Часть 12. Выдыхай.

"Страх исчезает, когда вы начинаете делать то, что боитесь делать, вместо того, чтобы думать об этом"

Экхарт Толле.

Покои Саске были совсем другими, не такими, какими Сакура их себе представляла. Она почему-то ожидала роскоши. Тяжёлых тканей, золотой вышивки, дорогих ширм, множества слуг, благовоний и украшений, которые должны были окружать наследного принца. Но здесь всё было иначе. Огромное пространство комнаты казалось почти пустым. Низкая кровать была заправлена серым шёлком без узоров. У стены стоял широкий стол, заваленный книгами, свитками и картами. Ещё больше книг теснилось на полках — старые, новые, потрёпанные, с закладками, с пометками на краях. На стене висели катаны разного размера, лук, ножи. Одни выглядели парадными, другие — слишком простыми, слишком настоящими, чтобы быть украшением. В углу стояла жаровня, в которой тихо тлели угольки, наполняя комнату слабым теплом. И ни одного слуги. Сакура медленно вошла внутрь и почувствовала, как Саске остановился у неё за спиной. Дверь закрылась. — Так вот как ты живёшь, — сказала Сакура. Саске прошёл мимо неё и поставил её вещи у стены. — Не люблю накапливать вещи. — Совсем? — Совсем. Она подошла к стене, где висели катаны, и остановилась на безопасном расстоянии. — Ты правда пользуешься всеми? — Да. — Зачем столько? — У каждой своё назначение. Она снова посмотрела на комнату — на серую постель, на книги, на оружие, на тлеющие угли. — Здесь тихо. — Тебе не нравится? — Нравится, — призналась Сакура. — Просто непривычно. Саске остановился рядом. — Здесь никто не войдёт без моего разрешения. Она кивнула. — Даже слуги? — Особенно слуги. Сакура слабо улыбнулась. — Значит, мне придётся привыкнуть к тишине. — Я могу приказать принести тебе всё, что нужно. — Мне не нужно много. Саске посмотрел на неё внимательнее. — Что тогда нужно? Но вместо этого тихо сказала: — Место, где можно выдохнуть. Принц подошёл совсем близко. — Тогда выдыхай. Саске направился в прилежащую комнату. Сакура пошла следом и остановилась у порога. Это была своего рода купальня, но совсем не похожая на королевскую. Не было ни мрамора, ни ароматных масел, ни служанок, которые заранее готовили воду и полотна. Только деревянная кадка для омовения, несколько вёдер, каменный пол и большая печь в углу, соединённая с металлическим котлом для воды. Комната была холодной. Сакура невольно обхватила себя руками. Саске заметил это сразу. Он ничего не сказал, только подошёл к печи, присел и начал разбирать угли. Там ещё тлело немного жара, но его было недостаточно. Принц взял несколько сухих щепок, подложил их внутрь, потом добавил поленья и ловко раздул огонь. Пламя сначала дрогнуло, тонкое и слабое, а потом жадно схватило дерево. В печи затрещало. На стенах купальни задвигались тёплые оранжевые тени. Саске поднялся, налил воду в котёл и закинул ещё пару поленьев, чтобы она быстрее нагрелась. — В моих покоях холодно, — сказал он, не оборачиваясь. — Я разогрею тебе воду. Сакура несколько мгновений смотрела на его спину. На широкие плечи, на тёмные волосы, на уверенные движения рук. — Спасибо, — тихо сказала она. Саске наконец повернулся. В свете огня его лицо казалось мягче, чем обычно. Или Сакуре просто хотелось так думать. — Тебе больше не нужно благодарить меня за каждую мелочь. Она опустила глаза. — Я привыкла. — Отвыкай. Сакура едва заметно улыбнулась. — Мне нужно отойти, разобраться с делами, — сказал Саске. — Побудь здесь. Я закрою дверь снаружи. Сакура лишь кивнула. Он уже направился к выходу, но у самой двери вдруг остановился и повернулся через плечо. На мгновение его взгляд стал мягче. Почти тёплым. Сакура почувствовала, как сердце предательски дрогнуло. Потом Саске вышел. Дверь закрылась. Снаружи послышался тихий щелчок