Глава 12. Осколки

Сознание отца захлестнуло его — вязкое, плотное, но теперь открытое. Воспоминания хлынули потоком, рваным и хаотичным. Вспышка. Маленький мальчик. Ему лет семь-восемь. Светлые волосы, аккуратно причёсанные. За длинным столом в богато обставленной комнате. Рядом — двое старших мальчиков, похожих на него. Напротив — мужчина и женщина в дорогих мантиях. Тишина. Тяжёлая, напряжённая. Мальчик сжимает вилку. Он ждал письмо каждый день последнюю неделю — вставал раньше всех, первым выбегал во двор, когда слышал крылья совы. Его старший брат получил своё три года назад. Средний — два. Оба смотрят сейчас в тарелки. Не на него. Сова не прилетела. И уже не прилетит — он это знал с того момента, как проснулся сегодня утром. Просто знал. Как знают о чём-то, во что боятся поверить до последнего. — Где письмо? — голос отца тихий. Это хуже, чем если бы он кричал. Мальчик не отвечает. Вилка гнётся в пальцах — он не замечает. Мать медленно складывает салфетку. Не смотрит на сына. Отец встаёт. Обходит стол. Берёт мальчика за руку — не грубо, почти аккуратно — и ведёт прочь из столовой. Братья не поднимают голов. Никто не говорит ни слова. Вспышка. Ритуальный зал был в подвале — мальчик никогда здесь не бывал. Низкие своды, запах воска и чего-то горелого. Свечи горели по кругу, на полу были выбиты символы, которых он не понимал. Отец поставил его в центр круга и достал палочку. Не сказал ничего. Просто начал. Мальчик стоял неподвижно. Старался не дышать громко. Может, ошибка. Может, сова просто задержалась. Может, письмо придёт завтра, и тогда— Палочка опустилась. Тишина растянулась на несколько секунд — и в этой тишине мальчик всё понял. Раньше, чем отец открыл рот. — Сквиб. — Слово упало в тишину, как камень в воду. Отец смотрел на сына так, словно видел его впервые — и то, что видел, было ему неприятно. — Позор рода Ривз. Мать стояла у стены. Плечи опустились. Она не обернулась. Мальчик хотел сказать что-нибудь. Не знал что. Открыл рот— Отец посмотрел ему в глаза. Долго. Без злости — что было хуже злости. Просто смотрел, как смотрят на сломанную вещь, которую уже решили выбросить. Потом медленно поднял палочку. — Obliviate. Зелёная вспышка ударила прямо в лицо. Боль была короткой и очень яркой. Мальчик покачнулся. Но память не ушла. Осталась — смятая, сдвинутая куда-то вглубь, как страница, которую скомкали, но не выбросили. Врождённая защита была ещё слабой, детской — она не удержала заклинание полностью. Только смягчила. Спрятала. Вспышка. Незнакомая комната. Дешёвые обои в мелкий цветочек, запах сырости и чужого мыла. Женщина с усталыми добрыми глазами сидит напротив и держит его за руку — осторожно, словно он может сломаться. Рядом мужчина с Библией на коленях, большой и тихий. — Ты наш сын теперь, — говорит женщина. Голос у неё мягкий. Она улыбается. — Тобиас. Тобиас Снейп. Мальчик смотрит на неё. Эдвард Артур Ривз. Он помнит своё имя. Помнит столовую, и братьев, уткнувшихся в тарелки, и отца, который смотрел на него как на сломанную вещь. Помнит зелёную вспышку и боль — короткую, яркую. Помнит всё. Но эти люди не знают об этом. И не узнают. Он смотрит на женщину ещё секунду. Потом кивает. — Тобиас, — повторяет он тихо. Примеряет чужое имя, как чужую одежду. — Хорошо. Вспышка. Тобиас уже взрослый. Идёт по вечерней улице — и в него врезается девушка. Растерянная, в старомодном платье, с чёрными волосами, падающими на бледное лицо. Она поднимает глаза — и Тобиас видит чёрные омуты, в которых тонут звёзды. Тобиас поднимает её с земли, отдаёт сумку. Она