Люди Дмитрия

Диего не взял телефон из её рук. И от этого Наталье стало хуже. Если бы он вырвал его, потребовал, приказал, повысил голос — она бы знала, что делать. Сжаться. Отступить. Закрыть лицо спокойствием, как дверью на три замка. Внутри поднять злость, снаружи сделать холодные глаза и сказать что-нибудь короткое, резкое, достаточное, чтобы снова поставить между ними расстояние. Но Диего просто смотрел. На неё. На экран. На руку, которой она слишком поздно попыталась спрятать сообщение. За стеклянной дверью спала Соня, укрытая чужим пледом в чужом красивом доме. Её маленькая ладонь свесилась с кресла, пальцы расслабились, как у ребёнка, который хотя бы во сне не ждёт, что его сейчас поднимут и увезут. Томас лежал у её ног, свечи на террасе догорали, в кухне ещё пахло хлебом, вином, травами и тёплой посудой после ужина. Всё вокруг было таким неправильным для страха, что страх от этого казался ещё грязнее. «Скоро домой. Готовь дочь.» Две строки. Всего две. А Наталья снова почувствовала кухню старой квартиры, запах дешёвого табака, голос Дмитрия за стеной и собственное молчание, которое когда-то казалось единственным способом выжить. Вечер в доме Мендосы, разговор о языке, почти-смех, его пальцы на пледе — всё это исчезло так быстро, будто и не было. Остался телефон. Лицо Дмитрия на экране. И Соня за стеклом, спящая в доме людей, которые ещё не понимали, что к ним уже подбирается чужая беда. — Покажите, — сказал Диего тихо. Наталья сжала телефон сильнее. — Нет. — Наталья. — Нет. Она услышала, как резко вышло. Почти зло. Слишком громко для комнаты, где спал ребёнок. Диего тоже услышал. Его взгляд на секунду ушёл к Соне, потом вернулся к Наталье. Он не приблизился. Не протянул руку. Не сделал ни одного движения, которое можно было бы назвать давлением телом. Только лицо стало другим — холоднее, собраннее, будто внутри него сразу выключили мягкость вечера и включили что-то деловое, опасно спокойное. Вот так он защищал. Наталья поняла это и всё равно испугалась. Мягкий Диего был опасен тем, что рядом с ним хотелось остаться. Холодный — тем, что он умел принимать решения быстрее, чем она успевала соврать. — Что значит “готовь дочь”? — спросил он. Она медленно заблокировала экран. — Ничего. — Это не ничего. — Он пугает. — Мужчины не пишут такие вещи просто чтобы пугать. Наталья усмехнулась коротко, без радости. — Вы не знаете таких мужчин. — Тогда объясните. — Не могу. — Не можете или не хотите? Вопрос попал точно. Слишком точно. Она почувствовала, как поднимается старая, горячая злость — не на него даже, а на всю эту ситуацию, где каждое слово тянуло за собой следующее. Если сказать, почему Дмитрий пишет про дочь, придётся говорить о том, что Соня для него не просто ребёнок. Если сказать о деньгах, придётся сказать, откуда они. Если сказать про флешку, придётся признать, что она до сих пор не знает, что именно прячет. Если сказать про суд, про показания, про сумку в детской — Диего увидит всю картину. Не женщину, которая бежала. Женщину, которая принесла в его дом чужие деньги, чужие тайны и чужую войну. Если бы я могла рассказать всё, я бы не стояла здесь с чужими деньгами в сумке. Мысль ударила так сильно, что Наталья почти произнесла её вслух. Почти. Вместо этого сказала: — Это просто угроза. — Вы сами в это не верите. — Не рассказывайте мне, во что я верю. Диего посмотрел на её лицо. На телефон в руке. На Сонину фигуру за стеклом. Тишина между ними стала плотной и неприятной. Ещё пять минут назад в этой тишине было тело, близость, почти шаг навстречу. Теперь в ней снова лежал Дмитрий. — Он хочет забрать её? — спросил