Он не Дмитрий

Наталья убрала рисунок Сони не в мусор. Сначала хотела. Взяла лист двумя пальцами, сложила пополам, уже потянулась к маленькому ведру под столом — и остановилась. На рисунке дом был кривым, виноградники похожи на зелёные верёвки, собака — на рыжее облако с лапами, а высокая тёмная фигура рядом с ними могла быть кем угодно. Мужчина без лица. Просто палочки, плечи, тёмная рубашка, слишком длинные ноги и странная серьёзная линия вместо рта. Но Наталья знала, кого Соня нарисовала. Она сунула лист между документами, туда же, где лежало свидетельство о рождении, копии билетов, медицинские бумаги и всё то, что должно было доказывать: у них с дочерью ещё есть какая-то официальная жизнь. Потом сразу разозлилась на себя. Рисунки нельзя было хранить. К местам нельзя было привыкать. К людям — тем более. Особенно к мужчинам, которые смотрят слишком внимательно, говорят слишком спокойно и почему-то спрашивают разрешение там, где другие просто берут. Соня проснулась в хорошем настроении. Это стало новым испытанием. Она не спросила про ночные звуки, не посмотрела на дверь, не уточнила, будут ли они сегодня уезжать. Села на кровати, потёрла глаза и первым делом сообщила, что Томас наверняка уже голодный, потому что вчера он “смотрел очень несчастно”. Наталья застёгивала рабочую рубашку и слушала этот сонный детский голос, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности и страха одновременно. Ей хотелось радоваться. Правда хотелось. Дочь оживала, ела, спала, смеялась, начала путать испанские слова и просить посмотреть фонтан. Всё, о чём Наталья мечтала последние месяцы, происходило здесь, на чужой земле, за воротами с фамилией другого мужчины. И именно поэтому хотелось схватить сумку и уйти до того, как станет поздно. — Мам, а после завтрака я могу нарисовать ещё один дом? Наталья застыла у раковины, смывая с ладоней мыло. — Можешь. — А большой? С арками? — Если хочешь. Соня кивнула с таким серьёзным видом, будто получила разрешение на строительство настоящего здания, и стала искать карандаши. Наталья смотрела на неё через зеркало. Маленькая, растрёпанная, в пижаме со звёздами, уже не такая бледная. Слишком живая для ребёнка, которого ещё недавно будили ночью и увозили “на пару дней”. На винодельне день начинался обычно. В служебной кухне пахло кофе, хлебом и тёплым молоком. Лусия спорила с Томасом, который сидел у двери и изображал голодную смерть. Мария просматривала список гостей, делая пометки на полях, а двое работников грузили ящики у склада и ругались на заевшую тележку. Никто не орал. Никто не хлопал дверью так, чтобы все вздрагивали. Даже раздражение здесь было рабочим, коротким, не превращалось в угрозу. Наталья поставила перед Соней тарелку, проверила, не слишком ли горячий омлет, и поймала себя на том, что ждёт мужской голос за спиной. Не Дмитрия. Другой. Эта мысль пришла так тихо, что сначала она почти не успела её остановить. Диего вошёл в кухню через пару минут. Не к ним. Не специально. Просто остановился у Лусии, что-то спросил про завтрак для гостей, взял со стола папку, которую, видимо, оставила Мария, и сделал пометку ручкой прямо на верхнем листе. Обычная сцена. Хозяин винодельни проверяет дела. Никакой романтики, никакого повода задерживать взгляд. Наталья всё равно задержала. