Глава 13 Исцеление

Боль отступила не сразу — она собралась в плече и груди, сжалась до двух точек и затихла, оставив после себя глухую, ноющую пустоту. Снейп лежал, не открывая глаз, и пытался понять, где находится. Запах: старый дом, пыль, сушёные травы, слабый след лаванды. Не его подвал. Не лаборатория. Дыхание — чужое, ровное, совсем близко — и ещё одно ощущение: тепло. Чья-то палочка медленно двигалась над его плечом, и там, где она проходила, боль ненадолго притуплялась. Он открыл глаза. Лили сидела у кровати. Её палочка описывала медленные круги над его плечом — она не смотрела ему в лицо, она смотрела на рану. Рыжие волосы были стянуты в узел, но несколько прядей выбились и прилипли к виску. Под глазами залегли тени. Она выглядела уставшей — не измождённой, а именно уставшей, как человек, который провёл ночь без сна и не собирается останавливаться. Она изменилась. Черты лица остались теми же, но что-то в них отвердело — мелкая складка в уголке рта, которой он не помнил, чуть более резкая линия скул. Он не видел её два года. Два года — достаточный срок, чтобы подруга детства перестала быть похожей на собственное прошлое. Он хотел заговорить, но во рту было сухо, язык прилипал к нёбу. Он попытался сглотнуть. — Молчи, — сказала она, не поднимая глаз от раны. Голос ровный. — Береги силы. Ты в штабе Ордена. Грейнджер тебя притащила. Они с Дамблдором в подвале, готовят противоядие. Скоро принесут. Коротко. Без интонации. Как зачитывают сводку. Он не ответил — не мог. Вместо этого он смотрел на неё. Она сидела близко, ближе, чем за все последние годы, и он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз мог смотреть на неё так долго. Не украдкой, не через коридор, не в толпе студентов. Просто смотреть. Её палочка двигалась над раной — медленно, методично, слева направо. Он следил за этим движением, и вместе с ним в голове всплывали образы. Вот она сидит на берегу реки, подобрав под себя ноги, и требует рассказать про Хогвартс. Вот он показывает ей заклинание, которое вычитал в материнской книге, и она смеётся, потому что у неё получается с первого раза. Вот она тянет его за рукав: «Северус, ну ещё одно». И он показывает — не потому что хочет похвастаться, а потому что, когда она смотрит на него так, мир на секунду перестаёт быть тем, чем он был. Она была первой. Единственной, кто увидел в нём не сына маггла-пьяницы, не слизеринского заморыша, а человека, который знает что-то ценное и готов этим делиться. Она разговаривала с ним так, будто он имел значение. И он любит её до сих пор — не благодарностью, не обожанием, а просто любовью, которая возникла раньше, чем он научился называть вещи своими именами, и которая никуда не делась за все эти годы. Ни после того, как он назвал её грязнокровкой. Ни после того, как взял метку. Ни сейчас. Палочка в её руке замерла. Лили проверила повязку — пальцы коснулись ткани, оценивая, не проступила ли свежая кровь. Потом двинулась выше, к плечу, и наткнулась на край Тёмной метки, выглядывавший из-под разорванного рукава. Её пальцы замерли — всего на секунду. Потом она отдёрнула рукав обратно, прикрывая метку. Ни слова. Ни взгляда. Просто поправила ткань и продолжила движение палочкой. Он смотрел на неё и думал о том, что она теперь Поттер. Не Лили Эванс, которая сидела с ним на берегу, не подруга детства, которую он потерял по собственной глупости. Она — жена Джеймса Поттера. Носит его фамилию, живёт вместе с ним, ждёт его возвращения. И то, что она сейчас здесь, — это не имеет к нему, Снейпу, никакого отношения. Он знал о свадьб, но знать и видеть — разные вещи. Видеть, как она сидит рядом, как двигаются её пальцы, как бьётся жилка на виске, — и понимать, что она принадлежит другому. Это не было открытием. Это