Женщина, которая не спит

Наталья проснулась за три минуты до будильника. Не потому что выспалась. Она не высыпалась уже так давно, что перестала помнить, как это — открыть глаза без тяжести в затылке, сухости во рту и первого тупого удара страха под рёбрами. В комнате было ещё серо, утро только просачивалось через тонкую занавеску, ложилось на край второй кровати, на старый стол, на чемодан у стены и на Сонину ладонь, свесившуюся из-под одеяла. За окном тихо шуршали листья, где-то далеко работал мотор, а в коридоре служебного корпуса не было ни шагов, ни голосов. Тишина здесь была другой — не подъездной, не липкой, не пропахшей чужим табаком и мусоропроводом. Но Наталья всё равно не доверяла ей. Сначала дверь. Она поднялась с кровати медленно, чтобы не скрипнула рама, и босыми ногами дошла до входа. Верхний замок закрыт, ключ повернут до конца, ручка не поддаётся. Она проверила это дважды, потом приложила ухо к дереву и несколько секунд слушала коридор. Ничего. Только собственное дыхание, слишком громкое в такой маленькой комнате. Потом окно. После смены Наталья вернулась в комнату с таким чувством, будто весь день несла не корзины с бельём, а собственное тело. Соня бежала впереди по коридору, прижимая к груди новый рисунок. На нём были виноградники, рыжая собака Томас, большое жёлтое солнце и два домика — один маленький, где они жили, и второй большой, с черепичной крышей и арками, который Соня назвала “красивым”. Наталья услышала это слово и не сразу поняла, почему оно неприятно кольнуло. Красивый дом. Красивое место. Хорошая собака. Добрая Лусия. Слишком много всего, к чему ребёнок мог привязаться быстрее, чем Наталья успеет придумать, как потом снова вырывать это из её рук. — Мам, Лусия сказала, что завтра покажет мне фонтан, — Соня говорила быстро, сбиваясь, как будто боялась забыть хоть одну радость. — Там, где гости сидят. Только если я буду тихо и не буду мешать. А ещё Томас знает команду “сидеть”, только не всегда делает. А Мария сказала, что виноград трогать можно, но не рвать. Я не рвала, честно. — Я знаю, малыш. — А мы долго тут будем? Наталья открывала дверь ключом и на секунду не попала в замочную скважину. Металл скользнул по краю, коротко царапнул, и этот маленький звук сразу испортил всё: Сонино оживление, рисунок, свет в коридоре, запах чистого белья из прачечной. Вопрос был обычным. Ребёнок имел право знать, где будет спать завтра, послезавтра, через неделю. Но Наталья всё ещё жила в мире, где планы длиннее десяти минут казались наглостью. — Посмотрим, — сказала она и наконец открыла дверь. Комната встретила их тем же аккуратным чужим порядком: две узкие кровати, стол, раковина в углу, чемодан у стены, покрывала, которые Наталья утром расправила слишком ровно, будто это могло доказать, что она нормальная. Соня сразу положила рисунок на стол и стала пристраивать рядом зайца, но Наталья машинально остановила её. — Не раскладывай всё пока. Дочь замерла. — Почему? Потому что если придётся уходить ночью, игрушка должна быть в сумке. Потому что рисунки забываются на столах, а потом дети плачут в такси. Потому что дом начинается с мелочей, а у них нет права на дом. Потому что чем больше вещей займёт место в комнате, тем больнее будет снова собирать их в темноте. — Потом разложим, — сказала Наталья. — Когда я разберусь с вещами. Соня кивнула, но уже не так радостно. Она села на кровать, положив рисунок рядом с собой, и стала гладить зайца по уху. Наталья увидела, как быстро погас в ней этот маленький огонь, и усталость стала почти физической. Хотелось присесть рядом, обнять, сказать: “Конечно, ставь, где хочешь. Это наша комната. Наше место. Никто нас отсюда не выгонит”. Но ложь такого размера не помещалась у неё во рту. Она закрыла дверь, повернула ключ и проверила ручку. Потом подошла к окну. Крючок на месте. Внизу служебный двор, дорожка к прачечной, дальняя стена, за ней виноградники. На первый взгляд всё спокойно. Один работник катил тележку с пустыми ящиками, Томас спал в тени оливкового