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами, тёмные волосы ещё чуть влажные после душа или утренней прохлады, на предплечье проступала тонкая вена, когда он держал ручку. Наталья заметила это и тут же возненавидела себя за такое пустое, ненужное наблюдение. Ей не должно было быть дела до его рук. До запаха чистой ткани, кофе и чего-то терпкого, винного, когда он прошёл мимо. До того, как работники рядом с ним не съёжились, а просто выпрямились, будто вспомнили, что день требует порядка. Дмитрий любил, когда его боялись. Он не говорил этого прямо. Ему нравилось другое: тишина, которая наступала, когда он входил на кухню; быстрые взгляды его людей; Наталья, которая понимала по одному движению плеча, что сегодня лучше не спорить. Страх был частью его власти. Ему не нужно было кричать, потому что все и так знали, что может быть после. Диего страха не требовал. Но власть всё равно была при нём. В том, как Мария отвечала коротко и по делу. Как Лусия закатывала глаза, но всё равно выполняла сказанное. Как грузчики у склада прекращали ленивые разговоры, когда он подходил, не потому что боялись наказания, а потому что с ним становилось стыдно делать плохо. Наталья пыталась убедить себя, что разницы нет. Мужчина. Деньги. Земля. Правила. Люди, которые слушают. Разница была. И тело, предательское, измученное, замечало её раньше головы. — Мам, ты не ешь, — сказала Соня. Наталья опустила взгляд на свой хлеб. — Ем. — Ты просто держишь. Лусия фыркнула у плиты: — Ребёнок наблюдательнее всех нас. Диего поднял глаза от папки. Ненадолго. Только на секунду. Наталья почувствовала этот взгляд кожей и тут же взяла хлеб, откусила, хотя горло было сухим. Глупо. Совсем глупо. Ей двадцать раз приходилось отвечать следователям, жить рядом с криминалом, бежать через пол-Европы с грязными деньгами в сумке, а теперь её заставлял нервничать мужчина, который просто посмотрел, ест ли она. Он ничего не сказал. И от этого стало хуже. После завтрака работа пошла плотнее. К винодельне должны были приехать гости на дневную дегустацию: небольшая группа туристов, несколько местных клиентов и пара людей, которых Мария называла “важными, но не настолько, чтобы терпеть их капризы”. Наталья помогала готовить зал: протирала длинный стол, расставляла бокалы, проверяла салфетки, относила чистые полотенца в гостевой санузел. Работа была понятной, почти успокаивающей. До тех пор, пока Диего не оказался рядом слишком часто. Он не следил за ней. Наталья повторяла это себе каждый раз, когда замечала его в зале, у входа, возле склада, рядом с Марией. У человека была винодельня, дела, гости, сотрудники, поставки, бумаги, разговоры. Он имел право быть везде. Это его земля. Вот именно. Его. Это слово раздражало, а взгляд всё равно цеплялся. За то, как он подписывал накладные, не садясь, положив лист на край бочки. За то, как спокойно выслушал работника, перепутавшего коробки, и вместо крика просто велел переделать. За то, как поднял упавшую салфетку, не позвав никого, хотя мог бы. За то, как Соня, сидевшая в безопасном углу с карандашами, уже не напрягалась, когда он проходил мимо. Наталья замечала всё это и злилась. На него — потому что был слишком спокойным. На себя — потому что смотрела. На Соню — нет. На Соню злиться не получалось. Только бояться за неё сильнее. Ближе к полудню, когда Наталья относила коробку с бокалами в дегустационный зал, она услышала в кладовой голоса двух работниц. Лусии там не было, это говорили молодые девушки из временного персонала, приехавшие на несколько недель. Они думали, что Наталья ушла дальше по коридору, и не понижали голос. — Он опять сам проверял зал, — сказала одна. — Мендоса всегда всё проверяет. — Нет, я про другое. Ты видела, как он смотрел на русскую? Наталья остановилась у двери так резко, что один бокал тихо звякнул о другой. — На новую? У которой девочка? — Угу. Он слишком давно ни на кого не смотрел вообще. Вторая тихо рассмеялась. — Не выдумывай. Сеньор Мендоса не приводит женщин на винодельню просто так. — Он её не приводил. Мария привезла. — Здесь никто не остаётся, если он не хочет. Наталья сжала коробку крепче. Ей