Часть 14. Два года без груш

Сегодня пасмурный и удручающе тягучий, как патока, день. Около семи утра я побрела к умывальникам, еле переставляя ноги. Из зеркала на меня смотрело измождение и смертельная бледность. Через силу я заправила кровать и присоединилась к зарядке. Мы ее тут проводим самовольно, никто не заставляет.  Наталья Жукова, как могла, старательно повторяла мои движения и смеялась, когда что-то не получалось. В темном продуваемом коридоре мы стояли друг против друга, и я бы сочла, что ее искренний смех и лучистый взгляд делали жизнь здесь немного терпимее.  Ее седые волосы всегда аккуратно собраны в хвост, лоб высокий, почти нетронутый морщинами, хотя ей за шестьдесят. Морщины разве что обрамляли ее глаза, привыкшие щуриться. Ясные голубые, полные учтивости и задора. Долгое время я и представить себе не могла, что вообще существует настолько чистосердечные люди, как Жукова. Если бы я была верующей, сравнила бы ее с небожительницей.  Она за два дня научила меня играть в уголки и шашки. Седьмая палата как раз была в паре шагов от подоконника, где хранили пазлы, эта протертая от времени деревянная доска и, наверняка, игральные карты. До них никому не было дела, кроме этой старушки. Просто большинство пациенток предпочитало книги.  День за днем мы проводили за играми, которые заставляли серое вещество в моей многострадальной головушке шевелиться. Я вошла во вкус после первой же победы. Наталья радовалась и беспрестанно хвалила меня:  «Играете всего второй раз, а уже выиграли. Молодец, поздравляю с победой!».  Она обращалась ко мне только на «вы».  «Вы такая красивая девушка, улыбка белоснежная. Добрая, образованная, работящая! Ну что за девушка!» Этим утром я разминала ее плечи. Почему-то я испытывала острую нужду — дать ей то, чего она получить уже не может.  Ни одного родственника или друга, кто мог бы о ней позаботиться. Раз в месяц соцработник собирает ей передачку.  «Я два года не ела груши». Груши — ее любимый фрукт. Ее родители давно погибли, подруги состарились. В этой больнице Наталья провела уже два года. Скорее всего она так и останется здесь. Ей попросту некуда идти. Она много рассказывает о жизни и цитирует русских классиков, поет мне песни этим тихими размеренным и приятным голосом. Я совершенно не удивилась, когда узнала, что раньше Наталья работала в школе. Даю голову на отсечение, она была лучшей в своем деле.   Вот недавно она цитировала Чехова, я записала. Про Урал: «Местное население вселяет нечто вроде ужаса. Скуластые, лобастые, с большими кулачищами, с маленькими глазками. Кажется, родятся они на чугунных литейных заводах. И при рождении присутствует не акушер, а механик. Входит один такой скуластый лобастый, да еще и с подносом в руках. Ну, думаю, этот непременно убьет».  Поражаюсь ее памяти, — все цитирует, ладно бы только стихотворения. Очень интеллигентная дама. Единственное, номер своего телефона не помнит, давно не использовала.  Слушать ее — одно удовольствие. Смотрю на нее во все глаза с восторгом и таким трепетом, с каким смотрят на наставника, которого ни за что не забудешь. Вчера я дала ей почитать Зощенко. Вообще, я просто нашла сборник в общедоступной библиотеке, так как уже хорошо ориентируюсь в этом стеллаже. Книга не моя. Но Наталья очень радовалась и благодарила меня, потому что сама не могла найти.  Когда она с признательностью отзывается о женщинах из персонала, вспоминает: «Недавно в столовой Людмила Николаевна дала мне яблоко. Красное, сочное. И сказала: это наш с тобой секрет».  Я слушала, и мое сердце выворачивалось наизнанку. Хотелось забрать ее отсюда. Отчаянно хотелось. Кто будет играть с ней в уголки, когда меня выпишут? Кто будет слушать стихи Маяковского и Лермонтова, кто разомнет ее больные плечи? Она сама часто делает массаж медперсоналу, они очень к ней привыкли и спокойно относятся ко всяческим похлопываниям по спине. Наталья просто божий одуванчик.  За все время я ни услышала от нее ни одной жалобы. Напротив, персонал ее очень даже устраивает. Так и с пациентами.  Коженкина поливала старушку помоями у нее за спиной и уверяла меня, что та совсем лишилась ума. Как оказалось, все ровно да наоборот.  В то время как Коженкина жалуется о том, как ей плохо («ебано») и тревожно каждый день, — Жукова ни слова не скажет про людей вокруг и не будет ездить по ушам тех, кого хоть раз видела, если у нее вдруг опухнет половая губа.  Говоря о фурункуле, это явно был перебор. Весь день одно и то же мелет всем подряд про свою немытую мохнатку и не реагирует на мои уже гневные предупреждения. Сейчас я избегаю Коженкину любыми способами, она не в себе. Неделю до этого, однако, эта мадам вела себя весьма и весьма добропорядочно.  Мы почти все время проводим в компании девчонок: с Таней Таскаевой, Ирочкой, Мамой Леной и другими. Коженкина тоже до поры входила в это закрытое общество, но теперь мы с Ириной пришли к выводу, что иметь с ней дел не собираемся.