было подтверждением. Окончательным. Таким, от которого не отмахнёшься. Она не простила его. И не должна. Она просто делает то, что умеет, — лечит рану. Её муж, возможно, сейчас за дверью. Ждёт, пока она выйдет. Имеет на это полное право. Он хотел сказать что-то, что имело бы значение. Что-то, что покрыло бы расстояние от того дня в коридоре до этой минуты. И прежде чем он успел обдумать, правильно это или нет, он произнёс — одними губами, почти без звука: — Мне жаль. Сознание снова начало уплывать — то ли от потери крови, то ли от яда, который ещё не до конца вышел. Он не знал, услышала ли она. *** Гермиона поднималась из лаборатории медленно, переставляя ноги через ступеньку, потому что тело после нескольких часов непрерывной работы отказывалось двигаться быстрее. В лаборатории пахло травами и дымом от горелки, и этот запах въелся в волосы и мантию, и она уже не замечала его. Противоядие настаивалось в котле — оставалось несколько часов. Она сделала всё, что могла, и теперь нужно было просто ждать. На кухне горел свет. Она вошла и увидела Петтигрю. Он сидел за столом, сгорбившись над кружкой, и, кажется, даже не заметил, как она появилась в дверях. Когда она шагнула к столу, он вздрогнул и поднял голову. — Ой, мисс Грейнджер, — пробормотал он, и его пальцы забегали по ручке кружки. — Вы так тихо ходите. Она слишком устала, чтобы отвечать. Просто кивнула и села напротив, налив себе чаю из остывшего чайника. За окном было темно — не ночь, а те глухие предрассветные часы, когда даже птицы ещё не проснулись. Петтигрю молчал, и она молчала, и это молчание было почти мирным. Дверь открылась, и вошла Лили. Она остановилась на пороге, увидела их и прошла к столу. Гермиона заметила, что она не переоделась — всё то же платье, в котором была днём, только рукава закатаны выше локтя, а на запястье — след от брызнувшего зелья. — Как он? — спросила Гермиона. — Жив. — Лили взяла кружку и села. — Слаб. — Она подняла глаза на Гермиону и добавила: — Это можно сказать и о тебе. — Я в порядке. — Ты на ногах не стоишь. — Я сижу. Лили фыркнула, и этот звук был почти смехом — невесёлым, но живым. Она отпила из кружки и поморщилась — чай был уже едва тёплым. Петтигрю заёрзал на стуле и вдруг встал. — Я, пожалуй, пойду, — сказал он, ни на кого не глядя. — Там это... Сириус звал. Он выскользнул за дверь, и на кухне стало тише. Лили проводила его взглядом и повернулась к Гермионе. — Ты вообще спала? — Нет. — Я тоже. — Лили потёрла глаза и уронила руки на стол. — Когда Хагрид внёс его, я думала, Джеймс его прибьёт. Просто молча. Без заклинания. — Сириус тоже. — Сириус хуже. Он до сих пор ходит по гостиной и молчит. Это страшнее, чем если бы он орал. Гермиона отпила чай. Она помнила, как Сириус стоял в прихожей, сжимая палочку, и смотрел на бессознательного Снейпа с выражением, в котором смешались ненависть и недоверие. Он не опустил палочку, пока Дамблдор не повторил трижды, что Снейп здесь по его приказу. Даже потом он не убрал её — просто отступил на шаг и стоял, как сторожевой пёс, пока Снейпа уносили наверх. — Не стоило приводить его сюда, — сказала Лили, и её голос прозвучал глуше. Она смотрела в кружку, и пальцы её медленно крутили её на столе. — Ему здесь не рады. Гермиона кивнула. В тот момент, когда Хагрид ввалился в прихожую, она не думала о последствиях — только о том, чтобы остановить кровь. Сейчас, сидя на кухне с кружкой остывшего чая, она понимала, что появление Снейпа в штабе открыло то, о чём она старалась не думать последние месяцы. Петтигрю. Он сидел здесь, за этим же столом, и всё видел. Видел Снейпа. Слышал, как Дамблдор поручился за него. Теперь он знает то, чего не знают другие Пожиратели. И если он когда-нибудь окажется перед выбором — а она знала, что