нужно было пройти дальше. Просто пройти. Сделать вид, что не услышала, потому что это сплетни, пустота, чужая дурь, которой кормятся люди в перерывах между сменами. Диего не смотрел на неё “так”. Он смотрел как хозяин. Как человек, который увидел проблему и теперь пытается понять, насколько она опасна для его территории. Но внутри всё равно неприятно задело. Не страхом. Чем-то хуже. Она вошла в зал, поставила коробку на стол и начала вынимать бокалы один за другим, слишком аккуратно, почти медленно. Стекло было тонким, холодным, прозрачным. В каждом бокале отражался кусок белой стены, свет из окна и её собственные пальцы. — Осторожнее, — сказал Диего за спиной. Наталья вздрогнула. Бокал ударился о край коробки, но не разбился. Она резко повернулась. Диего стоял у входа в зал с папкой в руке. Видимо, подошёл тихо или она слишком глубоко ушла в мысли. Его взгляд скользнул по её лицу, по бокалу, по пальцам, всё ещё сжатым на тонкой ножке. — Я осторожна. — Сейчас нет. Раздражение вспыхнуло быстро. Слишком быстро для такой мелочи. — Вы теперь будете проверять, как я держу бокалы? — Если услышу, как они звенят от другого конца зала, возможно. Она посмотрела на него с сухой злостью. — У вас много свободного времени, сеньор Мендоса. — Меньше, чем кажется. Он подошёл ближе, взял из коробки один бокал и поставил на стол. Не чтобы помочь. Скорее чтобы показать, как именно их нужно расставить по схеме. Но его рука оказалась рядом с её рукой, и Наталья слишком остро почувствовала близость: тёплая кожа, чистая рубашка, терпкий запах винного погреба и солнца, будто он только что вышел из лоз. Никакого касания. Просто расстояние, в котором другой человек вдруг становится слишком настоящим. Она отступила на полшага. Диего заметил. Конечно, заметил. — Я могу закончить сама, — сказала она. — Я не сомневаюсь. — Тогда зачем стоите? Он посмотрел на неё. Спокойно, внимательно, почти устало. — Потому что вы сегодня злитесь на бокалы, на хлеб, на меня и, кажется, на собственные мысли. Хочу понять, что из этого опаснее для стекла. Она должна была разозлиться сильнее. Должна была ответить резко. Но где-то рядом, слишком близко, внутри поднялось другое — странное, нервное, почти живое. Наталья не улыбнулась. Даже не позволила лицу измениться. Только почувствовала, как уголок рта хочет дрогнуть, и тут же задавила это движение. Диего увидел и это. Вот за это его точно стоило ненавидеть. — Не смотрите так, — сказала она. — Как? Она хотела ответить сразу. Не смогла. Он стоял слишком близко. Его рука была рядом с её рукой на столе, но не касалась. И почему-то именно это делало хуже. Если бы он схватил, приказал, нарушил расстояние, всё стало бы понятно. Она бы отдёрнулась, поставила границу, вспомнила Дмитрия, собрала злость. Но он не касался. Не брал. Не давил. Просто ждал ответа. Наталья первой отвела взгляд. — Как будто всё понимаете. — Я понимаю меньше, чем хотел бы. — Вот и остановитесь на этом. — Хорошо. Он отошёл. Сразу. Без спора. Наталья осталась у стола с бокалом в руке и вдруг поняла, что держит его слишком крепко. Стекло тонко хрустнуло под пальцами. Она успела подумать только одно: глупая. Потом край лопнул. Стекло рассекло кожу тихо. Не с хрустом, не с красивой драмой, а почти буднично: тонкая кромка лопнувшего бокала скользнула по ладони, и Наталья сначала даже не почувствовала боли. Только увидела, как на светлой линии пореза быстро выступила кровь. Яркая, слишком живая на фоне прозрачного стекла и белой скатерти. — Чёрт, — выдохнула она и сразу сжала ладонь. Плохая идея. Осколок, зажатый в пальцах, царапнул сильнее, кровь пошла быстрее, пачкая край салфетки, которую она схватила со стола. Наталья отступила, прижимая ткань к руке, и