сов, а это был мой шарф из шерсти Книззла! Каркоса снова начала трещать по швам. По стенам Визенгамота побежали золотые трещины. Вода хлынула из щелей, а затем внезапно исчезла, будто ее и не было. Хор тоже замолк. Где-то далеко, очень далеко, за границей мира, раздался оглушительный звук рвущегося занавеса. Драко повернул голову в сторону звука, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. — Так держать! Мы можем разрушить спектакль.

***

Ночью Каркоса нанесла ответный удар. Это началось не с привычного уже пения, не с воды, и даже не с золотого свечения. В этот раз Он начал с тишины, такой непривычной для переполненного зала Визенгамота. Гарри проснулся мгновенно. Он не помнил, как уснул, и даже не понял сначала, что именно его разбудило, а потом осознал: никто ничего не говорил. Никто. Ни одного голоса. Он резко поднялся со скамьи. Свечи горели ровно. Люди спали в масках прямо на каменных рядах. Все до единого, в одинаковых позах, с одинаково повернутыми головами. Гарри почувствовал, как внутри поднимается ледяной ужас. Зал снова стал Его публикой. А затем спящие заговорили по очереди, не просыпаясь: — Герой всегда приходит слишком поздно. Второй голос: — Дракон не способен отказаться от своей роли. Третий: — Королева уже выбрала, каким будет ее финал. — ГРЕЙСОН! Стоило ему закричать, белые маски повернулись к нему синхронно, и люди в зале одновременно открыли глаза. Каркоса захватила их всех, и смотрела на него глазами каждого из присутствующих, каждого, с кем Гарри успел здесь познакомиться. Но цепенеть от страха не было времени. — Ты правда думаешь, что сможешь удержать нас живыми? — Ты уже терял людей раньше. — Ты и в этот раз не успеешь. Гарри отшатнулся, потому что голоса были правы достаточно, чтобы ранить его. А потом он увидел Драко, тот стоял посреди нижнего ряда, не двигаясь, без маски, и смотрел прямо перед собой. Гарри мгновенно осознал, что дело плохо. Очень плохо. — Малфой! Никакой реакции. Гарри рванул вниз по ступеням. Люди вокруг продолжали говорить голосами хора: — Дракон возвращается к Королеве. Он нужен ей. — Так всегда заканчиваются трагедии. — Любовь требует жертвы. — Сцена требует жертву. — Мы все требуем жертву. — ЗАТКНИТЕСЬ! — Взревел Гарри, и на секунду хор действительно дрогнул, но недостаточно. Он схватил Драко за плечо, пытаясь повернуть лицом к себе, и почувствовал, что тот дрожал от усилия, словно сдерживал внутри себя что-то невыносимое. — Малфой. Посмотри на меня. Взгляд Драко сдвинулся совсем немного. Трещина на его щеке сияла ярче прежнего. — Я должен идти, Гарри. Она там одна, а я прячусь здесь. — Прошептал Драко. — Как трус. Как предатель. Его голос звучал чересчур спокойно. Гарри уже слышал этот тон раньше. Так звучали люди под империусом. Или люди, которые сдались и приняли правила игры, какими бы дерьмовыми те ни были. Вокруг них хор спящих ласково зашептал: — Дракон знает свою роль. — Королева ждет. — Второй акт требует завершения. Драко закрыл глаза. Гарри понял, что именно такого показала ему Каркоса. Ей вообще не приходилось стараться. Он видел всего лишь Гермиону, но не настоящую, а ту версию, где она больше не страдает, не боится, не исчезает, и остается рядом с ним навсегда. Красивую трагедию. Идеальную сцену. Ловушку. — Поттер, — хрипло выдавил из себя Драко. — Что, если Король прав? У Гарри внутри все оборвалось. Хор затих, давая им пространство для диалога. Весь театр мира теперь слушал только их. — Что, если люди правда хотят просто играть свои роли? Что, если это проще? Гарри слышал, что с ним сейчас говорит не только Драко. Вместе с ним говорили