*

Ненавижу. Я уже не могу курить, поэтому мне остается только неподвижно и тупо пялиться куда-то перед собой, будто само присутствие «смотрения» доказывает мое существование. «Когито эрго сум» – напоминает подсознание, и я улыбаюсь, сминая в руках фильтр. Я существую, правильно? Раз у меня есть возможность произнести сей несвязный поток, то и я есть. Верно? Подоконник твердый и чуть холодит тело, но в момент, когда я наконец обращаю на это внимание, комочек серого пепла падает на пол. Я не сдерживаю мата. Опять уборка. Как и каждый день до этого. Все идет своим чередом – привычное, избитое, тошнотворно постоянное. Почему я здесь? Знала ли я эту комнату ранее и каким путем возникла в ней? Существовало ли мое тело (за исключением рук с россыпью мелких родинок) где-то, кроме моей головы? А если не существовало, то что же тогда существует? Ответа нет, или же он очевиден, но я все равно задаю этот вопрос. Я существую, потому что так надо. Потому что однажды я смогла осмыслить свое существование, не так ли? Но почему? Откуда в моей голове взялось это странное, необъяснимое чувство знания? Я знаю, что значат слова – но в меня это вложили. Я знаю, как обращаться с чужими словами – но это знают многие. Я знаю, зачем говорю – потому что тьма мне опротивела долгие месяцы назад... Но сейчас мне не к кому обратиться. Поэтому я буду говорить с единственным человеком в мире, который никогда не оставит меня. Даже если предаст и если я предам его. Если мы возненавидим друг друга темной ненавистью. Если однажды он захочет умереть с особенной силой – я пойду с ним. Я медленно выдыхаю, еле-еле шебуршусь, ощущая, как тлеет между пальцами теплый комочек, и наконец чуть-чуть поворачиваю корпус, чтобы удобнее было смотреть... На себя. Облик как бы совсем не изменился, оставаясь все таким же моим, будто и не прошло пяти лет – разве только похудело лицо и чуть заметно выделились скулы, а тело, напротив, выросло и странно смягчилось, будто должно было быть чем-то нежным и мягким. Я же не хотела нежности уже очень давно и будто разучилась чувствовать ее правильно, не на автомате. Мы все еще смотрим друг на друга. Она чуть вздергивает правую бровь, как бы интересуясь, к какому такому выводу я должна прийти в процессе этого чудесного «диалога», но ответ не находится. Выражение ее лица мало сочетается с телом – она спокойна, нейтральна. Уголки губ слегка опущены, а взгляд потемневших глаз внимателен. Ждет, поднося наконец фильтр к лицу, и раскусывает кнопку. Затягивается. Мой собственный рот наполняется сладким привкусом апельсина – ну и дерьмо. Такие больше не возьму. Она все ещё смотрит, когда я поднимаю глаза. Хорошо осознавая, что выдержу что угодно от нее... Мне все же тяжело держаться перед ней так же уверенно, как с остальными. Она спрашивает, и это куда страшнее, чем прямой посыл. Она ничего не говорит, и следующие полчаса мы проводим в молчании. Сигарета почему-то все еще тлеет, хотя по всем законам логики она уже должна потухнуть, пожелтев и уродливо распластавшись на моей раскрытой ладони. Сколько времени? Почему я здесь? Почему она молчит и какой же в этом всем глобальный смысл? – Смысл только в том, чтобы продолжать. Не останавливайся, Ань. Иначе умрешь. Замечание справедливое, но мне этого мало. – И что, мне теперь всю жизнь идти, зная, что ничего другого и не остается? Мол, «раз начала, то долбись, пока не сдохнешь»? Я не хочу и не могу. Всем нужен смысл, понимаешь? Всем, даже нам. Почему ты продолжаешь настаивать на бессмысленности, почему ты вообще решаешь, что правда и как нам жить!? В этом диалоге ты – просто форма, а я есть субстанция! Так слушай меня, когда я говорю, что нам нужен смысл. Ее смех разносится по комнате, приятный слуху, но... Я тренировала его месяцами, уж мне ли не знать, каким уродливым этот звук был изначально. Она улыбается, будто ее рассмешили мои слова до глубины души, невыразимо выдав что-то особенно тупое в приступе сомнений. – Правда? И как именно ты поняла, что я, твоя «форма», окончательно отделена от тебя, м? Я молчу, но ее это мало волнует. – Я равна тебе. Мои мысли равно твои мысли. Я есть ты. Так зачем ты пытаешься лгать во имя драматургии? Не притворяйся страдающей и сомневающейся дурой, не будь соломенным чучелом для «морали». Меня смешит не твоя наивность, а твоя ложь, – она сжимает между пальцами уже догоревшую сигарету и, даже не замечая, затягивается. Я подхожу ближе с каждым словом, а она говорит все громче, надрываясь. Зеркало дребезжит. – Почему ты себе врешь? Я единственный человек, с которым ты можешь быть полностью честной, но ты отказываешься от этого прямо сейчас, выказывая притворные сомнения. Зачем? Потому что однажды старый мужлан сказал сомневаться во всем, чтобы на самом деле даже не попытаться быть объективным относительно собственной теории? Декарт пропагандировал лже сомнение – этим он и смешон. Так что, неужели подражание ему сделает тебя настоящим... Кем? Писателем? Еще смешнее, чем цитирование Бродского в середине, которое даже никто не выкупит! Сегодня надо самой, ты понимаешь!? Мне нечего ответить на эту опроведь. Я знаю все, что она скажет дальше, но не шевелюсь. Капилляры ее глаз полопаны, мы смотрим друг на друга в упор. Почему-то я думаю, что умерла бы счастливой, если бы кто-нибудь выстрелил мне в спину прямо сейчас. – Я попробую. – Не попробуешь, а напишешь. Иди, "субстанция духа" Я встаю, двигаясь вперед по крохотной комнате, потом по коридору к выходу. Упираюсь в забаррикадированную дверь и медленно, осторожно отодвигаю вещи одну за другой, письменный стол был завален больше всего, поэтому во время очередной истерик я выбросила его еще неделю назад, прямо вместе со всеми рукописями, выставив его на крытой веранде, чтобы не мозолил глаза. Две секунды я стою напротив него, прежде чем встать прямо напротив, без стула, удерживая тело в согнутом положении, и специально склоняюсь лицом к тетрадному листу. Дрожащая рука выводит фразу «ненавижу. я уже не могу курить, но...». Выдыхаю. Ничего не имеет смысла. Нелепо большое количество глупых букв, написанных кириллицей по серой бумаге тоже. Я улыбаюсь. Эти буквы заставляют меня дышать.