первым делом посмотрела не на рану, а на дверь. На коридор. На то, не увидел ли кто-то ещё. Глупость. Стекло режет людей каждый день. В этом нет позора. Но внутри уже поднялась знакомая паника: испачкала, испортила, устроила проблему, дала повод, теперь будут смотреть, спрашивать, решать. Диего оказался рядом быстрее, чем она ожидала. — Покажите. — Всё нормально. — Наталья. Имя прозвучало коротко. Не громко, но так, что спорить стало труднее. Она сильнее прижала салфетку к ладони и тут же пожалела: боль наконец пришла, острая и горячая, будто кожа вспомнила, что её разрезали. — Я сказала, нормально. — А я услышал. Теперь покажите руку. Она подняла на него глаза. Внутри уже вспыхнула злость, спасительная, привычная, лучше боли и стыда. Диего стоял совсем близко, но не хватал её. Просто протянул руку ладонью вверх, предлагая, а не забирая. И это опять сбило. Наталья ненавидела, когда он делал так: оставлял выбор там, где другой давно бы решил всё за неё. — У вас гости через двадцать минут, — сказала она. — Я уберу стекло и продолжу. — У меня гости не умрут без одного бокала. А вы можете занести грязь в рану. — Я переживу. — Не сомневаюсь. Но это не план. Он повернулся к двери и позвал Мария так спокойно, будто речь шла о замене салфеток. Управляющая появилась почти сразу, посмотрела на кровь, на разбитый бокал, на Наталью, и её лицо стало таким сухим, что Наталья приготовилась к выговору. — Я уберу, — быстро сказала она. — Вы пойдёте обработать руку, — ответила Мария. — Я уберу. — Это моя ошибка. — И что? Теперь будете кровью полировать зал? Диего уже взял с соседнего стола чистую салфетку и протянул Наталье. — Прижмите. Сильнее. И идёмте. Он не спросил. Но и не тронул её. Наталья на секунду задержалась, словно могла ещё удержать ситуацию на своей стороне, если просто останется в зале. Потом увидела каплю крови, упавшую на пол, и сжала зубы. Великолепно. Просто великолепно. Она хотела быть незаметной, полезной, нормальной, а вместо этого стояла посреди дегустационного зала с порезанной рукой, пока хозяин винодельни лично ведёт её к аптечке. Мария уже собирала осколки. — Идите, — бросила она. — Пока не испортили мне ещё и график. Вот за это Наталья была ей почти благодарна. Ворчание переносилось легче жалости. Небольшая служебная комната находилась рядом с дегустационным залом. В ней хранили аптечку, запасные скатерти, бумагу для меню и коробки с чистыми свечами. Окна не было, только узкая вентиляционная решётка под потолком, поэтому воздух здесь пах сухой тканью, антисептиком и деревом. Диего включил свет, поставил аптечку на стол и только потом закрыл дверь. Не на замок. Наталья заметила это сразу. Он тоже заметил, что она заметила. — Дверь открывается, — сказал он. — Я ничего не говорила. — Вы посмотрели. Наталья хотела ответить резко, но боль в ладони стала сильнее. Салфетка уже пропиталась кровью, пальцы плохо слушались, и от собственного упрямства стало тошно. Она села на край стула, но спину всё равно держала ровно. Диего открыл аптечку, достал перчатки, антисептик, бинт и стерильные салфетки. Потом подошёл к маленькой раковине в углу и вымыл руки. Тщательно. Без спешки, но и без показного спектакля. Наталья смотрела на его пальцы под струёй воды и злилась на себя за то, что смотрит. Сильные руки. Спокойные движения. Никакой суеты. Никакого раздражения, что она отвлекла его от работы. Это должно было успокаивать, но почему-то делало только хуже. Когда он вернулся, она сама протянула руку. Лучше так. Добровольно. Пока он не попросил. Диего на секунду задержал взгляд на этом движении, потом осторожно снял кровавую салфетку. Порез оказался не глубоким, но длинным, через ладонь ниже большого пальца. Кожа вокруг