окажется, — эта информация может стать разменной монетой. Она не говорила о Петтигрю раньше. Сначала — потому что не могла. Потому что предъявить обвинение человеку, который ещё ничего не совершил, означало бы раскрыть себя. Потребовать доказательств, которых у неё не было. Вызвать недоверие — к себе, а не к нему. В первые месяцы она вообще не была уверена, что её станут слушать, и одно неверное слово могло разрушить всё, чего она добилась. Потом, когда её приняли, когда Сириус перестал смотреть с подозрением, а Лили стала называть подругой, — тогда говорить стало ещё труднее. Как объяснить, что лучший друг Мародёров, тот самый Питер, который всегда рядом, всегда готов помочь, который ни разу никого не подвёл, — как сказать, что он предаст? Словами, без доказательств, против многолетней дружбы? Ей бы не поверили. И тогда она потеряла бы всё. Но теперь всё изменилось. Петтигрю видел Снейпа в штабе. И он не просто видел — он видел, как Дамблдор покрывает его. Этого уже не исправить. Информация утекла, и вопрос не в том, воспользуется ли он ею, а в том, когда. Она потёрла виски. Усталость давила на глаза, мысли путались, и она не могла решить, должна ли рассказать Снейпу. С одной стороны — он имел право знать. Он рисковал жизнью, выполняя задание, и теперь его безопасность зависела от человека, которому нельзя доверять. С другой — что он сделает с этим знанием? Попытается устранить угрозу? Снейп не был склонен к безрассудству, но он умел быть опасным. И если он решит, что Петтигрю — проблема, он решит её так, как сочтёт нужным. Имеет ли она право запускать эту цепочку? Она не знала. И от этого было только тяжелее. — Пойду проверю противоядие. — Иди, — сказала Лили. — Я ещё посижу. *** Боль отступила — не ушла совсем, а сжалась до двух точек в плече и груди, оставив после себя глухую, ноющую пустоту. В этот раз он очнулся сразу, а не прорывался сквозь толщину боли. Сознание включилось резко, как от толчка, и он открыл глаза. Первое, что он сделал, — не пошевелился. Он лежал неподвижно и оценивал собственное состояние — как учил себя всегда, когда после ранения или зелья нужно было понять, работает ли лечение. Боль в плече изменилась. Та, первая, от клыка василиска, была острой, горячей, разливалась ядом. Эта — тупая, ноющая, знакомая боль заживающей раны. Он повернул голову — мышцы слушались. Сделал вдох — рёбра не отозвались. Противоядие сработало. Он помнил, что его варили: Гермиона и Дамблдор, подвал, зелье, которому нужно было настаиваться несколько часов. Самого момента, когда ему дали противоядие, он не помнил — был без сознания. Но то, что он жив, означало: дали. Стул у кровати был пуст. Он скосил глаза: на тумбочке — склянка, бинты, моток чистой ткани. Рядом — кувшин с водой. Кто-то позаботился. Он попытался сесть, и плечо отозвалось — но не так, как раньше. Терпимо. Он сел, спустив ноги с кровати, и в этот момент дверь открылась. Лили вошла с охапкой свежих бинтов. Она замерла на секунду, увидев, что он сидит, потом прошла к тумбочке и положила бинты рядом со склянкой. — Повязку нужно менять, — сказала она ровно, не глядя на него. — Рана была глубокая. Если не следить, нагноится. Она отогнула край старой повязки, и её пальцы коснулись его плеча — профессионально, без тепла и без брезгливости. Он смотрел на неё и не знал, что сказать. Она работала молча, и молчание это было тяжелее любого разговора. — Тебе жаль, — произнесла она наконец, не поднимая глаз от раны. — Ты сказал это, когда был без сознания. Я слышала. За что именно? Он открыл рот. Слов было много — слишком много. Они копились годами, и теперь, когда она спросила прямо, он не знал, с какого начать. — За все. За то, что назвал тебя грязнокровкой, — произнёс он. Слова дались ему