Глава V. Имя, которое помнит тьму

Они спускались всё глубже уже третью ночь подряд. Второе солнце нависло над Разломом так низко, будто мир удерживал его из последних сил. Янтарный свет растекался по чёрному стеклу густыми маслянистыми бликами, превращая трещины под ногами в расплавленные раны. Воздух становился тяжелее с каждым шагом. Здесь желания больше не шептали — они жили собственной жизнью. Из глубины доносились голоса. Тихие. Изломанные. Почти человеческие. «Скажи, что я не хотел умирать…» «Скажи, что она простила меня…» «Скажи, что боль можно вернуть назад…» Клиара слышала их все одновременно. Тысячи чужих чувств цеплялись за сознание, просачивались под кожу, просили имени и освобождения. Серебристые линии на её запястьях мерцали всё ярче, и теперь их свет уже не казался благословением. Он напоминал трещины на тонком стекле перед тем, как то рассыплется в пыль. Элиар шёл впереди, по привычке сохраняя молчание. Но сегодня даже оно казалось напряжённым, будто внутри него медленно нарастало что-то опасное — то, чему он слишком долго не позволял вырваться наружу. Алтарь они увидели неожиданно. Когда-то здесь возвышался обелиск Порядка — безупречно белый, гладкий, выверенный до последней линии. Теперь он накренился и наполовину ушёл в чёрное стекло. По поверхности тянулись золотые прожилки, похожие на сосуды умирающего существа. У подножия лежал мальчик. Совсем маленький. Лет восьми, не больше. Казалось, он просто спит. В его ладони была зажата синяя лента — обрывок материнского платья. Пальцы стиснули ткань так сильно, словно это было последнее, что связывало его с жизнью. Клиара остановилась и сразу почувствовала его желание. Оно не рвалось наружу, как остальные. Не требовало. Не кричало. Оно просто существовало. Чистое. Тонкое. Страшно живое среди мёртвого мира. «Скажи, что мама не бросила меня…» Второе солнце дрогнуло. Элиар медленно повернул голову. — Не надо, — произнёс он тихо. Но Клиара уже знала, что не сможет уйти, ведь впервые за долгое время она услышала не страх. Любовь. Ту самую — простую, отчаянную, не требующую спасти мир. Любовь, которая просит лишь одного: не оставлять ребёнка одного в темноте. Она опустилась рядом на колени и коснулась ладонью холодного лба мальчика. Серебристые линии вспыхнули. Кожа на запястьях треснула, выпуская наружу золотое сияние. Разлом ответил сразу. Из глубокой трещины за алтарём медленно поднялся женский силуэт. Сначала — дымчатый контур. Потом лицо. Пустые глазницы. Разорванное горло. Тело покрывали чёрные трещины, словно сама вина въелась в плоть и проросла сквозь неё. Обожжённые руки дрожали, будто даже после смерти она продолжала куда-то тянуться, пытаясь успеть. Мальчик вздрогнул. — Мама?.. Женщина рухнула перед ним на колени. Она не могла прикоснуться к сыну — пальцы проходили сквозь его тело дымом и пеплом. Но ребёнок всё равно потянулся к ней, будто чувствовал давно утраченное тепло. Клиара ощутила, как внутри что-то болезненно надломилось. — Теперь вы навсегда вместе, — прошептала она. Золотой свет вспыхнул ярче. Слишком ярко. Элиар резко шагнул вперёд. — Клиара, остановись. Поздно. Сияние оплело мать и сына плотным коконом. Бережно. Почти ласково. А затем начало сжиматься. Послышался тихий хруст. Не страшный. Спокойный. Будто сама реальность с облегчением ломала что-то слишком хрупкое для этого мира. Когда свет погас, перед ними осталась чёрно-золотая скульптура. Мать прижимала ребёнка к груди так крепко, словно пыталась защитить его даже после смерти. Их лица застыли спокойными и почти счастливыми. Элиар отвернулся первым. Клиара не могла отвести взгляд. Это же не спасение. Она сделала их вечными. А вечность никогда не была милосердна. Тишину прорезал низкий