Диего. Наталья резко подняла глаза. — Нет. Слишком быстро. Они оба это поняли. — Он её отец, — сказал Диего. — Биологически. — Юридически? Она сжала губы. Вот оно. Документы. Юрист. Вопросы. Всё, к чему он всё равно подведёт. — Да. — Тогда это не просто угроза. — Я знаю, что это. — Тогда ведите себя так, будто знаете. Не прячьте телефон, не врите мне в лицо и не стойте здесь так, будто одно молчание защитит вашу дочь. Фраза ударила больно. Не потому что была грубой. Потому что была правдой, сказанной слишком резко. Диего впервые не стал мягко обходить её защиту. Он вошёл прямо туда, где она держала Соню внутри своей лжи, надеясь, что если никому не показать всю беду, беда останется меньше. Наталья почувствовала, как щеки становятся горячими. — Вы очень быстро привыкли говорить о моей дочери. — Потому что вы всё время ставите её между собой и правдой. Она отступила на полшага. Вот это было уже почти ударом. Диего сразу заметил. Его лицо не смягчилось полностью, но голос стал ниже. — Я не обвиняю вас. — Нет. Вы просто красиво называете вещи, чтобы они резали ровнее. — Я называю вещи, потому что кто-то прислал вам фото мужчины и написал “готовь дочь”. Наталья отвернулась первой. За стеклом Соня пошевелилась во сне, но не проснулась. Плед сполз ниже, и у Натальи на секунду дёрнулась рука — поправить. Но если она сейчас войдёт, придётся прятать лицо. Придётся снова быть матерью, у которой всё нормально. А у неё не было нормально. — Утром я вызываю юриста сюда, — сказал Диего. Она резко повернулась. — Нет. — Да. — Я уже сказала, что не хочу юриста. — А я уже сказал, что это перестало быть только вашим страхом, когда угроза пришла на территорию, где живёт ваш ребёнок. — На вашу территорию, вы хотите сказать. — И это тоже. — Вот теперь честнее. Диего сделал короткий вдох через нос. Первый признак раздражения. Не вспышка, не крик, но воздух вокруг него стал жёстче. — Вы можете злиться на меня сколько угодно. Утром юрист будет здесь. — Чтобы что? Чтобы вытащить из меня всё, что я не сказала? Чтобы проверить документы Сони? Чтобы решить, насколько я опасна для вашей семьи? Исабель будет довольна. — Моя мать тут ни при чём. — Конечно. — Наталья. — Нет, правда. Очень удобно. Сначала “я спрашиваю, а не приказываю”, потом охрана у ворот, потом юрист, потом я должна отчитываться за каждое сообщение. Это всё тоже не приказ? — Это последствия. — Чьих решений? — Ваших тоже. Она замолчала. Вот это оказалось хуже всего. Не “ваших”. Не “моих”. Его “тоже” не снимало ответственности с Дмитрия, с его людей, с угрозы. Но и ей не позволяло спрятаться полностью за роль жертвы. Исабель сказала почти то же самое другими словами. Страх не делает её невиновной. Наталья сжала телефон так крепко, что порезанная ладонь под бинтом запульсировала. — Вы не знаете, что я решила. — Именно поэтому юрист будет здесь. — Вы не понимаете. Чем больше людей узнают, тем больше следов. Юристы задают вопросы. Потом появляются документы. Потом полиция. Потом запросы. Потом кто-нибудь что-нибудь говорит не тому человеку. И в итоге Дмитрий узнаёт больше, чем знал до этого. — Он уже пишет вам на новый номер. — Значит, я уйду. — Нет. — Опять? — Да. Опять. Потому что ваша первая реакция на угрозу — бежать в темноту с ребёнком и сумкой. Это не стратегия. — А ваша стратегия — посадить меня в красивую клетку с охраной и юристами? — Моя стратегия — понять, откуда придёт удар. — Он уже пришёл. — Нет, — сказал Диего холодно. — Это было предупреждение. Наталья почувствовала, как внутри всё стало ледяным. Он был прав. И это было страшнее сообщения. Фото, фраза, “готовь дочь” — всё это было не