дерева, возле главного корпуса разговаривали двое гостей. Наталья задержала взгляд у ворот, хотя из окна их почти не было видно. Там могла стоять машина. Там мог остановиться человек. Там могла начаться новая ночь, которую она не переживёт нормально. — Мам, а тут никто не будет кричать? Вопрос ударил сзади. Наталья не повернулась сразу. Она стояла у окна, держась пальцами за край подоконника, и чувствовала, как ногти впиваются в дерево. Хотелось ответить быстро, чтобы Соня не успела испугаться собственной фразы. Хотелось сказать уверенно: нет, маленькая, здесь тихо, здесь хорошие люди, здесь не приходят ночью, не стучат в двери, не говорят в коридоре так, что у мамы белеет лицо. Но хорошая мать должна говорить правду хотя бы там, где может. А правда была в том, что Наталья не знала. Она повернулась и увидела Соню на кровати — маленькую, серьёзную, с зажатым в руках рисунком. В семь лет ребёнок не должен спрашивать, будут ли кричать взрослые за стеной. В семь лет ребёнок должен ныть из-за невкусного супа, пачкать колени, выпрашивать мультики и не знать, что в доме бывает такой голос, от которого потом хочется спать в одежде. — Нет, — сказала Наталья тихо. — Тут не будут. Соня посмотрела на неё внимательно. — Правда? — Правда. На этот раз ложь хотя бы была похожа на надежду. Соня немного расслабилась, легла на кровать и прижала рисунок к груди. Через несколько минут она уже рассказывала, как Томас украл у Лусии кусок хлеба, а Наталья слушала, кивала и одновременно считала в голове: завтра смена в семь, после завтрака выезд гостей, в обед надо спросить про ближайший магазин, вечером проверить автобусное расписание, ночью переложить деньги. Все вещи должны быть так, чтобы собрать их за десять минут. Лучше за семь. Документы — в маленькую сумку у кровати. Деньги — часть под подкладку чемодана, часть в поясную сумку, немного отдельно на случай, если придётся бросить основное. Флешку — не с деньгами. Флешка хуже денег. Деньги Дмитрий мог хотеть вернуть из злости, но флешку он хранил не просто так. Когда Соня пошла умываться в маленькую общую ванную в конце коридора, Наталья открыла чемодан. Сначала документы. Паспорт, свидетельство о рождении, копии, медицинская карта, несколько листов, которые она не знала, зачем взяла, но боялась выбросить. Потом деньги. Пачки под подкладкой лежали на месте, тугие, завёрнутые в футболки. Наталья достала одну, пересчитала часть, отложила на ближайшие расходы и сразу почувствовала знакомое отвращение. Каждая купюра будто оставляла след на пальцах. Деньги должны были давать свободу, но эти делали другое: напоминали, что Дмитрий всё ещё участвует в их жизни. Она платила его грязью за чистое бельё дочери, за автобус, за яблоки, за комнату, где Соня впервые спросила, будут ли кричать. Флешка нашлась в кармане старой Сониной кофты. Маленькая, тёмная, с царапиной на корпусе. Наталья положила её на ладонь и долго смотрела, пока в ванной шумела вода. Нужно было узнать, что там. Возможно, ничего. Возможно, старые таблицы, номера, документы, которые уже не имеют значения. А возможно, именно из-за этой крошечной вещи люди Дмитрия могли прийти не только за деньгами. Но смотреть было негде. И страшно. Она не знала, оставляет ли флешка след, если открыть её в чужом ноутбуке. Не знала, можно ли заразить компьютер, отправить сигнал, выдать себя. Когда живёшь рядом с криминалом, ты многого не понимаешь, но привыкаешь к одному: любая чужая вещь может оказаться ловушкой. Дмитрий не был гением, но у него были люди. Люди, которые говорили мало, умели ждать и не выбрасывали полезное. Наталья завернула флешку в кусок ткани и переложила в карман своей рабочей куртки. Потом передумала, достала, сунула в маленький пакет с пуговицами, который нашла в чемодане, и спрятала за подкладку бокового кармана. Руки работали быстро, почти зло. Ей хотелось, чтобы у вещей наконец появились правильные места. У документов. У денег. У флешки. У страха. Но страх каждый раз расползался по всей комнате. Соня вернулась с мокрыми