уже покраснела, кровь продолжала выступать тонкой неровной линией. Диего наклонился ближе, и Наталья почувствовала запах его рубашки: чистая ткань, солнце, терпкое вино, кожа. Слишком близко. Слишком настоящий. — Осколков не вижу, — сказал он. — Но обработать нужно. — Делайте. Он поднял глаза. — Будет щипать. — Я не ребёнок. — Я предупреждаю не только детей. Эта фраза почему-то ударила сильнее, чем должна была. Предупреждаю. Не хватаю. Не делаю больно внезапно. Не проверяю, сколько выдержишь. Просто говорю заранее. Наталья отвела взгляд к полке со свечами, чтобы не смотреть на его лицо. Антисептик действительно защипал. Она была готова к боли, но дёрнулась раньше — не от жидкости, а от его пальцев, которые удержали её запястье, когда он начал промывать рану. Дёрнулась совсем немного. Другой бы не заметил. Диего заметил. Он не отпустил резко. Не сжал сильнее. Только на секунду замер, давая ей возможность забрать руку, если нужно. — Продолжать? — спросил он. Наталья сглотнула. — Да. Голос прозвучал глухо. Он продолжил. Держал крепко, но не больно. Ровно настолько, чтобы ладонь не дрожала, чтобы можно было промыть порез и не сделать хуже. Наталья смотрела не на его лицо, а на руки. На то, как большой палец лежит чуть выше её запястья. На короткие ногти. На тонкие следы старых порезов у него самого — рабочие, не страшные, почти незаметные. На то, как его пальцы не ползут дальше, не пользуются тем, что она сидит рядом и не может сразу отстраниться. И именно поэтому ей не хотелось вырывать руку. Вот это было хуже всего. Не боль. Не кровь. Не стыд перед Марией. А то, что тело не закричало “убери”. Оно напряглось, да. Замерло. Но не отшатнулось. Как будто где-то глубоко, под слоями страха, оно пыталось понять разницу. Наталья ненавидела его за эту разницу. — Вы всегда делаете вид, что вам не больно? — спросил Диего. Она усмехнулась, не глядя на него. — Так быстрее заканчивается. Пауза. Слишком поздно она поняла, что сказала лишнее. — Что именно? — тихо спросил он. Наталья дёрнула пальцами, но он ещё держал её руку. Не удерживал против воли. Просто перевязка была не закончена. Между ними на секунду повисло всё то, что нельзя было говорить: квартира Дмитрия, его пальцы на её запястье, ссоры, после которых он вдруг становился мягким, почти нежным, и от этой мягкости хотелось выть. Память открылась резко. Дмитрий сидит на краю кровати, уже спокойный. Наталья стоит у шкафа, держась за руку там, где останутся синяки от его пальцев. Он не бил тогда. Не так, чтобы можно было назвать это словом, которое другие поймут сразу. Просто схватил слишком сильно, встряхнул, прижал к стене, говорил тихо и близко, пока она не перестала спорить. Потом взял её за то же запястье, погладил большим пальцем кожу и сказал: — Не доводи меня — и всё будет нормально. Эта мягкость после боли была хуже самой боли. Потому что пыталась сделать вид, будто всё случившееся — их общая вина. Наталья резко вдохнула. Комната вернулась: антисептик, скатерти, Диего напротив, его пальцы на её руке. Не гладят. Не успокаивают после собственного вреда. Просто перевязывают порез, который она сделала сама. — Наталья, — сказал он. Она подняла глаза. Диего смотрел не на рану. На её лицо. — Он вас бил? Вопрос прозвучал тихо. Без любопытства. Без грязного интереса. Без того тона, которым люди иногда спрашивают о чужой боли, уже готовясь стать зрителями. Наталья почувствовала, как всё внутри закрылось разом. Быстро, жёстко, с металлическим стуком. — Это не ваше дело. Диего не отвёл взгляд. — Нет, — сказал он. — Пока нет. Слово “пока” зацепилось за кожу сильнее антисептика. Она хотела забрать руку. Но бинт ещё не был завязан. Бинт лежал между ними тонкой белой полосой. Диего