финалом. Не действием. Только первым постукиванием пальцем по стеклу: мы здесь, мы помним, мы скоро. Она посмотрела на Соню. Дочь спала. Дышала ровно. Плед снова почти сполз. За её спиной светился дом Мендосы, пахло хлебом и вином, где-то за террасой тихо переговаривались работники. Нормальный вечер пытался продолжиться, но уже не мог. Диего подошёл к стеклянной двери, взял плед с края кресла и аккуратно накрыл Соню, не разбудив. Наталья смотрела на это и чувствовала, как внутри одновременно поднимаются благодарность, страх и стыд. Он делал именно то, чего она хотела: защищал ребёнка. И именно поэтому становился опаснее. Когда он вернулся, его голос был тише. — Сегодня вы спите здесь. В доме. — Нет. — Не в моей комнате, Наталья. Не в моей жизни. В гостевой комнате рядом с Лусией. Дверь запирается. Охрана у входа. Утром юрист. — Вы не оставляете выбора. — Оставляю. Вы можете сказать нет. Но тогда я хочу услышать план, в котором ваша дочь не окажется ночью на дороге или завтра на рынке без защиты. Завтра. Рынок. Она и правда собиралась выйти завтра. Нужны были лекарства для Сони, новая симка, несколько вещей, которые нельзя было просить у Лусии бесконечно. Ещё вчера это казалось обычным бытовым делом. Теперь даже рынок стал возможным местом, где Дмитрий мог достать до неё через чужое плечо. — Я не могу жить под вашим надзором, — сказала она уже тише. — Я не предлагаю жить. Я предлагаю пережить ближайшие сутки без очередной ошибки. Она закрыла глаза на секунду. Слишком разумно. Слишком невыносимо. — Мне нужно забрать Соню в комнату. — Лусия поможет. — Я сама. — Хорошо. Он отступил. Снова. Каждый раз. И каждый раз это ломало привычную картину чуть сильнее. Наталья вошла к Соне, осторожно подняла дочь. Соня была тёплая, мягкая после сна, тяжёлая в руках. Заяц упал на пол, Диего поднял его и протянул Наталье, не касаясь пальцев. Маленькая вещь. Ненужная. От которой хотелось почти плакать. Наталья взяла зайца и прижала его к Сониной груди. — Утром, — сказал Диего у двери, — вы покажете юристу сообщение. — Только сообщение. — Начнём с него. Ей не понравилось это “начнём”. Но спорить сил уже не было. Она пошла по коридору с Соней на руках, чувствуя за спиной шаги Диего. Он не приближался, не забирал ребёнка, не говорил больше ни слова. Просто шёл рядом с той частью её жизни, которая снова стала слишком тяжёлой для одной женщины. У гостевой комнаты Лусия уже ждала с ключом и лицом, на котором было написано всё, что она мудро не произносила. — Кровать готова, — сказала она. — И если кто-то будет спорить, я ударю полотенцем. Всех. Без разбора. Соня сонно пробормотала что-то в плечо Натальи. Диего остановился у двери. — Завтра никто не выходит с территории один. Наталья повернулась. — Это приказ? — Это минимум здравого смысла. — Вы становитесь всё менее тонким. — Угроза становится всё менее теоретической. Он сказал это ровно. Без злости. И от этого спор умер, не начавшись. Наталья зашла в комнату, уложила Соню на кровать и только тогда позволила себе вдохнуть. Новая комната была чистой, прохладной, с плотными шторами и окном во внутренний двор. Лусия поставила на тумбу воду, положила рядом лишнее одеяло и ушла, не задавая вопросов. Диего остался в коридоре. Видно было только его тень под дверью, пока он говорил кому-то по телефону — коротко, по-испански, про охрану, ворота, камеры. Камеры. Юрист. Охрана. Новые стены. Наталья села на край кровати рядом с Соней и посмотрела на телефон. Фото Дмитрия больше не светилось на экране, но она видела его даже в темноте. “Скоро домой. Готовь дочь.” Утром юрист начнёт спрашивать. А Наталья всё ещё