рукавами и тут же заметила открытый чемодан. — Мы опять поедем? Наталья резко закрыла крышку, потом пожалела об этом движении. Слишком быстро. Слишком заметно. — Нет. Просто разбираю вещи. — Ты не разбираешь. Ты складываешь. В комнате стало тихо. Соня сказала это без упрёка. Просто как факт. И именно поэтому Наталья не смогла отмахнуться. — Я пока не знаю, куда всё положить. — В шкаф. — Потом. — Мам, мне здесь нравится. Наталья посмотрела на дочь. На мокрые рукава, на серьёзное лицо, на маленькую попытку не просить слишком много. “Мне здесь нравится” прозвучало не как радость. Как просьба. Не увози меня пока. Не забирай у меня собаку, виноград, кровать без куртки, тишину за стеной. Наталья подошла и присела перед ней. — Я знаю. — А тебе? Вопрос оказался сложнее, чем все Мариины правила и все взгляды Диего Мендосы. Наталья могла бы сказать “да”. Место действительно было красивым. Утром пахло землёй и свежим бельём, Соне дали карандаши, Лусия улыбалась, Мария не была злой, а Диего… Диего пока не сделал ничего плохого. Он не повысил голос, не потребовал паспорта, не вошёл в комнату без разрешения, даже когда видел больше, чем должен был. И всё равно Наталья не могла назвать это безопасностью. — Мне нравится, что тебе здесь спокойно, — сказала она наконец. Соня подумала и кивнула, принимая такой ответ как лучший из доступных. Потом попросила есть, и вечер наконец стал похож на обычный: хлеб, сыр, яблоко, оставленная Лусией тарелка тушёных овощей, которую Наталья разогрела на кухне персонала. Соня ела с аппетитом и рассказывала про Томаса. Наталья ела медленно, почти не чувствуя вкуса, и слушала голоса в коридоре. Сначала испанские. Потом английские. Потом, уже ближе к ночи, когда она мыла чашку в общей кухне, за открытым окном послышался русский. — Да я тебе говорю, хозяин тут какой-то мутный. Но красиво, спору нет. Чашка выскользнула из пальцев и стукнулась о раковину. Наталья не разбила её. Просто схватила обеими руками, слишком крепко, и застыла. Голос был мужской, незнакомый, ленивый, где-то за служебным корпусом или у гостевых домиков. Наверное, те же туристы. Может, новые. Обычные люди, которые приехали пить вино и обсуждать хозяина, не зная, что одно слово на русском может превратить чужую женщину у раковины обратно в беглянку. Второй голос рассмеялся. — Мутный не мутный, а деньги у него есть. Наталья выключила воду. Медленно. Так, чтобы кран не скрипнул. За окном шаги удалялись. Мужчины говорили дальше, но слов уже было не разобрать. Она стояла над раковиной, чувствуя, как мокрая чашка скользит в ладонях, и заставляла себя не бросаться в комнату, не хватать Соню, не проверять сумку сразу, не выглядывать за дверь. Обычные туристы. Не за ней. Не здесь. Не сейчас. Она повторила это несколько раз. Почти поверила. Потом вернулась в комнату, заперла дверь и посмотрела на спящую Соню. Чемодан стоял у стены. Сумка — у кровати. Документы — в маленьком кармане. Деньги — под подкладкой. Флешка — отдельно. Всё на месте. Только спокойствие опять куда-то исчезло. Крючок на месте, створка закрыта, занавеска не сдвинута. Снаружи был задний двор, край хозяйственной постройки, кусок дорожки и виноградники, уходящие дальше, к низким холмам. Днём этот вид нравился Соне. Ночью Наталья смотрела на него и считала, за сколько минут можно добежать до дороги, если ворота окажутся закрыты. С ребёнком — дольше. С сумкой — ещё дольше. Без сумки — нельзя. Потом Соня. Дочь спала на боку, поджав колени, с ладонью под щекой. Волосы прилипли к виску, губы чуть приоткрылись. Живая. Тёплая. Здесь. Наталья осторожно коснулась пальцами одеяла возле её плеча и только после этого смогла вдохнуть глубже. Этот короткий ритуал становился почти молитвой, хотя в последнее время она не верила ни в молитвы, ни в обещания, ни в то, что взрослые люди с властью способны защитить кого-то просто потому, что так правильно. Только потом она повернулась к чемодану. Деньги были на месте. Документы тоже. Флешка лежала в маленьком внутреннем кармане старой Сониной