держал его за край, ожидая, пока она перестанет дёргаться, а Наталья сидела на стуле и смотрела на свою руку так, будто та больше ей не принадлежала. Порез уже почти не кровил, но ладонь пульсировала под салфеткой, и каждый этот толчок неприятно напоминал: она всё ещё здесь. В маленькой служебной комнате без окна, рядом с мужчиной, который только что спросил то, чего она не позволяла спрашивать даже себе. — Это не ваше дело, — повторила она тише. — Я услышал. — Тогда почему не замолчали? — Потому что молчание не всегда помогает. Наталья подняла на него взгляд. Внутри сразу вспыхнула злость, такая горячая, что почти стало легче. Злость всё упрощала. Делала его не человеком, который осторожно держит её руку, а очередным мужчиной, уверенным, что имеет право на ответы. — Вам удобно так говорить, — сказала она. — Особенно когда это не вы потом живёте с последствиями чужих вопросов. Диего не ответил сразу. Он закончил фиксировать салфетку, начал наматывать бинт, не слишком туго, но достаточно плотно, чтобы ткань держалась. Его пальцы двигались спокойно, осторожно, и именно это мешало ненавидеть его честно. Если бы он сделал больно, Наталья знала бы, как реагировать. Если бы схватил, резко притянул, повысил голос, не отпустил, когда она напряглась, — всё стало бы понятно. Но он не делал ни одной удобной для её страха ошибки. — Я не прошу вас рассказывать, — сказал он наконец. — Не сейчас. — Как щедро. — Наталья. — Что? — Она резко выдохнула. — Вы спросили, бил ли он меня, а теперь делаете вид, что не давите? — Я спросил, потому что вы дёрнулись ещё до боли. — Люди дёргаются от антисептика. — Не так. Она отвернулась к полке со скатертями. На верхней лежали свечи, аккуратно сложенные в коробку, белые, одинаковые, с ровными фитилями. Глупая деталь, но взгляд зацепился за них, потому что на Диего смотреть было хуже. Его спокойствие вытаскивало из неё больше, чем чужие допросы. Следователю она могла отвечать фактами. Марии — короткими фразами. Лусии — молчанием или сухостью. А здесь молчание вдруг стало слишком явным, почти громким. — Вы привыкли всё решать, — сказала Наталья. — Видите проблему — и сразу хотите поставить вокруг неё забор, охрану, врача, бинт, правила. Наверное, удобно быть человеком, у которого на всё есть ключи. Диего завязал бинт и только потом отпустил её руку. Не резко. Просто разжал пальцы, оставив на коже странное ощущение отсутствия. Наталья сразу убрала ладонь к себе, прижала к груди, будто он всё ещё мог её забрать. — Удобно? — переспросил он. В голосе впервые появилось что-то жёстче обычного. Не злость. Скорее край усталости. — Вы же хозяин. Здесь все вас слушают. — Потому что если здесь что-то случится, отвечать буду я. — Очень красивая версия контроля. Диего посмотрел на неё так, что на секунду воздух в комнате стал плотнее. — А ваша версия какая? Делать вид, что угрозы не существует, пока она не войдёт в дверь? — Моя версия — не отдавать свою жизнь человеку только потому, что он умеет говорить спокойным голосом. Пауза получилась короткой, но попала глубоко. Наталья поняла это по его лицу. Диего не вспыхнул. Не отшатнулся. Только челюсть на секунду напряглась, а взгляд стал темнее. Может, она сказала слишком грубо. Может, наконец сказала достаточно ясно. Ей было всё равно. Лучше так, чем сидеть с перевязанной рукой и помнить, как его пальцы держали её запястье не больно. — Я не он, — сказал Диего. Слова прозвучали тихо. И именно поэтому ударили. Наталья усмехнулась. Коротко, без радости. В этой фразе было слишком много мужской уверенности, слишком много чистоты, которую мужчины любили приписывать себе в начале. Дмитрий тоже когда-то не был тем, кем стал потом. Он тоже сначала отличался от всех. Тоже