не знала, какая правда убьёт их быстрее. Та, которую она скрывает. Или та, которая уже идёт за ней из России. Утром Наталья всё равно вышла с территории. Не сбежала. Не через калитку, не ночью, не с сумкой и ребёнком в кофте поверх пижамы. Вышла почти официально: через ворота, днём, с телефоном в кармане, с Соней за руку и списком в заметках. Это должно было выглядеть как нормальная бытовая поездка в городок. Лекарство для Сониного кашля, новая зубная щётка, тетрадь, несколько футболок, продукты, копии документов. Всё то, из чего обычно складывается жизнь, когда человек не пытается всё время спасаться. Но нормальным не было ничего. Диего хотел отправить с ними водителя. Не охранника — водителя, как он это назвал, будто смена слова могла изменить ощущение конвоя. Наталья отказалась сразу. Слишком резко. Мария, стоявшая рядом с папкой, посмотрела на неё с тем сухим терпением, с каким смотрят на людей, которые очень хотят усложнить себе жизнь, но пока имеют на это право. — Я знаю испанский, — сказала Наталья. — Я справлюсь. Диего стоял у входа в служебный корпус, в белой рубашке с закатанными рукавами, и смотрел на неё так, будто уже слышал не только отказ, но и все страхи под ним. — Вопрос не в языке. — А в том, что вы мне не доверяете? — В том, что вчера вам прислали фото мужчины, который угрожает вашей дочери. Соня в этот момент была у кухни с Лусией и не слышала. Хорошо. Хотя “хорошо” в их жизни давно стало словом с дырками. — Мне нужно купить вещи, — сказала Наталья. — Не устроить побег. — Обычно вы не предупреждаете, когда устраиваете побег. Мария кашлянула в папку. Не потому что ей стало смешно. Скорее чтобы спрятать реакцию. Наталья подняла глаза на Диего. — Вы обещали спрашивать, а не приказывать. — Спрашиваю. Куда вы едете? — В городок. На рынок и в аптеку. — Когда вернётесь? — Через два часа. — Телефон включён. Геолокация включена. — Нет. — Наталья. — Я не ребёнок, которому ставят маячок. — Нет. Вы мать ребёнка, которого вчера упомянули в угрозе. Фраза попала точно, и он это знал. Не наслаждался. Просто поставил перед ней факт, от которого невозможно было красиво отвернуться. Наталья почувствовала, как злость уходит, оставляя после себя усталость. Всё вокруг опять становилось выбором между свободой и безопасностью, и оба варианта пахли плохо. — Я отправлю Марии адреса, где буду, — сказала она. — И напишу, когда выйду обратно. Этого достаточно. Диего молчал несколько секунд. — Нет. Но на сегодня приму. Это прозвучало почти как уступка. Почти как предупреждение. Соня обрадовалась рынку. Не бурно, не прыжками — она всё ещё чувствовала странность утра, взрослых голосов и то, как мать слишком крепко держит телефон. Но когда они вышли за ворота, когда дорога спустилась к городку, когда воздух стал пахнуть кофе, горячим хлебом и пылью, в лице дочери появилось осторожное любопытство. Она смотрела по сторонам, на белые домики, горшки с цветами, стариков у кафе, витрины с фруктами, и всё время держалась за руку Натальи. — Мы быстро? — спросила она. — Да. — А потом к Томасу? — Если успеем. — Мам, сеньор Диего злится, что мы пошли? Наталья поправила ремешок маленькой сумки на плече. — Он беспокоится. — Это когда взрослые злятся красиво? Вопрос был таким детским и таким точным, что Наталья почти остановилась посреди улицы. — Иногда, — сказала она. Соня подумала. — Он не кричит. — Нет. — Значит, не очень злится. Вот она, детская мера безопасности. Не кричит — значит, ещё можно жить. Наталья сжала маленькую ладонь чуть крепче и тут же ослабила хватку, чтобы не напугать. Рынок был маленький, шумный и солнечный. Под навесами лежали