с трудом, и боль от яда не была причиной этого. — При всех. На глазах у тех, кто меня ненавидел. Лили подняла глаза. Её лицо оставалось спокойным, но он видел, как дрогнул уголок рта. — Что изменилось теперь? — спросила она всё так же холодно. — Раньше ты говорил это с убеждением. — Тогда я врал. — Врал? — Она оторвала руки от повязки и выпрямилась. — Ты выкрикнул это слово так, что у меня уши заложило. Ты смотрел на меня, как на чужую. И ты хочешь сказать, что это была ложь? — Я хотел, чтобы ты меня возненавидела, — сказал он. — Чтобы ты ушла. Потому что я уже сделал выбор — выбор, которого ты бы не приняла. И мне было проще, если бы ты сама отвернулась. Она долго смотрела на него. Её пальцы сжимали край бинта, и костяшки побелели. — Ты сделал выбор, — повторила она. — Ты выбрал их. Ты взял метку. Ты пошёл за человеком, который убивал таких, как я. И ты решил за меня, что я должна тебя возненавидеть, — чтобы тебе было легче. — Я думал, что так будет правильно. — Правильно? — В её голосе зазвенела сталь. — Для кого, Северус? Для тебя? Потому что для меня это было не правильно. Ты был моим другом. Единственным, кто знал меня до Хогвартса. Единственным, с кем я могла говорить о магии, не чувствуя себя странной. А ты взял и всё разрушил — не одним словом, нет. Ты разрушал это год за годом. Ты уходил всё дальше, в свою тёмную магию, в свои заговоры, и ничего мне не говорил. А потом назвал меня грязнокровкой — и исчез. Он слушал, и каждое её слово било туда, куда не достал клык василиска. Потому что она не выдумала ничего. Она просто перечислила факты. — Я не мог к тебе прийти, — сказал он. — После того, что я сделал. Я думал — ты не захочешь меня видеть. — Ты даже не спросил! — Её голос взлетел, и она тут же оборвала себя, сжав зубы. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила снова — тише, но жёстче: — Ты всегда всё решал за меня. Что мне знать, чего мне не знать, что мне чувствовать. Ты решил, что я тебя не прощу, — и даже не дал мне шанса попробовать. Он молчал. Она была права. Она всегда была права в том, что касалось его. — За что ещё? — спросила она, и теперь в её голосе звучала не ярость, а что-то другое — усталость пополам с горечью. — Ты сказал «мне жаль». За одно слово не говорят «за всё». За что ещё? Он поднял на неё глаза. — За то, что выбрал их, — сказал он. — За то, что верил, будто сила и чистота крови — это путь. За то, что понадобилось увидеть, как они убивают невинных, чтобы понять, что это не так. За то, что не ушёл раньше. — Почему не ушёл? — Потому что боялся. — Чего? — Что без них я — никто. Что без их силы, без их покровительства я снова стану тем, кем был в школе: объектом насмешек, изгоем, которого никто не защитит. Лили отвела взгляд. Она сложила бинт и положила его на тумбочку. Её руки двигались медленно, почти механически. — Ты мог прийти ко мне, — сказала она. — Даже после всего. Даже после того слова. Я бы выслушала. — Ты была с Поттером. — Я была твоим другом раньше, чем его невестой. Он ничего не ответил. Да и что тут было отвечать? Она была права. Он сам выбрал одиночество, потому что оно было привычнее, чем риск. Лили взяла свежий бинт и начала перевязывать его плечо. Её движения были такими же ровными, как в начале, но теперь между ними стояло всё, что они сказали друг другу. — Мне жаль, — повторил он, когда она закончила. — За всё. Не только за то слово. За то, что не пришёл. За то, что решил за тебя. За то, что трусил. Она выпрямилась и встретила его взгляд. В её глазах больше не было холода — но и тепла тоже не было. Было что-то третье. Что-то похожее на печаль. — Я услышала, — сказала она. — Но этого мало, Северус. Он кивнул. Она была права. Лили развернулась и пошла к двери. У порога она остановилась, и