слушал. Тоже помогал. Тоже говорил, что рядом с ним не придётся бояться. — Все сначала не он. Диего замолчал. Не от обиды. Она видела: не от неё. Он будто на секунду увидел не упрямую работницу с порезанной рукой, а всю конструкцию за её словами. Мужчина, который сначала не он. Помощь, которая сначала не клетка. Забота, которая сначала не повод. Наталья не хотела, чтобы он это видел. Лучше бы разозлился. Так было бы проще. Он обошёл стол не к ней, а к аптечке. Снял перчатки, выбросил их, закрыл коробку с бинтами. Только после этого снова посмотрел на неё. — Тогда скажите, где граница. Наталья нахмурилась. — Что? — Граница, — повторил он. — Чтобы я её не перешёл. Комната будто сдвинулась. Она ожидала чего угодно: возражения, холода, фразы о том, что на его территории он решает сам, раздражения, приказа выйти и заняться работой. Но не этого. Не вопроса, в котором ей вдруг возвращали право на линию между собой и чужой рукой. Дмитрий никогда не спрашивал, где граница. Он сам ставил свои. — Не спрашивайте о нём, — сказала она после долгой паузы. Диего кивнул. — Пока вы сами не захотите. — Я не захочу. — Тогда не захочу и я. Она не поверила. Не сразу. Слишком легко звучало. Слишком просто. Люди не отступали от закрытых дверей из уважения. Обычно они просто искали другой вход. — И не трогайте меня без предупреждения. — Хорошо. Опять это “хорошо”. Слишком быстрое. Слишком спокойное. Наталья почувствовала раздражение, потому что некуда было ударить. Он не спорил, не делал из неё истеричку, не рассказывал, что она усложняет обычные вещи. — Вы всегда так соглашаетесь? — Когда просьба разумная. — А если нет? — Тогда спорю. — Мне повезло? — Сегодня да. Она должна была отвернуться. Вместо этого посмотрела на него чуть дольше. И сразу пожалела. В маленькой комнате было тесно, жарко от включённого света и закрытой двери. Между ними пахло антисептиком, чистой тканью и его рубашкой. Наталья слишком отчётливо чувствовала собственную ладонь под бинтом и то место на запястье, где несколько минут назад лежали его пальцы. Диего тоже посмотрел туда. На запястье. На бинт. Потом снова ей в лицо. — Работать сегодня больше не будете, — сказал он. Всё тепло, если оно вообще успело появиться, сразу ушло. — Что? — Порез на ладони. Стекло. Вода. Химия. Сегодня нет. — Я могу работать. — Можете. Не будете. — Мы только что говорили о границах. — Это не граница. Это техника безопасности. — Очень удобно. — Да. Его спокойное согласие взбесило. — Вы не можете просто решить за меня. — В этом случае могу. Как хозяин винодельни и человек, отвечающий за гостей, персонал и кровь в дегустационном зале. — Я не собиралась заливать кровью ваш драгоценный зал. — Вы уже начали. Наталья резко встала. Стул царапнул пол. Ладонь тут же отозвалась болью, и она сжала зубы, чтобы не поморщиться. Диего заметил, конечно. Но не сказал. Только стоял у стола и смотрел так, будто её злость не отменяла очевидного. — Мне нужны часы, — сказала она. — Мне нужны деньги. Я не могу позволить себе отдыхать из-за пореза. — Часы вам засчитают. — Я не просила. — Знаю. — Тогда зачем? — Потому что иногда проще дать человеку то, что ему нужно, до того как он сломается, доказывая, что ему ничего не нужно. Эта фраза попала слишком близко. Наталья почувствовала, как в горле поднимается что-то болезненное. Не слёзы. Слёзы она бы раздавила сразу. Хуже. Усталость. Та самая, от которой хочется хотя бы на секунду опереться о стену и перестать быть всей системой безопасности для себя и ребёнка. Она не позволила себе. — Вы невыносимы, — сказала она. — Часто. Опять сухо. Почти так же, как в кабинете. И снова уголок её рта хотел дрогнуть. Наталья сжала губы, потому что улыбаться рядом с ним было бы уже