кофты, спрятанной под стопкой вещей, холодная и бессмысленная на ощупь. Наталья снова подумала, что надо узнать, что на ней. И снова отложила эту мысль. У неё не было ноутбука, не было безопасного места, не было уверенности, что стоит открывать то, что Дмитрий хранил рядом с наличными и чужими документами. Некоторые вещи лучше не трогать, пока ещё есть силы делать вид, что они не тронут тебя в ответ. Будильник завибрировал на столе. Наталья выключила его с первого движения. Соня не проснулась, только тихо вздохнула и сильнее укуталась. Вчера вечером она впервые за долгое время легла не в одежде, а в пижаме — в старой, с выцветшими звёздами на рукавах. Перед сном долго гладила чистое покрывало, потом спросила, можно ли оставить зайца на подушке, а не прятать в сумку. Наталья разрешила. И всю ночь просыпалась от мысли, что разрешила слишком многое. Она быстро умылась холодной водой из раковины в углу, собрала волосы в низкий хвост и надела рабочую рубашку. В зеркале над раковиной отразилась женщина с бледным лицом, сухими губами и такими глазами, будто она не спала не одну ночь, а целую жизнь. Наталья задержалась перед зеркалом на секунду, провела пальцами под глазами, потом отвернулась. На работе не важно, как она выглядит. Важно не ошибаться. Не опаздывать. Не просить лишнего. Не давать никому повода решить, что женщина с ребёнком и непонятным прошлым приносит больше хлопот, чем пользы. Работа начиналась в семь, но она пришла в прачечную за пятнадцать минут. Мария уже была там. Стояла у большого стола, проверяла список заездов и выездов, помечая что-то ручкой. На ней была светлая рубашка, тёмные брюки и выражение лица человека, который давно не ждёт от утра ничего романтичного. В прачечной пахло порошком, влажным хлопком, горячим металлом сушильных машин и вчерашним вином, въевшимся в салфетки из дегустационного зала. Из открытого окна тянуло прохладой и виноградной пылью. Наталья почти полюбила этот запах за честность: бельё грязное — его стирают, бокалы мутные — их моют, пол липкий — его оттирают. Простые вещи. Простые правила. — Вы рано, — сказала Мария, не поднимая головы. — Не хотела опоздать. — У нас за это не расстреливают. Наталья взяла перчатки с полки. — Хорошо. Мария наконец посмотрела на неё. Взгляд был не злой, но цепкий. Такой, от которого хотелось поправить воротник и проверить, не видно ли на лице чего-то лишнего. — Это была шутка. — Я поняла. — Не похоже. Наталья промолчала. Шутки про наказания давно перестали казаться ей лёгкими. Она не собиралась объяснять это управляющей, поэтому просто взяла корзину с чистыми полотенцами и поставила её на тележку. Мария посмотрела ещё пару секунд, потом закрыла папку. — Сегодня три выезда после завтрака, один домик после ночной дегустации, там будет тяжело. Плюс бельё из главного дома. Лусия поможет с прачечной, вы начнёте с гостевых. Быстро не значит хорошо, Наталья. Здесь гости платят не за то, чтобы мы делали вид. — Я не делаю вид. — Вижу. Поэтому и говорю. Это прозвучало почти как похвала, но Наталья всё равно напряглась. Похвала выделяет. Выделяться опасно. Незаметные люди живут дольше, задерживаются в комнатах без вопросов, получают работу и не заставляют хозяев смотреть в их сторону слишком внимательно. Ей нужно было стать именно такой: полезной, тихой, удобной, без истории. Первый гостевой домик стоял ближе всего к виноградникам. Вчера там жила пара из Валенсии, оставившая после себя запах духов, мокрые полотенца, лепестки от цветов в раковине и две пустые бутылки вина у кровати. Наталья открыла окна, впуская утренний воздух, и принялась за работу. Сняла простыни, проверила матрас, собрала стекло, протёрла стол, вымыла ванную, разобрала мусор. Движения быстро стали ровными. Работа забирала лишние мысли лучше любого успокоительного. Пока руки отжимали тряпку, пока белая простыня расправлялась на кровати без единой складки, пока зеркало в ванной снова становилось чистым, в голове оставалось меньше места для Дмитрия, сообщений и ночных машин. Только Соня