апельсины, персики, зелень, рыба на льду, связки чеснока, тёмный хлеб, сыры, оливки в больших пластиковых контейнерах. Люди говорили быстро, спорили о цене, смеялись, махали руками. Наталья двигалась среди них уверенно. Испанский здесь был проще, живее, с местными сокращениями, но она понимала. Спрашивала, выбирала, отказывалась, пересчитывала сдачу, уточняла дорогу до аптеки и магазина с детскими вещами. В такие минуты ей почти удавалось вспомнить, что она не беспомощна. Она не просто женщина, которую ищут люди Дмитрия. Она умеет говорить, читать, считать, договариваться. Умеет держать ребёнка за руку и покупать лекарства в чужой стране. Умеет быть живой без мужского разрешения. Соня выбрала тетрадь с жёлтой обложкой и маленький набор карандашей. Наталья сначала хотела сказать, что старые ещё есть, но увидела, как дочь смотрит на коробку, и купила. Внутри сразу кольнуло: деньги тают. Но потом Соня прижала карандаши к груди так осторожно, будто это подарок из нормальной жизни, и Наталья заставила себя не считать хотя бы десять секунд. — Можно яблоко? — спросила Соня у фруктовой лавки. — Можно. Она купила два. Продавец улыбнулся, сказал, что девочка красивая, и дал маленькую сливу сверху, “для удачи”. Соня покраснела, сказала “gracias” почти без ошибки, и на одну короткую минуту Наталья расслабилась. Ровно на одну. Потом услышала русскую речь. Сначала решила, что показалось. На рынке было много туристов, языки смешивались: испанский, английский, немецкий, французский. Русский мог быть просто русским. Путешественники, пара из отеля, кто-то из чата, случайные люди, которым нет дела до неё. Наталья уже почти убедила себя в этом, когда за спиной прозвучало: — Наташ. Не громко. Не угрожающе. Просто имя. Она остановилась так резко, что Соня ударилась плечом о её бок. — Мам? Наталья медленно повернула голову. Мужчина стоял у лавки с оливками, в светлой рубашке, тёмных очках, с пластиковым пакетом в руке. Обычный мужчина. Не бандит из кино, не страшная фигура в кожаной куртке, не человек, которого испанская полиция заметила бы за квартал. Просто русский турист средних лет, немного усталый от жары, с короткими волосами и спокойным лицом. Именно это и было самым страшным. Она знала его. Игорь Чернов. Один из людей Дмитрия. Не самый громкий, не самый близкий, но из тех, кто бывал у них на кухне, пил чай из её чашек, оставлял мокрые круги на столе и говорил мало. Дмитрий называл его Черным, хотя в этом прозвище не было никакого театра. Просто фамилия, сокращённая до удобного куска. Игорь снял очки. — Долго же ты ехала. Наталья крепче взяла Соню за руку. — Идём, — сказала она дочери. Она сделала шаг в сторону выхода с рынка, но там уже стоял второй. Моложе. Павел, кажется. Когда-то он приходил с Игорем, сидел ближе к двери и всё время крутил в руках зажигалку. Сейчас зажигалки не было. Были светлые брюки, дорогие кроссовки и лицо человека, который просто вышел за кофе. Он не перекрыл дорогу грубо. Просто оказался там, где нужно. Соня подняла глаза на мать и побледнела. Дети чувствуют настоящую опасность не по словам. По тому, как у матери меняется рука. — Не трогайте нас, — сказала Наталья. Игорь почти улыбнулся. — А кто трогает? Рынок. Солнце. Фрукты. Мы просто поздоровались. — Уйди с дороги. Павел поднял брови. — Наташ, ну зачем сразу так? Мы же свои. Свои. От этого слова захотелось вымыть кожу. — У меня нет с вами ничего общего. Игорь посмотрел на Соню. Не долго. Но достаточно, чтобы Наталья шагнула перед дочерью, закрывая её корпусом. — Выросла, — сказал он спокойно. — Дима обрадуется. Соня прижалась к Наталье так резко, что пакет с