совсем глупо. Опасно. Почти предательство. Диего подошёл к двери и открыл её. Не чтобы выгнать. Чтобы показать, что выход есть. — Идите к Соне. Мария найдёт замену на остаток смены. — Она будет недовольна. — Мария всегда недовольна. Это не значит, что она против. Наталья взяла свою испачканную салфетку со стола, потом поняла, что не знает, зачем. Диего протянул маленький пакет для мусора. Их пальцы снова оказались близко. На этот раз она успела убрать руку быстрее, чем прикосновение стало реальным. Он заметил. Не прокомментировал. Вот за это хотелось то ли поблагодарить, то ли ударить. — Наталья, — сказал он, когда она уже проходила мимо. Она остановилась у порога, но не обернулась. — Если рука начнёт болеть сильнее, скажите. — Я знаю, что делать с порезами. — Не сомневаюсь. — Тогда зачем говорите? — Потому что хочу, чтобы вы сказали, если понадобится помощь. Она всё-таки обернулась. — А если не скажу? Диего посмотрел прямо. — Тогда я, вероятно, всё равно замечу. Тишина между ними стала другой. Не тяжёлой, как раньше. Опасной иначе. В ней было слишком много тела: её пульсирующая ладонь, его спокойные руки, маленькая комната, недосказанный вопрос про Дмитрия, фраза “я не он”, на которую она не смогла поверить и почему-то не смогла забыть. Наталья первой отвела взгляд. — Вот именно это и проблема, сеньор Мендоса. Она вышла в коридор. Работа винодельни ударила в уши сразу: голоса, шаги, звон бокалов, Мария, сухо отдающая распоряжения, гости, смеющиеся у зала. Всё продолжалось. Ничего не изменилось. Только ладонь пульсировала под белым бинтом, и каждое движение напоминало не о порезе. О его пальцах. Наталья ненавидела это почти до тошноты. Соня нашлась во дворе, рядом с Лусией и Томасом. Увидев бинт, она сразу вскочила, подбежала и взяла Наталью за здоровую руку. — Мам, тебе больно? — Нет, маленькая. Просто порезалась. — Сильно? — Нет. Соня нахмурилась и посмотрела на бинт так серьёзно, будто могла взглядом проверить качество перевязки. — Кто сделал? Наталья на секунду задержалась. — Сеньор Мендоса. Соня успокоилась почти сразу. Вот так просто. Услышала его имя — и напряжение ушло из плеч. — Он хороший, — сказала она. Наталья замерла. Лусия, кажется, услышала, но мудро отвернулась к собаке. Томас ткнулся носом в Сонину ладонь, требуя внимания. Во дворе было тепло, пахло виноградом, хлебом и пылью, а Соня смотрела на неё с такой спокойной уверенностью, будто мир наконец разделился на понятные части: мама рядом, рука перевязана, сеньор Мендоса хороший. Для Натальи простых ответов больше не существовало. — Люди не бывают просто хорошими, — сказала она тише, чем хотела. Соня пожала плечами. — Он дал мне виноград. И не кричит. Вот и вся детская логика. Самая страшная, потому что чистая. Вечером рука болела сильнее. Не страшно, терпимо, но пульсация под бинтом мешала забыть день. Соня уснула быстро, устав от солнца, Томаса и тревоги за мамину ладонь. Наталья сидела на краю кровати и смотрела на белую повязку. Под тканью кожа всё ещё помнила пальцы Диего — тёплые, осторожные, крепкие ровно настолько, чтобы удержать, но не сделать больно. Она почти ненавидела себя за то, что помнила это. Телефон коротко завибрировал на столе. Наталья не сразу взяла его. Уже знала: хорошие новости так поздно не приходят. На экране был неизвестный номер. И одно сообщение. «Ты далеко уехала, Наташ.» В комнате стало тихо. Слишком тихо. Наталья подняла глаза на дверь, потом на спящую Соню, потом снова на экран. Бинт на руке вдруг показался чужим. Ненужным. Смешным. Потому что пока она стояла в маленькой комнате рядом с Диего Мендосой и на секунду позволила себе забыть, как выглядит страх, прошлое всё равно нашло её. И теперь оно знало, где писать.