замка. Сакура осталась одна. Сначала она просто стояла посреди комнаты, не зная, что делать. Пространство вокруг было чужим. Она медленно прошлась по покоям, касаясь взглядом книг, свитков, серого шёлка на кровати, катан на стене. Здесь всё дышало Саске. Его сдержанностью. Его одиночеством. Его привычкой не оставлять вокруг себя ничего лишнего. И почему-то Сакуре захотелось сделать комнату чуть теплее. Не переставлять ничего важного. Не нарушать его порядок. Просто добавить жизни. Она аккуратно собрала разбросанные свитки на столе, выровняла книги, протёрла тонкий слой пыли с полок, поправила подушки на кровати. В жаровню добавила несколько угольков, чтобы в комнате стало теплее. Потом нашла чистую ткань и протёрла низкий стол. Комната всё ещё оставалась строгой, но теперь казалась немного жилой. Когда вода в купальне окончательно согрелась, Сакура сама окунулась в деревянный чан. Тёплая вода обняла тело, смывая усталость, запах дороги, страх и остатки долгого дня. Она долго сидела неподвижно, положив голову на край кадки, и слушала, как где-то в печи потрескивают поленья. Никто не торопил её. Никто не стоял рядом. Эта простая тишина казалась роскошью. К тому времени, когда Сакура вышла из купальни, за окнами уже была ночь. Она надела чистое нижнее одеяние, распустила влажные волосы и вернулась в комнату. Саске всё ещё не было. Сначала она хотела дождаться его сидя. Потом легла на край кровати — только на минуту, как сказала себе. Простыни пахли им. Чистым деревом, холодным воздухом, кожей, металлом и чем-то тёплым, что Сакура уже привыкла узнавать безошибочно. Она обняла одну из подушек и незаметно уснула. Сквозь сон Сакура почувствовала тепло. Она медленно открыла глаза, ещё не до конца понимая, где находится. Рядом был Саске. Он сидел на краю кровати и смотрел на неё. Уже без верхней одежды, с распущенными тёмными волосами, уставший, но спокойный. В полумраке его лицо казалось мягче, чем днём. — Я тебя разбудил? — тихо спросил он. Сакура моргнула сонно. — Нет. Голос прозвучал хрипло после сна. Саске посмотрел на подушку, которую она всё ещё прижимала к себе, и уголок его губ едва заметно дрогнул. — Ты заняла мою кровать. Сакура тут же покраснела и попыталась приподняться. — Простите, я не хотела. Я только прилегла на минуту и… Саске положил ладонь ей на плечо, не давая вскочить. — Лежи. Она замерла. Он снял сапоги, погасил лишнюю лампу и лёг рядом, не касаясь её сначала. Между ними оставалось немного места, но Сакура всё равно чувствовала его тепло. Некоторое время они молчали, потом Саске тихо сказал: — Ты прибралась. Сакура смутилась. — Мне было нечем заняться. — Комната стала другой. — Плохо? Он повернул голову к ней. — Нет. Сакура осторожно повернулась на бок, лицом к нему. — Ты долго был занят? — Да. — Из-за королевы? Саске не ответил. На его лбу залегли глубокие складки, будто в голове всё ещё крутились тяжёлые мысли. Он смотрел куда-то мимо неё, в темноту комнаты, но Сакура чувствовала: он сейчас не здесь. Она больше не стала спрашивать. Саске молча притянул её к себе и повернул спиной к своей груди. Его рука легла ей на живот, крепко прижимая к себе, будто даже во сне он не собирался отпускать. Сакура замерла. Её спина плотно касалась его груди. Она чувствовала его тепло, ровное дыхание у своих волос, тяжесть руки на себе. Это было слишком просто. Слишком спокойно. Почти больно от того, насколько естественным казалось. Саске уткнулся лицом в её волосы и глубоко вдохнул. Сладкий аромат её кожи коснулся его ноздрей. Он прикрыл глаза. — Я хочу засыпать так всегда, — наконец сказал Саске. Сакура ничего не ответила. Только осторожно накрыла его руку своей. Через несколько мгновений она почувствовала, как дыхание принца стало ровным и медленным. Он уснул.