яблоками шуршнул и ударился о ногу. Наталья почувствовала, как внутри всё становится пустым. Они знали дочь в лицо. Не просто нашли её. Не просто передали сообщение. Они смотрели на Соню среди испанского солнца, фруктов, лавок и людей, которые ничего не понимали, и говорили о Дмитрии так, будто он имел право радоваться. — Не произноси его имя при ней, — сказала Наталья. Голос получился тихим. Игорь услышал в нём больше, чем прохожие. — Всё ещё командуешь, — сказал он. — А раньше молчаливая была. — Раньше я думала, что вы люди. Павел тихо хмыкнул. — Сильно сказала. Игорь не улыбался. Это было хуже. Он смотрел на неё почти устало, как человек, которому поручили неприятное, но понятное дело. — Дима скоро выйдет, Наташ. Он хочет знать, как поживают его деньги. Пауза. Его взгляд снова опустился к Соне. — И его дочь. Наталья перестала слышать рынок. На секунду исчезли испанские голоса, стук ящиков, смех у кофейной стойки, продавец, звавший кого-то за рыбой. Остались только эти два мужчины из старой кухни Дмитрия и Соня, которая молчала рядом так тихо, будто снова оказалась в квартире, где взрослые говорили о долгах. — Она не его, — сказала Наталья. Игорь посмотрел на неё внимательно. — Кровь не спрашивает, где ей жить. — Она ребёнок. Не долг. На этот раз даже Павел перестал улыбаться. Игорь чуть наклонил голову. — Для тебя — ребёнок. Для него — всё, что ты у него забрала. Соня дрогнула. Наталья почувствовала это через ладонь. И поняла: Испания закончилась. Не страна. Не виноградники. Не солнце. Иллюзия расстояния. Прошлое спокойно купило билет, нашло рынок, выучило дорогу и сказало её имя среди чужого света. Игорь сказал это почти без нажима. Для тебя — ребёнок. Для него — всё, что ты у него забрала. И именно поэтому фраза вошла глубже, чем если бы он крикнул. В ней не было угрозы, которую можно показать прохожим, не было руки на плече, не было ножа, не было сцены. Просто двое русских мужчин стояли на испанском рынке среди фруктов, кофе и солнечной пыли, а один из них спокойно объяснял Наталье, что её дочь в чужих глазах давно стала не девочкой, а счётом. Соня молчала. Наталья чувствовала её пальцы — холодные, влажные, слишком крепко вцепившиеся в ладонь. Ребёнок не понимал всего. Не мог понимать. Но имя “Дима”, слово “дочь”, мамина рука, два мужчины, которые будто выросли из старой кухни, — этого хватало. Соня уже знала, когда взрослые говорят так, что потом надо собираться. Наталья поставила пакет с яблоками на землю. Не потому что решила остаться надолго. Просто руке нужно было освободиться. Если кто-то дёрнется к Соне, она должна успеть. Игорь заметил. — Не надо так смотреть, Наташ. Мы не за этим. — Тогда зачем? — Передать привет. — Передал. Уходи. Павел тихо усмехнулся у неё за спиной. Не зло. Почти лениво. — Испания тебе дерзости добавила. Наталья повернула голову так, чтобы видеть обоих краем взгляда. Плохое положение. Справа лавка, слева люди, впереди Игорь, сзади Павел, рядом Соня. Кричать? Можно. Но что она скажет? Эти мужчины мне угрожают? Они стоят и разговаривают. Полиция? Пока полиция поймёт, пока спросит документы, пока Соня испугается окончательно, эти двое уже станут обычными туристами с пакетами оливок и кофе. Они выбрали место хорошо. Слишком людное для грубой силы. Слишком шумное для правды. — Если вы подойдёте к нам ещё раз, я пойду в полицию, — сказала Наталья. Игорь посмотрел на неё почти с сожалением. — Ты уже ходила к правильным людям. Помогло? У неё внутри всё стало ледяным. Павел перестал крутить в руках пластиковый стакан. На секунду рынок стал дальше. — Свидетельницей быть понравилось? — спросил Игорь. Соня