он вдруг заметил в дверном проёме тень. Джеймс Поттер стоял там, в полумраке коридора, и смотрел на них. Его лицо было спокойным, но Снейп слишком хорошо знал это спокойствие. — Уходи, — сказал он, и это прозвучало резче, чем он хотел. Лили заметила его взгляд и обернулась. Увидела Джеймса, перевела взгляд обратно на Снейпа — и что-то в её лице изменилось, словно она вдруг оказалась между двумя мирами, в одном из которых она была женой, а в другом — той девочкой с берега реки, которая верила, что её друг станет великим волшебником. Она вышла, и дверь закрылась. Снейп остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь. Он попытался собрать мысли — привычным усилием, как собирал их перед докладом Тёмному Лорду или перед встречей с Дамблдором, — но мысли не слушались. Он сказал ей. Он действительно сел и произнёс вслух то, что годами лежало на дне, как камень, к которому он боялся прикоснуться. «За то, что назвал тебя грязнокровкой». «За то, что не пришёл». «За то, что трусил». Слова, которые он никогда не собирался произносить, сорвались с языка — и теперь он не знал, что с ними делать. Он не верил, что смог. Он вообще не верил, что способен на такое — сидеть перед Лили, и перечислять свои грехи, как на исповеди. Это было неправильно, неестественно, как если бы он вдруг заговорил на чужом языке, которого никогда не учил. Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Он уже видел этот потолок раньше — когда очнулся в первый раз, ещё в полубреду. Теперь он смотрел на него осознанно, но легче от этого не становилось. Лили сказала: «Этого мало». И была права. Никакие слова не могли исправить того, что он сделал. Но он всё равно их сказал — и теперь чувствовал себя странно опустошённым, как будто из него вынули что-то, что он привык носить внутри, и без этого было непривычно легко. Он не заметил, как прошло время. Свет за окном менялся — серый, потом оранжевый, потом снова серый. Дом жил своей жизнью: в коридоре раздавались шаги, где-то внизу хлопнула дверь. Снейп не прислушивался. Он лежал и думал — или пытался думать, — но мысли всё время возвращались к одному и тому же. Лили. Её лицо, когда она сказала: «Ты мог прийти ко мне». Её голос, когда она спросила: «Что изменилось теперь?» Он ответил ей — честно, как не отвечал никому. И теперь не знал, что с этим делать дальше. Потом голод и жажда напомнили о себе. Он не помнил, когда ел в последний раз — кажется, ещё до Тайной комнаты. На тумбочке кто-то оставил тарелку с хлебом и сыром, и он съел всё, не чувствуя вкуса. Вода в кувшине была тёплой, но он выпил её залпом. Надо было встать. Не для того, чтобы куда-то идти, — просто чтобы доказать себе, что он может. Он спустил ноги с кровати и, держась за спинку, поднялся. Плечо отозвалось тупой болью, но ноги держали. Он сделал шаг, другой — и почувствовал, как затекшие мышцы оживают. Коридор был пуст. Снейп шёл медленно, придерживаясь за стену здоровой рукой. Плечо ныло при каждом шаге, но это была терпимая боль — не то что раньше, когда яд разливался по телу. Он двигался не к какой-то цели, а просто чтобы идти, чтобы размять затёкшие мышцы и доказать себе, что он ещё способен передвигаться без посторонней помощи. На первом же повороте он столкнулся с Сириусом Блэком. Тот выходил из ванной с полотенцем на плече и остановился так резко, будто налетел на невидимую стену. Его волосы были влажными, рукава закатаны до локтей, и в свете коридорной лампы он выглядел как человек, который только что пытался смыть с себя раздражение, но не слишком в этом преуспел. Увидев Снейпа, он замер на полушаге, и его глаза сузились. — Очухался, Нюниус, — произнёс он, и это слово упало в тишину коридора, как камень в стоячую воду. — А я уж думал, ты так и будешь