***

Расследование Саске пока не принесло удачи. Не было ни свидетелей, ни чиновников, знающих хоть что-то полезное. Только один факт продолжал цепляться за мысли: месяц назад королева уезжала на молебен в монастырь за пределами дворца. Три дня. Три дня почти без охраны и слуг. Почти без свидетелей. И всё же кто бы посмел осквернить веру и молитвы даже мыслью об измене? Кто бы стал искать грязь там, где женщина якобы просила у небес ребёнка? Практически идеальное совпадение обстоятельств. Саске рассказал брату о находках, и Итачи нахмурился. Некоторое время он молчал, глядя на разложенные перед ним свитки. Лицо его было спокойным, но пальцы медленно сжались на краю стола. — Я надеялся, что смогу обойтись без междоусобных войн за своё правление, — сказал он наконец. Саске стоял напротив, мрачный, как грозовая туча. — Уберём королеву и её плешивого дядю — и дело с концом. Итачи поднял на него взгляд. Саске посмотрел на него холодно. — Завтра объявим об измене королевы и посадим её в тюрьму. Итачи медленно поднял глаза. — Саске… — Пока она будет в заложницах, её дядя станет куда осторожнее со своими планами о нападении. В комнате повисла тишина. Итачи понимал, что брат говорит жестоко, но не глупо. Грета была не просто женой. Не просто королевой. Она была кровью клана Нара. Их гордостью. Их ставкой при дворе. Их дорогой к трону. Если посадить её под стражу, её дядя не сможет действовать свободно. Любое открытое движение против короля станет угрозой для самой Греты и ребёнка, которого её род так отчаянно хотел сделать наследником. Итачи сжал пальцы на краю стола. — Это будет объявлением войны. — Нет, — сказал Саске. — Это будет предупреждением. — Ты уверен, что они его услышат? — Услышат. Вопрос только в том, достаточно ли они умны, чтобы понять. Итачи долго смотрел на брата. В Саске не было сомнений. Ни одного. Он уже всё решил. Как всегда, быстро, прямо, беспощадно. Там, где Итачи видел последствия, Саске видел цель. Иногда это пугало. Король медленно выдохнул. — Хорошо. Завтра соберём совет. Лекаря. Старших евнухов. Министров. Пусть всё будет официально. Саске кивнул и вернулся знакомой дорогой в свои покои.

***

Грета свернулась калачиком и поглаживала живот. «Кто ты? Мальчик или девочка?..» Она горько улыбнулась. «Надеюсь, бог простит меня за всё». По щеке медленно потекла слеза. Грета закрыла глаза и погрузилась в воспоминания. Её душа уже окончательно потеряла всякую надежду на то, что Итачи сможет её полюбить. Эта мерзкая Сакура была рядом с ним на каждом шагу, на каждом приёме, на каждой прогулке — словно любимая игрушка, с которой король никак не хотел расставаться. Хорошо хоть чай делал своё дело и не давал этой дворовой девке зачать наследника. Это не могло не радовать: без ребёнка Сакура оставалась всего лишь безобидной безделушкой, которая рано или поздно наскучит королю — как бывало со всеми предыдущими наложницами. Вот только Сакура почему-то слишком надолго задержала его интерес. Но Грета всё равно знала: так или иначе Итачи вернётся к ней. Так или иначе она — королева. Законная жена. Именно поэтому, когда на душе становилось особенно больно и безнадёжно, Грета уезжала в монастырь, чтобы молиться. Она помнила тот день. Небо было серым, тяжёлым, и над горами висел холодный туман. Грету привезли к горному монастырю ещё до рассвета, чтобы никто лишний не увидел её прибытия. Место это было старым, тихим, затерянным среди сосен и чёрных скал. Красные ворота храма были потемневшими от времени, каменные фонари поросли мхом, а на крышах пагод лежала влага, будто сами небеса здесь всегда плакали. Грета была одета в простой белый ханбок из тонкого, но плотного полотна. Без вышивки. Без драгоценностей. Без золота в волосах. Лишь длинная тёмная коса была туго заплетена и перевязана белой лентой. Так велел обряд: перед молитвой о зачатии женщина должна была предстать перед небом и духами очищенной от тщеславия, словно не королева, а просто смертная, просящая милости. Перед тем как войти в главный павильон, ей велели пройти омовение. В каменном дворе стояла чаша с ледяной водой. Грета омыла руки, лицо и губы, чувствуя, как холод режет кожу. Настоятель храма тихо объяснил ей правила трёхдневного молебна: никакого мяса, никакого вина, никаких сладостей, никакой мужской близости. Только чистая вода, немного рисовой каши на закате и молитва. С рассвета до ночи — на коленях, перед Буддой Милосердия, прося о ребёнке и очищении духа. Первый день дался ей