подняла голову. — Мам?.. Наталья резко сжала её руку. — Молчи, малыш. Слово вылетело раньше, чем она успела подумать. Молчи. То самое слово, от которого её саму годами выворачивало. Она услышала его своим голосом и на секунду ненавидела себя так сильно, что почти пропустила, как Игорь наклонил голову, будто отметил попадание. — Умная девочка, — сказал он, глядя на Соню. — Вся в мать. Знает, когда молчать. Наталья шагнула к нему. Совсем немного. Но достаточно, чтобы Павел за её спиной перестал улыбаться. — Ещё раз посмотри на неё так, и я начну кричать. Мне плевать, что вы скажете полиции. Мне плевать, как это будет выглядеть. Я начну кричать, что вы хотите забрать ребёнка, и весь рынок повернётся. Понял? Игорь не отступил. Но улыбка с его лица ушла окончательно. — Вот теперь узнаю. — Ты меня никогда не знал. — Дима знал. — Дима знал только то, что ему было удобно ломать. Павел тихо сказал: — Осторожнее. Наталья не повернулась. — Нет. Это вы осторожнее. Это не его кухня. Не его подъезд. Не его город. Игорь несколько секунд смотрел на неё молча. Потом медленно надел очки обратно, и от этого его лицо стало ещё обычнее. Русский мужчина на рынке. Солнце, оливки, белая рубашка. Никто вокруг даже не повернулся. — Ты правда думаешь, что страна что-то меняет? Наталья не ответила. Потому что уже знала: нет. Игорь сделал шаг в сторону, будто давая проход, но разговор ещё не отпустил. — Дима выйдет — спросит. — Пусть у суда спрашивает. — Суд далеко. А дочь рядом. Наталья почувствовала, как Соня вцепилась в неё обеими руками. Вот теперь по-настоящему захотелось ударить. Не словами. Физически. До крови. До того, чтобы этот спокойный мужчина перестал произносить “дочь” так, будто речь о вещи, которую можно вернуть владельцу. — Не произноси её, — сказала Наталья. — Почему? Она же его кровь. — Она ребёнок. Не долг. Игорь смотрел на неё без улыбки. — Для тебя — ребёнок, — повторил он. — Для него — всё, что ты у него забрала. Деньги. Фамилию. Свободу. Дочь. У тебя хороший список, Наташ. Наталья почувствовала, как кровь отливает от лица. Деньги. Он сказал это не как предположение. Не как догадку. Как пункт. Игорь заметил её реакцию. Конечно, заметил. У людей Дмитрия было много талантов, и главный — видеть, куда попали. — Кстати, — сказал он почти буднично. — Ты случайно ничего лишнего не прихватила? Павел посмотрел на неё уже внимательнее. Наталья заставила себя нахмуриться. — О чём ты? Игорь тихо выдохнул через нос. — Не надо. Ты плохо врёшь, когда боишься за ребёнка. Слова Диего. Почти те же. Только у Диего они звучали как попытка понять, где больно. У Игоря — как палец, надавивший на синяк. — Я ничего у вас не брала. — У нас? — Игорь чуть улыбнулся. — Значит, всё-таки понимаешь, кому принадлежало. Ошибка. Маленькая, мерзкая ошибка в слове. Наталья сжала зубы, но было поздно. Игорь уже забрал себе эту реакцию, положил куда-то внутрь, как доказательство. — Вещи лучше вернуть, — сказал он. — Пока Дима добрый. Наталья рассмеялась. Коротко. Плохо. Почти без звука. — Дмитрий добрый? — После тюрьмы люди меняются. — Да. Некоторые начинают хуже притворяться. Павел сделал шаг ближе. Не угрожающе. Но достаточно, чтобы Соня спряталась за Наталью полностью. — Не забывайся. И тут Наталья поняла, что страшнее всего не Игорь и не Павел. Страшнее всего то, что старая жизнь пытается вернуть ей старое тело: застыть, молчать, смотреть вниз, ждать, пока мужчины закончат. И впервые за долгое время она почувствовала не только страх. Злость. Не красивую, не героическую. Материнскую, грязную, горячую. — Ещё шаг, — сказала она Павлу, не повышая голоса, — и я