валяться. Снейп остановился. Что-то внутри него дрогнуло — не страх, не ярость, а старая, хорошо знакомая пружина, сжатая за семь лет школьных унижений. Он мог бы ответить резкостью — и когда-то обязательно ответил бы. Но разговор с Лили всё ещё звучал в голове, и слова давались тяжелее. — Блэк, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни желания продолжать. — Дай пройти. — Дай пройти? — Сириус не двинулся с места. — Ты не в своём доме, Снейп. А в доме, куда тебя притащили полумёртвым. И теперь ты тут расхаживаешь, как у себя в подземелье. — Я здесь не по своей воле. — Вот именно. — Сириус шагнул вперёд. — Ты здесь, потому что Дамблдор так решил. А я смотрю на тебя и думаю: что ты ему пообещал? Что ты вообще можешь предложить, кроме своей способности предавать? Снейп почувствовал, как что-то в нём сжимается. Он знал, что Блэк не упустит случая. Знал — и всё равно не был готов к тому, как быстро старые раны откроются снова. — Ты ничего не знаешь обо мне, — сказал он. — И никогда не знал. Ты всегда видел только то, что хотел видеть: скользкого слизеринца, который интересуется тёмной магией. Это было удобно, правда? Иметь того, на кого можно вылить всё своё благородное презрение. — Ты сам выбрал этот путь, — отрезал Сириус. — Никто тебя не заставлял. Ты сам связался с теми, кто убивает магглорождённых. — А ты сам едва не убил меня, — тихо сказал Снейп. — Или забыл? Ты послал меня к Люпину в полнолуние. Ты хотел, чтобы я умер — или стал оборотнем. Что из этого казалось тебе более забавным? Лицо Сириуса изменилось. Он отступил на полшага — не от страха, а от неожиданности. Этот упрёк явно задел его глубже, чем он ожидал. — Это была глупость, — сказал он. — Я был идиотом. — Глупость? — Снейп почувствовал, как старая ярость поднимается в нём, как ртуть в термометре. — Ты послал человека на верную смерть и называешь это глупостью? А если бы я погиб? Если бы Люпин разорвал меня? Это тоже была бы глупость? — Я не знал, что ты туда пойдёшь! — Ты знал, что я пойду. Ты знал, что я хочу узнать, куда исчезает Люпин каждый месяц. Ты использовал это. Ты манипулировал мной, как манипулировал всеми. — А ты? — Сириус шагнул вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. — Ты не манипулировал? Ты не использовал Лили? Ты не пытался её перетянуть на свою сторону, когда уже знал, что идёшь к Тёмному Лорду? — Не смей говорить о Лили. — Почему? Потому что ты её предал? Потому что ты назвал её грязнокровкой и думал, что она тебя простит? Рука Снейпа дёрнулась к карману, где лежала палочка. Сириус заметил это движение и тоже сунул руку в карман. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре, и воздух между ними был наэлектризован так, что, казалось, ещё одно слово — и всё взорвётся. — Ну давай, — произнёс Сириус, и его голос стал низким, опасным. — Давай, покажи, чему ты научился у своих новых друзей. Снейп выдернул палочку. Сириус сделал то же самое. Ещё секунда — и коридор осветился бы вспышками заклинаний. — Достаточно. Голос Дамблдора раздался откуда-то сбоку, и оба замерли. Директор стоял в нескольких шагах от них, и его лицо было спокойным, но в голосе звенела сталь. — Опустите палочки, — сказал Дамблдор. — Оба. Сириус выругался сквозь зубы и опустил палочку первым, но не убрал её в карман — просто держал в опущенной руке. Снейп опустил свою медленнее, не отводя взгляда от Блэка. — Сириус, — произнёс Дамблдор, — иди в гостиную. — Но он... — Иди. Сириус бросил на Снейпа последний взгляд, развернулся и исчез за поворотом. Его шаги стихли в глубине дома. Снейп остался стоять, тяжело дыша, и плечо снова заболело — на этот раз сильнее. Дамблдор подошёл ближе. Он не торопился. Он просто стоял рядом и молчал, пока Снейп не выпрямился и не убрал палочку