трудно. Она стояла на коленях на тонкой соломенной циновке перед статуей бодхисаттвы, чьё золотое лицо спокойно смотрело сквозь полумрак храма. Вокруг медленно клубился дым благовоний. Монахи били в деревянную рыбу и тихо распевали сутры. Иногда звучал глухой удар колокола, и этот звук будто проходил сквозь кости. Грета должна была совершить сто восемь поклонов — по числу человеческих страстей и грехов, которые надлежало смирить. Каждый поклон отдавался болью в коленях и спине. Белые рукава касались деревянного пола, лоб прижимался к прохладным доскам, а губы шептали одно и то же: «Дай мне сына. Дай мне силу. Дай мне не быть отвергнутой». К вечеру ноги у неё дрожали так, что она едва могла встать. Но это был лишь первый день. На второй день настоятель велел ей зажечь масло в лампаде перед алтарём и оставить у подножия статуи дары: белый рис, сушёные плоды, бумажные ленты с написанными желаниями. Грета собственноручно вывела на узкой полоске бумаги: «Пусть моё чрево не будет пустым». Она почти не ела. Только пила воду и проглатывала несколько ложек пресной рисовой каши. Голод мутил голову, а от долгих молитв в висках стоял гул. Но именно тогда, на второй день, в её сердце впервые зародилось странное чувство — не надежда, нет. Скорее отчаяние, доведённое до такой степени, что оно уже начинало походить на решимость. Третий день был самым тяжёлым. С утра шёл мелкий дождь. Капли били по крыше храма, сосны шумели на ветру, а в главном зале стоял влажный холод. Грета почти не чувствовала коленей. Губы пересохли, руки дрожали, белый ханбок помялся и уже не казался символом чистоты. Скорее саваном. В её покои вошёл дядя. Без стука. Грета медленно подняла голову. Увидев её мрачное, болезненно-белое, тусклое лицо, министр скривился, будто само зрелище её слабости было ему неприятно. — Мне передали, что ты здесь. — Я молюсь, чтобы родить наследника, — сказала Грета и поклонилась дяде. Он подошёл ближе и взял её лицо в свои руки, не позволяя отвернуться. Его пальцы были холодными и сухими. Грете вдруг стало трудно дышать. — Я не могу больше смотреть, как ты страдаешь, — сказал он. Грета не сразу поняла, что происходит, когда его руки опустились ниже и начали развязывать завязки её одеяния. Она оцепенела. — Что вы делаете? — прошептала она, боясь повысить голос и привлечь внимание монахов. Министр посмотрел на неё без жалости. — Подчиняйся. Грета побледнела ещё сильнее. — Дядя… — Я сделаю то, чего не смог сделать Итачи, — сказал он тихо. — То, что поможет нашему роду унаследовать трон. — Нет… Слово сорвалось почти беззвучно. Она попыталась отстраниться, но он схватил её за руки так сильно, что пальцы болезненно впились в кожу. Грета задохнулась от страха и боли. — Не смей устраивать сцену, — прошипел он. — Ты королева только потому, что наш род поставил тебя рядом с ним. Не забывай, кому ты обязана всем. — Пожалуйста… Но это слово ничего не изменило. Он толкнул её вниз, на холодный пол. Белый ханбок распахнулся, ткань смялась под его руками. Грета пыталась удержать края одежды, но он грубо отдёрнул её руки. Деревянная рыба всё так же отстукивала ритм, колокол глухо отзывался под сводами, а Грета лежала на холодном полу перед человеком, который называл её страдание долгом. — Просто подчиняйся, — сказал он. Министр обслюнявил собсвенную ладонь, а после провел меж ее ног добавляя смазки. Он взял её силой. Грета повернула голову в сторону и уставилась на тёмную линию дождя за окном. Она не хотела видеть его лицо. Не хотела чувствовать его дыхание, тяжёлое и хриплое, у своей щеки. Из его рта пахло чем-то кислым и зловонным. Его руки были грубыми, чужими, старыми. Он причинял боль так буднично, будто не разрушал её, а просто выполнял давно продуманный приказ. Грета не кричала. Она боялась, что монахи услышат. По её щеке текла слеза, потом другая. Лицо оставалось пустым, почти безжизненным. Только глаза смотрели в сторону дождя, словно где-то там ещё мог существовать мир, в котором этого не произошло. Когда всё закончилось, министр поднялся и спокойно поправил своё одеяние. Грета осталась лежать на холодном полу. Белая ткань ханбока была смята. Волосы выбились из косы. Руки дрожали, но она не могла заставить себя закрыться. Не могла пошевелиться. Не могла даже вдохнуть глубже. Он посмотрел на неё сверху вниз. — Закончи молебен как положено, — сказал он и вышел. Дверь закрылась. Грета осталась одна. За стенами храма продолжался дождь. Монахи продолжали читать молитвы.