всё равно была рядом. Не физически — её оставили в маленькой комнате возле прачечной, где Лусия дала ей карандаши и старые коробки из-под упаковок, чтобы рисовать. Но Наталья проверяла её глазами каждый раз, когда проходила мимо окна служебного корпуса. Видела макушку над столом, тонкую руку с зелёным карандашом, зайца на соседнем стуле. Один раз Соня подняла голову и помахала ей. Наталья помахала в ответ, а потом чуть не уронила стопку полотенец, потому что на секунду ей стало легко. Лёгкость была хуже усталости. К ней быстро привыкаешь. К полудню у Натальи болели плечи, а ладони под перчатками стали влажными и раздражёнными от моющих средств. Она не жаловалась. Когда Лусия предложила ей передохнуть на десять минут, Наталья сказала, что сначала закончит с домиком у южной дорожки. Когда Мария попросила отнести коробку салфеток в дегустационный зал, она взяла две. Когда молодой парень из персонала забыл забрать мешок белья, Наталья отнесла его сама, хотя это было не её задачей. Не из героизма. Просто у неё не было права быть той женщиной, которую “и так пожалели”. Мария нашла её возле кладовой, когда Наталья подписывала маркером пластиковые контейнеры с чистящими средствами, чтобы не путать их между корпусами. — Вы не обязаны делать всё за всех. — Я не делаю. — Делаете. И слишком быстро отвечаете “да”. Наталья закрыла маркер колпачком. — Я здесь недавно. Хочу вникнуть. — Хотите доказать, что вас не зря оставили. Фраза попала слишком точно. Наталья подняла на неё взгляд, но Мария уже смотрела не как строгая управляющая, а как женщина, которая за годы работы видела достаточно чужого отчаяния, чтобы узнавать его по мелочам. — Это плохо? — спросила Наталья. — Это утомительно. Для вас. — Я привыкла. Мария чуть поморщилась, будто именно это ей и не понравилось. — К такому лучше не привыкать. Наталья хотела ответить сухо, что советы не входят в условия работы, но вовремя остановилась. Мария не лезла глубоко. Не давила. Просто сказала больше, чем обычно. Возможно, по-человечески. Наталья уже плохо понимала, как на это реагировать. Из комнаты рядом донёсся звонкий Сонин смех. Наталья обернулась быстрее, чем нужно. Дочь стояла у открытой двери с небольшой рыжей собакой, которая крутилась возле её ног и пыталась лизнуть пальцы. Лусия смеялась рядом, что-то объясняя про то, что пёс старый, добрый и считает себя хозяином территории. Соня присела, осторожно погладила собаку по голове, и лицо у неё стало таким светлым, что Наталья на несколько секунд забыла про Мариины слова. — Его зовут Томас, — сказала Лусия. — Он ворует хлеб, так что осторожно. — Томас, — повторила Соня по-испански с мягким акцентом и впервые за всё утро рассмеялась нормально. Не тихо, не с оглядкой, не так, будто смех надо быстро спрятать обратно. Наталья стояла с маркером в руке и не могла отвести взгляд. Мария проследила за её лицом. — Ей здесь нравится. У Натальи внутри всё сжалось. — Она ребёнок. Ей нравится собака. — И виноградники. И Лусия. И то, что ночью никто не кричал за стеной. Наталья резко посмотрела на неё. Мария не отвела глаз. — Дети иногда говорят больше, чем взрослые хотят. На этот раз Наталья промолчала не из осторожности. Просто не нашла слов. Мария переложила папку под мышку и уже собиралась уйти, но остановилась у двери кладовой. — Кстати. Сеньор Мендоса спрашивал, как вы справляетесь. Наталья медленно поставила маркер на полку. — Зачем? — Потому что вы новая работница, живёте на территории с ребёнком и вчера чуть не упали в гостевом домике после того, как услышали русскую речь. Вы правда думаете, это никто не обсуждает? Щёки Натальи вспыхнули. Не от стыда даже — от злости. На себя, на Диего, на эту территорию с камерами, окнами и людьми, которые слишком хорошо видели чужие трещины. — Я не чуть не упала. — Хорошо. Не упали. Но сеньор Мендоса заметил, что вы вчера нервничали. Наталья почувствовала, как знакомый холод медленно поднялся от живота к груди. Значит, он не просто увидел конверт. Он продолжал смотреть. Ночью винодельня звучала