голос: — Красиво. Короткая пауза. — До ужаса красиво. Кейран стоял на краю стеклянного обрыва. Янтарный свет скользил по его тёмным волосам, цеплялся за шрам на лице, отражался в тяжёлых цепях доспеха. В пальцах лениво вращался нож, но взгляд был прикован только к Клиаре. Слишком внимательный. Слишком живой. — Я шёл за вами от самого Кольца, — произнёс он. — Хотел понять… ты действительно даришь людям надежду? Он перевёл взгляд на скульптуру. — Или просто делаешь страдание красивее. Клиара не ответила. Кейран приблизился ещё на шаг. От него пахло дымом, железом и грозой. Но под этим ощущалось что-то иное — почти забытое человеческое тепло. Он остановился возле скульптуры и неожиданно тихо сказал: — Я помню свою мать. Элиар поднял глаза. Кейран усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной жестокости. — Забавно, правда? Я не помню лиц большинства убитых. Не помню, сколько мне лет. Но помню, как она пела. Его пальцы скользнули по старому шраму. — Иногда Хаос оставляет внутри самое ненужное. Клиара почувствовала, как внутри него дрогнуло нечто глубоко спрятанное. Не ярость. Не безумие. Боль. Настоящая. Старая. Погребённая так глубоко, что он сам почти перестал верить в её существование. Кейран подошёл вплотную и коснулся её запястья — прямо по светящимся трещинам. Ладонь оказалась горячей и неожиданно осторожной. — Скажи мне моё настоящее имя, — произнёс он тихо. — Не то, которым меня называют. Не то, которого боятся. Настоящее. Элиар напрягся. — Клиара, не смей. Но она уже смотрела Кейрану в глаза и видела не мужчину. Мальчика. Одинокого ребёнка, стоящего посреди огня. Маленькие руки в крови. Запертую дверь, которую никто так и не открыл. Тот миг, когда он понял: если стать чудовищем раньше других, никто больше не сможет причинить тебе боль. И тогда Клиара заметила ещё кое-что. За спиной ребёнка стояла высокая фигура без лица. Нечто тёмное, древнее. Его ладонь лежала на затылке мальчика почти заботливо, словно оно направляло его с самого начала. Фигура медленно повернулась. Там, где должно было быть лицо, раскрылся янтарный глаз. Второе солнце. Оно смотрело прямо на неё. Мир содрогнулся. Янтарный свет вспыхнул ослепительно ярко, озаряя Разлом до самого дна. Золотые прожилки загорелись одновременно, будто сама реальность на миг вспомнила, какой была до разрушения. И тогда Клиара произнесла: — Люциэн. Имя ударило о тишину, как колокол. Кейран выгнулся, словно его пронзило насквозь. Из груди вырвался звук — не крик и не смех, а нечто между ними. Будто внутри одновременно умирал один человек и просыпался другой. Воздух задрожал. По стеклу побежали новые трещины. Они словно пытались сшить мир заново. Люциэн опустился на одно колено, продолжая сжимать её руку. По щеке скатилась слеза. Настоящая. Первая за долгие годы. Капля упала на светящуюся линию у запястья Клиары и зашипела, словно металл коснулся огня. — Теперь я понимаю, почему мир боится тебя, — прошептал он хрипло. — Ты не возвращаешь мёртвых. Он поднял на неё взгляд — впервые без привычной маски. — Ты возвращаешь людям то, что они похоронили в себе, чтобы выжить. Клиару охватил страх. Настоящий. Потому что в этот миг она осознала: её дар способен не только исцелять чувства. Он может вытаскивать наружу всё, что человек скрывает даже от самого себя. Любовь. Вину. Ненависть. Желание умереть. И тогда никто уже не сможет остаться прежним. Второе солнце дрогнуло, а затем погасло. Не постепенно — сразу. Словно кто-то закрыл глаз. Разлом утонул в абсолютной тьме. Тяжёлой. Бархатной. И в этой темноте впервые прозвучал другой звук. Не шёпот. Не плач. Не голоса мёртвых. Смех. Тихий. Детский. Он доносился от чёрно-золотой скульптуры. А затем она едва заметно вдохнула.