***

На рассвете Саске проснулся первым. Сакура ещё спала, свернувшись на боку, прижимая к себе край одеяла. Волосы рассыпались по подушке, лицо было спокойным, почти детским. Саске несколько мгновений смотрел на неё молча, будто хотел запомнить именно такой — без страха, без слёз. Потом осторожно поднялся, стараясь не разбудить. За окном было серо. Не просто пасмурно — небо будто опустилось ниже, тяжёлое, влажное, без единого просвета. Дождь шёл мелкий, холодный, почти невидимый, но от него каменные дорожки дворца блестели, как тёмное стекло. Между павильонами стелился туман, цеплялся за крыши, за ветви деревьев. Саске быстро оделся и вышел. В коридоре его уже ждали люди. Итачи стоял у дальнего окна, глядя на мокрый двор. На нём были тёмные одежды без лишней торжественности. Братья встретились взглядами. Ни один не сказал ни слова, только едва заметно кивнули друг другу. И этого было достаточно. Они направились к покоям королевы вместе с охраной. Шаги стражников глухо отдавались в коридорах. Слуги, попадавшиеся на пути, мгновенно склоняли головы и отступали к стенам, чувствуя: происходит что-то страшное. Дворец будто затаил дыхание. Туман за окнами сгущался. Дождь бил по крышам всё настойчивее. В этот утренний час не было ни пения птиц, ни обычного шума служанок, ни мягкого света. Только серость, холод и приближение беды. У дверей покоев королевы Итачи остановился. Саске встал чуть позади и сбоку. Стражники выстроились в две линии. Евнух громко объявил: — По приказу короля, Её Величество королева обвиняется в измене и подлежит аресту. За дверями послышалась суета. Кто-то вскрикнул. Кто-то уронил металлический поднос. Потом двери распахнулись. Двое охранников вошли в покои. Служанки королевы ошарашенно разбежались по углам, не зная, к кому бросаться и что делать. Одна из них упала на колени, другая закрыла рот руками, третья побледнела так сильно, будто сейчас лишится чувств. Грета стояла посреди комнаты в светлом утреннем ханбоке, с распущенными волосами и лицом, на котором сначала было непонимание. Потом ярость. — Что это значит? — резко спросила она. Охранники схватили её за руки. — Не смейте! — вскрикнула Грета, пытаясь вырваться. — Не смейте прикасаться ко мне! Я королева! Её вывели во двор. Дождь тут же осел на её волосах и одежде. Белая ткань начала темнеть от влаги. Грета стояла перед Итачи, тяжело дыша, с горящими глазами. — Как ты смеешь? — крикнула она. — Я королева! О какой измене идёт речь?! Итачи смотрел на неё в упор. Спокойно. Холодно. Без тени прежней усталости. — Этот ребёнок не мой, — сказал он. Лицо Греты на мгновение изменилось. Саске заметил. Итачи тоже. — Ты арестована. Грета резко вскинула подбородок. — Ты не имеешь права арестовывать меня без доказательств! — Имею, — ответил Итачи. — Пока я король. Она рассмеялась зло, почти безумно. — Думаешь, мой род позволит тебе это? Думаешь, мой дядя будет молчать? Ты сам копаешь себе могилу, Итачи. Саске сделал шаг вперёд. — Все, кто служит королеве, обязаны сегодня явиться на допрос. Служанки за дверями побледнели ещё сильнее. Грета повернула голову к нему. — Ах, вот как. Теперь ты тоже против меня? Ради этой розоволосой девки? Саске не изменился в лице. Грета замолчала. Дождь стекал по её вискам, по щекам, смешиваясь с яростью и унижением. Она посмотрела на Итачи так, будто ненавидела его всем, что в ней ещё оставалось живого. — Ты пожалеешь. Итачи не ответил. Саске перевёл взгляд на стражников. — Отправьте её в тюрьму. И никого к ней не подпускать. Охранники крепче удержали Грету и повели прочь. Она сопротивлялась, кричала, проклинала их обоих, но двор уже видел всё. Слуги прятались за колоннами, евнухи стояли с опущенными