иначе. Днём она была работой: скрип тележек, хлопок дверей, голоса персонала, звон бокалов, шум воды в прачечной, смех гостей на террасе. Днём у каждого звука было объяснение, и Наталья могла держаться за него, как за поручень. Ночью объяснения пропадали. Оставались насекомые за окном, ветер в листьях, далёкие щелчки металла, будто где-то остывали трубы, и редкие шаги, которые могли быть кем угодно. Работником. Гостем. Марией. Человеком, которого она не должна была знать. Соня спала на второй кровати, свернувшись под одеялом. Не в одежде. В пижаме. Наталья смотрела на маленькую фигуру в темноте и чувствовала странную смесь нежности и тревоги, от которой хотелось то укрыть дочь вторым одеялом, то поднять и посадить рядом с дверью, уже в куртке и ботинках. Пижама стала почти наглостью. Доверчивой, детской, опасной наглостью. Как будто они имели право на ночь без бегства. Наталья сидела за столом с телефоном перед собой. Экран был тёмным, но она всё равно время от времени касалась его пальцем, проверяя, не пропустила ли сообщение. Новая симка молчала. Старый номер она выбросила ещё в аэропорту, но это ничего не значило. Люди Дмитрия нашли квартиру, нашли телефон, нашли их до того, как она успела поверить в побег. Номера менялись. Страх оставался тем же. Она открыла заметки и начала писать список на завтра, потому что списки помогали делать вид, что жизнь подчиняется порядку. Смена в семь. Спросить у Марии про расписание автобусов. Купить воду, хлеб, яблоки. Узнать, где ближайший банкомат, но не пользоваться. Проверить деньги. Проверить флешку. Последний пункт она удалила почти сразу. Потом снова написала. Потом стерла окончательно, будто телефон мог однажды оказаться в чужих руках и выдать её даже такой мелочью. Глупо. Дмитрий бы рассмеялся. Сказал бы, что она опять строит из себя умную, а сама боится собственной тени. Он любил такие фразы. Мягкие, ленивые, почти ласковые. Не прямые оскорбления, а маленькие крючки, которые застревали в голове и потом годами цеплялись за любое решение. Ты без меня двух дней не проживёшь, Наташ. Ты думаешь, кто-то будет возиться с тобой и ребёнком? Ты даже бояться нормально не умеешь. Двери проверяешь? Милая, двери не спасают, если человек знает, куда идти. Наталья подняла глаза на дверь. Она помнила вечер, когда он сказал это впервые. Они тогда жили ещё в его квартире, на кухне пахло жареным мясом и табаком, в гостиной негромко работал телевизор. Дмитрий вернулся поздно, снял куртку, оставил ключи на столе и увидел, что Наталья поставила новую цепочку на дверь. Дешёвую, купленную в хозяйственном, установленную криво, но ей тогда казалось, что так будет спокойнее. Дмитрий долго смотрел на цепочку, потом на неё. Не злился. Просто улыбнулся так, что внутри сразу стало холодно. — От кого закрываешься? — Просто так. Для безопасности. Он подошёл к двери, коснулся цепочки пальцем и почти нежно качнул её. — Двери не спасают, если человек знает, куда идти. Потом поцеловал её в висок и пошёл мыть руки перед ужином. В этом был весь Дмитрий. Не ударить сразу. Не закричать. Не запретить. Просто оставить фразу в комнате и дать ей жить рядом с тобой, пока она не станет частью воздуха. Снаружи послышался звук мотора. Наталья поднялась прежде, чем успела подумать. Стул не скрипнул только потому, что она заранее научилась вставать бесшумно. За окном стало светлее: тонкая полоска фар прошла по стене служебного корпуса, скользнула по потолку комнаты и легла на пол возле Сониной кровати. Машина ехала медленно. Не по главной дороге за территорией, а внутри. Или у ворот. Слишком близко. Соня пошевелилась во сне. Наталья уже была у чемодана. Документы — в маленькую сумку. Деньги — не все, только то, что можно взять сразу. Флешка — на месте, в пакете с пуговицами, под подкладкой бокового кармана. Она сунула всё в дорожную сумку, застегнула молнию и накинула ремень на плечо. Движения шли сами, без суеты. Так бывает, когда один и тот же побег проигран в голове слишком много раз. Ещё один свет фар прошёл