действительно закричу. Павел посмотрел на Игоря. Тот чуть повернул голову. Стоп. Павел остановился. Вот так просто. Не потому что испугался её. Нет. Потому что им пока не нужна была сцена. Они пришли не за этим. Они пришли сказать: мы рядом. Мы знаем дочь. Мы знаем деньги. Мы знаем, что ты была свидетельницей. И, возможно, знаем про то, что ты до сих пор не понимаешь до конца. Флешка. Мысль ударила внезапно. Ты случайно ничего лишнего не прихватила? Не только деньги. Наталья вспомнила маленький чёрный пластик, завёрнутый в ткань. Документы. Симки. Телефон. То, что Дмитрий не держал бы рядом с наличными случайно. Ей стало холодно даже под испанским солнцем. Игорь наклонился, поднял пакет с яблоками, который она поставила на землю, и протянул ей. Не касаясь. — Уронишь ещё. Нервничаешь. Наталья не взяла. — Оставь. Он поставил пакет обратно. — Как хочешь. Потом посмотрел на Соню. В этот раз коротко, но достаточно. — Передай папе привет, если мама разрешит. — Она не будет ему ничего передавать, — сказала Наталья. — Тогда ты передай испанцу, — Игорь снова посмотрел на неё, и за тёмными очками уже не было видно глаз. — Чтобы не привыкал к чужому. Слова ударили не сразу. Сначала Наталья просто услышала: испанцу. Потом поняла, что они знают и про Диего. Не обязательно имя, не обязательно всю винодельню, но достаточно. Они видели, что рядом есть мужчина. Видели или узнали. И уже нашли, куда вбить клин. Не привыкал к чужому. К Соне. К ней. К чужой беде. Игорь повернулся первым. Павел задержался на секунду, будто хотел добавить что-то от себя, но передумал. Они ушли спокойно. Не побежали, не оглядывались, не растворились театрально в толпе. Просто двое мужчин пошли по рынку, мимо фруктов, рыбы, кофе, испанских стариков и туристов с пакетами. Обычные. Почти невидимые. И от этого страшнее. Наталья стояла ещё несколько секунд. Потом наклонилась к Соне. — Смотри на меня. Дочь подняла глаза. Бледная. Тихая. Слишком тихая. — Мы сейчас спокойно идём к выходу, — сказала Наталья. — Не бежим. Не плачем. Просто идём. Поняла? Соня кивнула. — Это были папины?.. — Не сейчас. — Мам… — Не сейчас, Соня. Она взяла пакет с яблоками, хотя хотелось оставить его там, на земле, вместе со всем этим разговором. Потом пошла к выходу с рынка, чувствуя на себе взгляды, которых, возможно, не было. Каждый русский голос теперь резал по коже. Каждая машина у обочины казалась знакомой. Каждый мужчина в светлой рубашке мог оказаться Павлом, Игорем или следующим. На винодельню они вернулись быстрее, чем планировали. Такси довезло их до ворот. Наталья всю дорогу держала Соню за руку, а та не сказала ни слова. Даже карандаши в жёлтой коробке лежали у неё на коленях нетронутые. У ворот охранник узнал их, открыл быстро, но что-то в лице Натальи, видимо, было таким, что он сразу взял рацию. Наталья поняла: до служебного корпуса она не успеет придумать ложь. Диего вышел им навстречу ещё до того, как она пересекла двор. Он стоял у входа в служебный корпус, в белой рубашке с закатанными рукавами, и смотрел не на пакеты в её руке. Не на бледное лицо. Не на то, как крепко Соня держалась за её пальцы. Он смотрел так, будто уже знал: что-то случилось. — Кто подходил к вам? — спросил он. Наталья открыла рот. Ложь была готова. Простая. Почти привычная. Никто. Всё нормально. Мы просто устали. Но Соня вдруг прижалась к её боку и сказала тихо, по-русски: — Мам, тот дядя сказал, что папа скоро приедет. Винодельня будто замерла. Диего не понял всех слов. Но понял достаточно. Его взгляд медленно вернулся к Наталье. И в этот раз она уже не смогла сделать вид, что прошлое просто пишет сообщения.