головами, стражники не смели шелохнуться. Допросы велись весь день. Один за другим в зал приводили людей королевы: служанок, евнухов, охранников, лекарей, девушек, которые подавали ей воду, женщин, которые заплетали ей волосы, тех, кто сопровождал её в монастырь месяц назад. Некоторые плакали ещё до первого вопроса. Некоторые падали на колени, едва видели Итачи. Некоторые молчали так упрямо, что Саске приходилось подходить ближе, и тогда молчание ломалось быстрее, чем кость под сапогом. Весь дворец дрожал. Слуги шептались в углах, но стоило стражникам повернуть голову, тут же опускали глаза. Нескольких людей королевы уже увели под арест. У одной служанки нашли мешочек с дорогими травами, у другого евнуха — печать клана Нара, спрятанную в подкладке рукава. Двое охранников королевы пытались уверять, что ничего не знали, но их руки дрожали слишком заметно. Итачи слушал всё молча. Саске задавал вопросы. Холодно. Точно. Без жалости. — Кто сопровождал королеву в монастырь? — Кто оставался у дверей? — Кто видел министра? — Кто входил в её покои ночью? — Почему в записях храма нет имён всех сопровождающих? Ответы путались. Люди боялись. И всё же к вечеру картина начала складываться. Две из трёх служанок, сопровождавших королеву на молебен, признались, что видели её дядю в монастыре. Он прибыл без предупреждения, поздно вечером, почти без свиты. Одна из девушек сказала, что слышала из покоев королевы приглушённые звуки. Не крики. Не разговор. Что-то странное. Тяжёлое. Пугающее. Но подтвердить ничего конкретного она не могла. — Я испугалась, Ваше Величество, — рыдала служанка, стоя на коленях. — Мне сказали не подходить. Министр сам велел. Я подумала… я подумала, что это дела семьи. Саске скривился. "Дела семьи". Во дворце этими словами прикрывали слишком много грязи. Итачи переглянулся с братом. Взгляд Саске стал тяжёлым. — Неужели отец — её дядя? — тихо сказал он. На лице его появилось отвращение. Это было омерзительно. Даже для дворца. Даже для людей, которые привыкли использовать браки, детей и кровь как монеты в политической игре. Но с другой стороны, в этом был отвратительный смысл. Плешивые амбиции министра занять трон тянулись ещё со времён, когда их отец был жив. Тогда он не смог подобраться достаточно близко к власти. Теперь его собственный ребёнок мог занять трон. Итачи медленно закрыл глаза. — Он готовился к этому давно. — Да, — сказал Саске. — Слишком давно. В этот момент за дверями послышалась суета. Сначала далёкие голоса. Потом быстрые шаги. Потом крик стражника, резко оборвавшийся на полуслове. Саске тут же повернулся к выходу. Итачи поднялся. Двери распахнулись, и в зал вбежал молодой воин, мокрый от дождя, с бледным лицом. — Ваше Величество! Восточные ворота открыты! В комнате стало мёртво тихо. — Что значит открыты? — голос Итачи стал ледяным. Воин сглотнул. — Их открыли изнутри. Саске выругался сквозь зубы. Снаружи уже слышался шум. Тяжёлый, металлический, нарастающий. Звук множества ног. Звук оружия. Итачи и Саске одновременно вышли. Двор был серым от дождя и тумана. Каменные плиты блестели, как мокрая сталь. У восточных ворот стояли чужие солдаты. Министр вошёл во дворец со своей армией. Как бы страшно это ни было признавать, дядя Греты, по-видимому, готовился к нападению заранее. Его люди уже проходили через ворота, выстраивались у стен, оттесняли дворцовую стражу. На их плащах темнели знаки клана Нара. Итачи смотрел на это с таким спокойствием, от которого становилось только страшнее. Саске стоял рядом, и пальцы его уже легли на рукоять меча. — Нас кто-то предал, Саске, — сказал Итачи. — Да. Саске И Итачи медленно вытащил мечи из ножен. Лезвие блеснуло в сером свете дождя.