по стене. Мотор остановился. Наталья подошла к Соне и осторожно коснулась плеча. — Сонь. Малыш, вставай. Дочь открыла глаза не сразу. Сначала нахмурилась, потом увидела лицо матери и проснулась полностью. Без вопросов. Без плача. Просто села, нащупала рукой зайца и начала спускать ноги с кровати. Вот это было страшнее всего. Ребёнок, который знает, как просыпаться для побега. — Куртку? — прошептала Соня. Наталья на секунду сжала губы. — Пока нет. Обувь. Соня кивнула и потянулась к кроссовкам у кровати. Пальцы путались в шнурках, но она не попросила помощи. Наталья присела, быстро застегнула липучки, потом подхватила дочь на руки, потому что так было быстрее. Соня обняла её за шею слишком крепко. Дыхание у неё стало частым, но она молчала. За дверью в коридоре было тихо. Наталья открыла замок медленно. Сумка тянула плечо, Соня была тёплой и тяжёлой после сна, документы упирались в бок. Она вышла в коридор, прикрыла дверь и прислушалась. Где-то снаружи хлопнула дверца машины. Мужской голос сказал что-то по-испански. Другой ответил. Никакой русской речи. Никакого Дмитрия. Но тело уже не умело останавливаться на половине страха. Она пошла к выходу из служебного корпуса. Соня прижалась лицом к её плечу. Молчала. Во дворе было темно, только над хозяйственным складом горел жёлтый фонарь, а у ворот стояла машина с включёнными габаритами. Белый фургон. Рядом двое мужчин выгружали ящики, один зевал, другой ругался на заевшую дверцу. Обычная поставка. Поздняя, неудобная, шумная, но обычная. Наталья увидела это и должна была сразу остановиться. Не остановилась. Она сделала ещё несколько шагов, потому что мозг уже опоздал за телом. В голове по-прежнему было одно: нашли. Нашли. Нашли. — Наталья. Голос прозвучал слева. Она резко повернулась. Диего стоял у дорожки к главному дому. В тёмной рубашке, без пиджака, с телефоном в руке. Видимо, вышел из-за машины. Или из-за шума. Или потому что эта территория действительно принадлежала ему настолько, что даже ночные поставки проходили через его внимание. Он не подошёл сразу. Это Наталья заметила даже сквозь страх. Остался на месте, на расстоянии, посмотрел сначала на неё, потом на Соню, на сумку у её плеча, на маленькую сумку с документами, которую она прижимала локтем. Его лицо не изменилось, но взгляд стал другим. Более тихим. — Что случилось? — Ничего. Слово вышло ровным. Почти убедительным. Только “ничего” плохо работает, когда женщина стоит ночью во дворе с ребёнком на руках, обувью наспех надетой на маленькие ноги и сумкой, собранной так, будто она не вышла посмотреть на шум, а уже ушла. Диего перевёл взгляд к фургону у ворот. — Вы решили уйти? Наталья не ответила. Соня чуть подняла голову с её плеча и посмотрела на него сонными, испуганными глазами. Диего заметил. И снова не сделал ни шага ближе. Это было странно. Дмитрий всегда подходил, если хотел показать, что расстояние ничего не значит. Диего, наоборот, оставался там, где был, будто понимал: сейчас одно неверное движение может заставить её побежать. — Это машина поставщика, — сказал он спокойно. — Она приезжает по четвергам. Иногда поздно, если задерживается на дороге. Не к вам. Наталья услышала слова. Поняла их. Перевела внутри, проверила смысл. Поставщик. Не к вам. Фургон у ворот. Ящики. Испанская ругань из-за дверцы. Мужчина, который зевнул так широко, что точно не был убийцей, посланным через пол-Европы. Стыд пришёл горячей волной. Он поднялся к лицу, к горлу, к глазам, почти сильнее страха. Наталья вдруг увидела себя со стороны: женщина в рабочей одежде, ночью, босая в кроссовках на голую ногу, с ребёнком на руках и сумкой, полной денег. Дура. Параноичка. Проблема, которую никто не обязан терпеть. Она поставила Соню на землю, но дочь сразу прижалась к её бедру. — Я услышала машину, — сказала Наталья. — Вижу. — Мы не собирались уходить. Диего посмотрел на сумку. Не резко. Не обвиняюще. Просто посмотрел. Наталья почувствовала, как злость вспыхнула поверх стыда. Лучше злость, чем это мерзкое ощущение, что тебя поймали