благодарит — торопливо, не глядя — и уходит. Он стоит и смотрит ей вслед дольше, чем нужно. Потом ещё немного. Вспышка. Скромная церковь. Тихая свадьба. Когда Эйлин произносит «клянусь», воздух между ними вспыхивает невидимой волной. Она вздрагивает, удивлённо расширяя глаза, но ничего не говорит. Вспышка. Гостиная. Северусу три года. Он сидит на полу и звонко смеётся, глядя на игрушки, парящие в воздухе сами собой. Тобиас замирает в дверях. Смотрит на игрушки, парящие в воздухе. На смеющегося мальчика. В груди поднимается что-то жгучее, рвущее. Он узнаёт это чувство — то самое, что преследует его с детства. С того дня в подвале, когда отец опустил палочку и произнёс приговор. Мальчику три года. А у него уже есть то, чего Тобиас не получит никогда. Вспышка. Ссора началась тихо — как всегда начинается то, что копилось годами. Эйлин сама сказала. Не оправдываясь, не смягчая — просто поставила чашку на стол, посмотрела на мужа и произнесла: я волшебница. Всегда была. Северус тоже будет. Тобиас молчал долго. Потом встал. — Ты скрывала, — голос у него был странный — тихий, почти спокойный, что было хуже крика. — Всё это время. Ты скрывала. — Тобиас— — Я против магии! — Вот теперь он сорвался. — Я всегда был против! Ты знала это! Ты знала — и всё равно— Эйлин бледна, но не отступает. Она смотрит на него ровно, без страха — и именно это выводит его из себя окончательно. Она вытаскивает палочку. — Obliviate. Тобиас падает на пол, сжимая голову. Боль разрывает сознание — но врождённая защита, уже окрепшая за годы, не даёт воспоминаниям исчезнуть. Они остаются — все, до единого. Эйлин смотрит на него сверху вниз. Убирает палочку. — Мы поговорим об этом позже. И выходит из комнаты. Вспышка. Эйлин избита. Синяки на лице, разбитая губа, волосы растрёпаны. Тобиас держит в руке её палочку — сжимает так, что костяшки побелели. В углу, за диваном, плачет маленький Северус — тихо, почти беззвучно, как плачут дети, которые уже знают, что громко нельзя. Тобиас наступает на жену. — Поклянись. — Голос тихий, ровный. — Что никогда не используешь эту штуку в моём доме. Что не будешь колдовать передо мной. Что будешь делать то, что я говорю. — Пауза. — Или я убью вас обоих. Тебя и его. Эйлин смотрит на него снизу вверх. Долго. В глазах нет страха — только усталость такая глубокая, что дальше некуда. И что-то похожее на решение. — Клянусь, — говорит она тихо. — Не буду колдовать в доме. Не буду при тебе. Буду слушаться. Тобиас смотрит на неё ещё секунду. Потом бросает палочку на пол — не отдаёт, именно бросает — и уходит. Эйлин не двигается. Смотрит на палочку у своих ног.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Северус вынырнул резко — как выныривают не по своей воле. Несколько секунд просто стоял, держась за стену камеры. В голове ещё плавали чужие образы — столовая, ритуальный зал, лицо женщины с усталыми глазами, палочка, брошенная на пол. Тобиас сидел в цепях, обмякнув. Дышал. Северус вышел в коридор и прикрыл дверь. Эдвард Артур Ривз. Сквиб, которого выбросили собственные родители. Человек, всю жизнь проживший рядом с миром, который счёл его недостаточным — и возненавидевший этот мир так, как ненавидят только то, чего отчаянно хотели. Он не родился монстром. Его сделали им. Почти так же методично, как потом он сам ломал Эйлин. Северус прислонился спиной к холодному камню. Он ждал, что это знание что-то изменит. Облегчит. Или хотя бы даст имя тому, что сидело внутри всё это время. Ничего не изменилось. Стало только тяжелее. Потому что главного он всё ещё не знал.