***

Сакура услышала звук бьющегося металла. Сначала далеко. Потом ближе. Крики нарастали, разносились по коридорам, ударялись о стены, смешивались со звоном мечей и тяжёлыми шагами. Сердце Сакуры сжалось от ужаса. Она вскочила с кровати и бросилась к двери. Заперта. Сакура дёрнула ручку ещё раз, сильнее, потом ударила ладонью по дереву. — Саске! Ответа не было. На мгновение страх почти парализовал её. Перед глазами вспыхнули воспоминания: лес, грубые руки, кляп, обрыв, холодная река. Дворец снова стал клеткой, а она — запертой внутри. Нет. Сакура резко обернулась. На стене висели катаны Саске. Рядом, чуть ниже, — лук и колчан со стрелами. Она забралась на кровать, сняла со стены одну из катан, едва не выронив её из-за непривычной тяжести. Потом схватила лук и стрелы. Руки дрожали, но она заставила пальцы сжаться крепче. Сакура села на пол у кровати, так, чтобы видеть дверь, и наложила стрелу на тетиву. Шаги остановились у покоев. Кто-то дёрнул дверь. Раз. Другой. — Заперто, — сказал грубый мужской голос. — Ломай. Сакура задержала дыхание. Меч ударил по двери. Дерево треснуло. Второй удар пришёлся по ручке. Третий — и засов с глухим хрустом вылетел из крепления. Дверь распахнулась. На пороге стояли двое солдат. На их одежде темнела символика клана Нара. Один из них оглядел комнату и усмехнулся, увидев Сакуру на полу с луком в руках. — Так вот где прячется та самая дрянь, которая принесла Грете столько боли. Сакура сильнее сжала стрелу. Внутри всё дрожало, но взгляд не дрогнул. Она натянула тетиву. Слишком быстро. Почти не думая. Стрела сорвалась с резким свистом и вонзилась воину прямо в глаз. Его голова дёрнулась назад, тело на мгновение застыло, словно не сразу поняло, что уже мертво, а потом он тяжело рухнул на пол. Сакура ошеломлённо замерла. Она убила. Не дикое животное, которое отец учил её приносить домой ради еды. Человека. Живого человека. Её пальцы похолодели. Ты уже никогда не будешь прежней. Второй солдат тоже на мгновение остолбенел, глядя на тело товарища. Но оцепенение быстро сменилось яростью. Он стиснул меч и бросился к Сакуре. — Сдохни! Сакура отступила на шаг, но тело вспомнило быстрее, чем разум. Она выхватила вторую стрелу, натянула тетиву и выстрелила почти в упор. Стрела вошла ему в грудь. Солдат захрипел, сделал ещё один шаг, будто собирался дойти до неё даже мёртвым, потом меч выпал из его руки. Он рухнул рядом с первым. И снова стало тихо. Сакура стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на два тела у двери. Кровь медленно растекалась по полу, тёмная, густая. Её начало трясти. Она посмотрела на собственные ладони. Сакура больше не узнавала себя. Но оставаться здесь было нельзя. За дверью всё ещё слышались крики, звон металла, тяжёлые шаги. Где-то там были Итачи и Саске. Где-то там они могли быть в опасности. Сакура сглотнула, заставила себя переступить через страх и подняла катану. Руки дрожали. Она больше не могла быть той, кто ждёт, пока её спасут.