на слабости. — Что? — спросила она. — Я ничего не сказал. — Вы так смотрите. — Потому что вы стоите ночью во дворе с ребёнком и вещами. — Это не ваши вещи. — Зато это моя территория. Она усмехнулась сухо, почти беззвучно. — Конечно. Диего услышал в этом больше, чем слово. Его лицо осталось спокойным, но челюсть едва заметно напряглась. Маленькая трещина. Первая, которую Наталья увидела. Он не любил, когда его власть ставили рядом с чем-то грязным. Или не любил, когда его не понимали. Разницы сейчас не было. — На моей территории никто не войдёт к вам без разрешения, — сказал он. — Вы не знаете, о чём говорите. — Тогда скажите. Наталья замолчала. Фургон у ворот наконец закрыли. Один из работников засмеялся, второй махнул кому-то рукой. Ночь возвращалась в обычное состояние, но Наталья уже не могла вернуться вместе с ней. Соня дрожала у её ноги, хотя воздух был тёплый. Или, может, дрожала сама Наталья, просто через ребёнка это было легче заметить. Диего посмотрел на Соню. — Ей холодно. Наталья почти ответила резко, что сама знает. Но не ответила. Потому что знала, а всё равно вытащила дочь ночью во двор. От этой мысли стало хуже. Она наклонилась, подняла Соню снова на руки. — Мы вернёмся. — Я провожу. — Не надо. — Я не спрашивал. Голос остался спокойным. Без грубости. Но в нём впервые прозвучало то, из-за чего люди на винодельне становились собраннее. Не угроза. Решение. Наталья посмотрела на него. — Я сама дойду до комнаты. — Дойдёте. Я пойду сзади. Это было так раздражающе разумно, что спорить стало глупо. Она повернулась к служебному корпусу и пошла первой. Соня лежала у неё на плече тяжёлая, сонная, уже почти снова провалившаяся в сон. Диего действительно шёл сзади, не приближаясь, не забирая у неё сумку, не задавая вопросов. Только его шаги звучали в коридоре ровно и спокойно, и Наталья ненавидела, что этот звук почему-то не пугал. У двери комнаты она остановилась, поставила Соню на кровать и укрыла одеялом. Дочь открыла глаза. — Мам?.. — Всё хорошо, — прошептала Наталья, снимая с неё кроссовки. — Спи. Соня поверила не словам, а рукам. Наталья поправила одеяло, убрала зайца под локоть, дождалась, пока дыхание снова станет ровнее, и только тогда вышла к порогу. Диего стоял в коридоре. В комнату не вошёл. Даже не попытался заглянуть через её плечо, хотя мог бы. — Спасибо, — сказала Наталья тихо. Слово получилось жёстким, почти злым. — Это не звучит как благодарность. — Какая есть. Он посмотрел на неё. Без улыбки, но не холодно. — Вы не спите не из-за новой работы. Наталья закрыла дверь чуть плотнее, оставляя между ними только узкий проём. — Я нормально сплю. Диего опустил взгляд на сумку у её ног. Потом на её руку, всё ещё сжимавшую ремень. — Нет. Одно слово. Спокойное. Уверенное. Невыносимое. Наталья почувствовала, как злость поднимается к горлу. — Вам часто говорят, что вы слишком внимательно смотрите? — Мне часто не отвечают, когда я задаю правильные вопросы. — Значит, задавайте неправильные. На этот раз в его глазах что-то мелькнуло. Почти усталость. Почти раздражение. Живое, быстро убранное. — От кого вы ждёте машину, Наталья? Она не ответила. Сказать “ни от кого” было бы смешно. Сказать правду — невозможно. В коридоре пахло камнем, ночной прохладой и чистым бельём. За дверью спала Соня, на улице обычный фургон выгружал обычные ящики, а перед ней стоял мужчина, который уже видел слишком много и почему-то пока не воспользовался этим. Диего не стал ждать ответа. Только посмотрел на сумку у её ног, на дверь, за которой спала Соня, и снова на неё. — Доброй ночи, Наталья. Он ушёл так же спокойно, как появился. Без угроз. Без вопросов. Без попытки войти. Наталья закрыла дверь и прижалась к ней спиной. В комнате пахло детским сном, дешёвым мылом и чужой чистотой. Соня тихо шевельнулась под одеялом. — Мам?.. — Всё хорошо, — прошептала Наталья. И сама услышала, как плохо у неё это получилось. Потому что Диего Мендоса уже видел слишком много. А мужчины, которые видят слишком много, однажды начинают задавать вопросы.