усталость, страх, желание перестать терять все, что дорого. Отчаянное желание, чтобы хоть что-то наконец было предопределено заранее. Да, Каркоса училась. И теперь била по ним туда, где болело сильнее всего. Гарри некоторое время молчал. А потом вдруг спросил: — Помнишь, как на третьем курсе ты совершенно по-хамски пытался приручить гиппогрифа, а тот не только не приручился, но и оставил тебе весьма эффектную ссадину на руке? Повисла тишина. Драко моргнул. — Что? — Ну, ты тогда еще визжал, как поросенок, что Клювокрыл тебя убил, катался по земле, и грозился, что пожалуешься своему папочке. Несколько человек во сне нервно фыркнули. Их хор дрогнул. — Поттер… — А еще ты однажды решил, что сдашь нас с Гермионой и Роном профессору Макгонагалл, увидев, как мы пытаемся передать Норберта Чарли, чтобы тот увез дракончика в Румынию. — Это было не… — И ты действительно обиделся, когда она сказала, что ты вообще-то тоже был не в постели после отбоя, и отравила тебя отбывать наказание с нами. У Драко дернулся уголок рта. Совсем слабо, но этого хватило, чтобы он пришел в себя. Гарри шагнул ближе к нему. — Видишь? Вот это настоящее, пусть и осталось в прошлом, а не вся эта пафосная хрень про Дракона и Королеву, или что он там все время пытается тебе втюхать. — Он ткнул пальцем куда-то вверх, будто Хастур мог стоять под потолком Визенгамота. — Настоящие люди делают всякие нелепые глупости. Они порой неловкие, часто уставшие. Иногда жалкие и мерзкие, прямо как ты в детстве. — Он набрал побольше воздуха в легкие и закричал: — Но именно поэтому мы – не твоя пьеса! Тишина ударила по залу. А затем… Где-то очень далеко раздался звук, будто огромный занавес порвался пополам, а люди начали просыпаться, в недоумении оглядываясь, и прижимая маски к лицу. — Они становятся совершенно бесполезными, снимайте их. – Сказал Гарри. — Мы остались с ним один на один.

***

Каркоса начала ошибаться. Сначала Гермиона решила, что ей показалось, ведь театр и до этого бесконечно менялся. Коридоры становились длиннее, двери исчезали, ложи двигались местами. Но раньше все это ощущалось… намеренно. Как идеально поставленная смена декораций. Теперь же мир вокруг нее словно начал терять концентрацию. Однажды Гермиона открыла дверь и снова оказалась на той же сцене, из которой только что вышла. В другой раз хор повторил одну и ту же строчку трижды подряд. А сегодня театр забыл часть своего небесного потолка. Черные звезды над сценой обрывались посередине неба, уступая место голой темноте, как будто художник бросил работу на середине и ушел пить чай. Гермиона стояла у края воды, задрав голову вверх, и чувствовала, что что-то меняется. Но на сей раз не в ней, а в Нем. За ее спиной раздался голос Хастура: — Ты довольна собой, дитя? Гермиона обернулась, и почти сразу поняла, что что-то не так. Король стоял неподвижно, как всегда, ткань его одеяния все-так же ползала сама по себе, словно под его мантией жила сотня рассерженных змей. Но театр вокруг него дрожал, словно само это место теперь с трудом удерживало форму. — Ты сегодня какой-то нервный, — осторожно заметила Гермиона. Он выдержал долгую паузу, а потом произнес: — Ты ведешь нашу публику прочь от сцены. Его тон был необычным, это прозвучало странно. Не как реплика, а как обвинение. Вода под ногами Гермионы пошла рябью. Сверху над ними вспыхнули свечи, а затем погасли. Хор начал петь. Сбился. Начал снова. Снова потерял ритм. Хастур впервые при ней повернул голову в их сторону. Театр боялся замешательства своего драматурга. Театр нервничал. От этого открытия по спине Гермионы поползли мурашки. Потому что если