в карман. — Идёмте, — сказал Дамблдор. — Нам есть что обсудить. Они двинулись по коридору — Дамблдор впереди, заложив руки за спину, Снейп чуть позади, придерживаясь за стену здоровой рукой. Плечо ныло при каждом шаге, но он не собирался просить о передышке. Ему вообще не хотелось сейчас говорить. Слишком много слов было сказано за последние часы — Лили, потом Блэк, — и теперь внутри было пусто, как в доме, из которого только что вынесли мебель. — Рад видеть вас на ногах, Северус, — произнёс Дамблдор. — Должен признаться, вчерашнее утро не располагало к оптимизму. Яд василиска не оставляет времени на долгие раздумья. Но мисс Грейнджер оказалась расторопнее, чем я ожидал. — Противоядие сработало, — коротко ответил Снейп. — Да. И клык, который она использовала, был добыт вами. — Дамблдор покосился на него. — Хотя, полагаю, вы бы предпочли добыть его с меньшим уроном для собственного тела. — Я бы предпочёл не добывать его вовсе. Но обстоятельства не оставили выбора. — Обстоятельства редко оставляют выбор, — согласился Дамблдор. — Они лишь сужают круг возможных решений до одного-двух, а всё остальное мы называем свободой воли. Снейп промолчал. Он думал, что на сегодня уже слишком много разговоров. Думал о Лили. О том, как она сказала: «Ты мог прийти ко мне». О том, как он не нашёлся что ответить. И о Блэке — о том, как старые слова «Нюниус» и «грязнокровка» до сих пор бьют так же, как в школе. Дамблдор не мог знать об этих разговорах, но Снейпу казалось, что старик смотрит на него и видит всё: и его усталость, и его опустошённость, и его неспособность выдерживать людей дольше нескольких минут подряд. — Война продолжается, Северус, — произнёс Дамблдор, когда они поравнялись с лестницей в подвал. — Вы сделали первый шаг — возможно, самый трудный. Тайная комната открыта. Яд у нас. То, о чём мы говорили при первой встрече, выполнено. — И что теперь? — Теперь — остальное. — Дамблдор остановился у двери и обернулся. — Я хочу, чтобы вы увидели кое-что. То, ради чего всё это затевалось. Вы рисковали жизнью — думаю, вы заслужили право увидеть результат. Идёмте. Он открыл дверь и стал спускаться первым. Снейп двинулся за ним. В подвале горел тусклый голубоватый свет защитных чар. Гермиона стояла у открытого тайника, и перед ней на каменном выступе лежали три крестража: медальон, дневник и кольцо. В руке она держала клык василиска. Увидев их, она подняла голову. — Как плечо? — спросила она. — Терпимо. Она кивнула и перевела взгляд на Дамблдора. Тот подошёл ближе и некоторое время просто смотрел на три предмета, лежавшие перед ним. — Мы стоим на пороге того, — произнёс он, — что ещё вчера казалось невозможным. То, что было неуязвимым, станет уязвимым. То, что казалось вечным, окажется смертным. — Он повернулся к Гермионе. — Прошу. Она не колебалась. Подняла клык и с размаху вонзила его в дневник. Из книги хлынула кровь — чёрная, густая, пахнущая гнилью. Что-то потустороннее, нечеловеческое вырвалось из страниц, закружилось и рассыпалось в воздухе, не оставив следа. Дневник съёжился и остался лежать на камне — пустая оболочка. Снейп стоял у стены и смотрел. Чёрная кровь ещё сочилась из пробитой обложки. Часть души Тома Реддла только что перестала существовать. Та часть, которую он спрятал, надеясь обмануть смерть. Снейп вспомнил собрания Пожирателей, голос Волан-де-Морта, его холодный взгляд, — и осознал: он смертен. Не сейчас. Не завтра. Но теперь это возможно. И он, Снейп, участвовал в этом. Он перевёл взгляд на Гермиону. Она была бледна, но стояла прямо, и клык в её руке всё ещё был зажат крепко. Она поймала его взгляд и чуть заметно кивнула. Он не ответил, но что-то в нём сдвинулось — молчаливое признание того, что она сделала свою часть работы. А он — свою.