Каркоса способна нервничать, возможно, она способна и на что-то похуже. Перед ней развернулась очередная сцена. Визенгамот. Люди спорили. Кричали. Смеялись. Незнакомый ей мужчина что-то эмоционально доказывал, размахивая руками, а другой смотрел на него и смеялся так сильно, что сполз по скамье вниз. И театр… Трещал прямо поверх изображения. Сама сцена не выдерживала происходящего. Гермиона почувствовала, как внутри снова поднимается что-то очень похожее на надежду. Они поняли. Мерлин. Они правда поняли, что она пыталась им сказать. В этот момент Хастур спросил: — Объясни нам, дитя. Почему это происходит? Гермиона замерла. Вопрос прозвучал так странно, что она не сразу осознала смысл. Король приблизился к ней. Ткань его одеяний текла по воздуху, не касаясь пола. — Почему вы продолжаете выбирать бороться? Выбирать вести себя настолько неуместно, вместо того, что нужно делать по сценарию? Это была не угроза, не манипуляция. Настоящий вопрос. Ему было интересно. Гермиона долго молчала, потому что впервые не знала, что ему ответить, чтобы не прозвучало колко или саркастично. Он хотел искренности, и она даст ему ее. — Потому что это делает нас живыми. Они не согласны с твоим видением, потому и борются. Театр скрипнул в недоумении. Была бы у него голова, он бы наверное наклонил ее в сторону в беззвучном вопросе. Гермиона продолжала: — Люди выбирают оставаться собой не потому, что это удобно или, к примеру, эстетично смотрится со стороны, а потому что чаще всего это ни то, и не другое. Она посмотрела на сцену в Визенгамоте. На Гарри. На Драко. Живых. Уставших. Настоящих, в отличие ото всего, что окружало ее саму. — Они выбирают остаться, потому что боятся потерять друг друга. Тишина ударила по театру. Недалеко от них с грохотом прямо в воду обрушилась ложа. Хастур молчал. И Гермиона видела: он правда не понимает. Для него любовь, дружба и преданность всегда были лишь сюжетной функцией. Чем-то, из чего можно сыграть в красивую трагедию. — Это нелогично, — наконец произнес Король. — Конечно. — Вы страдаете из-за этого. — Да. — И все равно продолжаете. Гермиона устало улыбнулась. — И не говори. Ужасно раздражает, правда? Театр вздрогнул, а потом Каркоса внезапно начала меняться слишком быстро. Декорации вокруг сцены задергались, будто кто-то судорожно листал варианты реальности. Библиотека. Министерство. Хогвартс. Улицы Лондона. Черная вода. Золотые ложи. Коридоры. Все одновременно. Хор сорвался на визг. Гермиона чувствовала, что Хастур теряет контроль, но вместе с этим на нее навалилось что-то другое. Усталость. Тяжелая, бесконечная. Гермиона поняла, как сильно хочет, чтобы все это закончилось. Чтобы перестать помнить хор, перестать бороться, перестать быть сильной, хотя бы ненадолго. Каркоса откликнулась на это мгновенно. Театр замер. Стало очень тихо. Хастур приблизился. — Ты устала. — Да. — Тогда позволь пьесе закончиться. Ты можешь приказать им сдаться. Так пусть перестанут, и мы сыграем финал. На секунду… Всего на секунду Гермионе действительно захотелось согласиться. Хлипкого лучика надежды уже не хватало, чтобы поддерживать ее достаточно, поэтому то, что Король предлагал, звучало чудовищно соблазнительно. Она чуть было не ответила ему кивком, а потом… Где-то очень далеко от них раздался знакомый смех. Гарри. Гермиона узнала бы этот смех где угодно. Следом послышался чей-то возмущенный голос. Драко. Театр вокруг них пошатнуло с новой силой. Гермиона расправила плечи и улыбнулась. Нет, еще рано сдаваться. — Кажется, — сказала она, глядя на Хастура, — они опять все тебе испортили, не так ли? Король в Желтом пришел в ярость.