Глава 9

      Орк, преградивший нам путь, когда мы уже собирались покинуть гостеприимные стены таверны «Кость и Клинок», выглядел именно так, как и должен выглядеть орк, если верить дешёвым фэнтези-романам, которые я когда-то пролистывал от скуки в парижских метро. Высокий, под два с половиной метра, с плечами, способными выдержать тяжесть небесного свода, если бы кому-то вздумалось возложить на него эту сомнительную обязанность. Его стальные доспехи с грубой, почти варварской гравировкой, покрывающей наплечники и нагрудник, казалось, видели столько битв, что любая другая броня давно рассыпалась бы в прах от одной только усталости, но эта держалась, потому что сделана была с особенной, северной основательностью, которая не предполагает изящества, но гарантирует выживание. Два топора покоились за спиной, перекрещённые, как буква «X» в уравнении, где неизвестным всегда оказывалась чья-то смерть.       [Беррет, орк, Уровень 35]       Тридцать пятый уровень — цифра, которая ещё пару месяцев назад заставила бы меня искать ближайшую щель, чтобы провалиться сквозь землю и молиться всем богам, которых я отрицал, чтобы меня не заметили. Но сейчас, глядя на этого внушительного, как скала, воина, я поймал себя на том, что испытываю не страх и даже не уважение, а лишь лёгкую, почти меланхоличную грусть, с какой взрослый смотрит на ребёнка, размахивающего игрушечным мечом и воображающего себя великим героем. И нет, я не стал настолько силён, чтобы пренебрегать тридцать пятым уровнем. Просто Мария, стоящая где-то за моей спиной, превратила моё восприятие опасности в нечто, совершенно не поддающееся здравому смыслу.       — Чем обязан, Беррет? — спросил я, делая голос ровнее и убирая из него странную печаль, что поселилась где-то в районе диафрагмы.       Орк посмотрел на меня сверху вниз — ему для этого даже не пришлось наклонять голову, ибо его подбородок находился на уровне моей макушки — и заговорил на манер баса:       — Хозяйка Гнезда Древнего желает поговорить с тобой, Претендент. Следуй за мной.       Способность удивляться, кажется, окончательно атрофировалась во мне за последние месяцы, подобно аппендиксу — ненужному органу, который только и делает, что иногда напоминает о своём существовании тупой болью в боку. Конечно, хозяйка Гнезда желает говорить со мной. Как же иначе? Я — Претендент Зефиры Харлоу, Баронессы Бурь, чьё имя, произнесённое шёпотом в Нексаре, заставляло даже самых отъявленных головорезов креститься пальцами, которыми они обычно сжимали рукояти кинжалов. Появление в городе человека, имеющего хотя бы косвенное отношение к подобной фигуре, должно было привлечь внимание местной власти. Это было также неизбежно, как мёд привлекает мух, а труп — червей, если воспользоваться более мрачной, но оттого не менее точной метафорой.       Я кивнул, жестом приказывая Жанне и Марии оставаться на месте — или следовать за мной, если они сами того пожелают, — и шагнул вслед за орком, который уже развернулся и зашагал прочь от таверны, даже не удосужившись проверить, иду ли я за ним.       Уверенность существ, привыкших к тому, что их приказы исполняются беспрекословно, всегда вызывала у меня смешанные чувства: с одной стороны, я восхищался такой безупречной верой в собственный авторитет, с другой — не мог избавиться от мысли, что именно эта уверенность и становится причиной гибели многих высокоуровневых игроков, забывающих, что в этом мире, как и в любом другом, всегда найдётся существо, которому плевать на твой уровень и твои регалии.       Мы двинулись через город. Беррет шёл впереди, прокладывая путь сквозь толпу. Он был подобен ледоколу, который прокладывает путь сквозь замёрзшее море, — люди расступались перед ним за несколько метров, не дожидаясь, пока им придётся посторониться под воздействием более прямых методов убеждения. Гнездо Древнего, каким я успел его узнать за последние дни, было городом, где внешность часто оказывалась обманчивой, но в случае с Берретом обмана не наблюдалось — он был именно тем, кем казался: силой, не требующей доказательств, потому что доказательства сами собой высекались из мостовой под тяжестью его шагов.       Главное здание, к которому он привёл нас, располагалось в самом сердце костяной чаши. Здесь рёбра мёртвого бога сходились в позвоночник, уходящий вверх, к цитадели, чьи шпили царапали небо с какой-то безнадёжной страстью. Так, пожалуй, смертный царапает стены собственной клетки. Архитектура здесь была иной, чем в остальных кварталах, — более строгой, монументальной, нацеленной на то, чтобы внушить посетителю именно то чувство, которое я сейчас испытывал: осознание собственной ничтожности перед лицом институции, пережившей не одно поколение тех, кто считал себя её хозяевами.       Внутри нас встретила тишина, совершенно непохожая на ту, что царила на улицах. Здесь, в этих стенах, сложенных из тёмного камня, в который были вкраплены осколки кости, создававшие причудливые, почти гипнотические узоры, даже звук собственных шагов казался святотатством, нарушением неписаного закона о том, что в подобных местах положено либо молиться, либо бояться. Я не делал ни того, ни другого, потому что молитва давно покинула мою душу, если вообще когда-либо в ней обитала, а страх… страх, как выяснилось, тоже имел свойство приедаться, когда сталкиваешься с ним каждый день на протяжении нескольких месяцев.       Лестница, на которую мы ступили, была высечена из цельной кости — или, по крайней мере, создавала такое впечатление. Ступени, удобные для ног существ самого разного роста, вели вверх. Каждый шаг отдавался в этих стенах глухим, почти музыкальным эхом, словно сама лестница пела, провожая нас к той, кто ждала наверху.       Беррет остановился перед дверью, ничем не отличавшейся от десятка других дверей на этом этаже, если не считать одной маленькой детали: ручка на ней была выкована в форме драконьей головы. В глазницах этого дракона мерцали два крошечных рубина, смотревших на мир с древней, усталой мудростью.       Орк жестом пригласил нас войти — широким, почти театральным движением, которое выглядело комично на фоне его варварской внешности, но я уже давно перестал удивляться подобным несоответствиям.       Я толкнул дверь.       Она открылась беззвучно, как и положено дверям в кабинеты тех, кто не нуждается в дешёвых эффектах, чтобы произвести впечатление на посетителей. Комната, в которую я вошёл, была просторной, но не огромной — скорее уютной в той особенной, аскетичной манере, которая говорит о том, что хозяин этого места ценит функциональность выше декора, а результат выше процесса. В центре стоял массивный стол из тёмного дерева, заваленный картами, свитками и какими-то артефактами, назначение которых я даже не пытался угадать, потому что в этом мире моя образованность, столь ценимая в прошлой жизни, оказалась бесполезнее, чем знание древнегреческого языка на собеседовании в современном банке.       А за столом, поднявшись при моём появлении, стояла та, ради кого, собственно, весь этот сыр-бор и затевался.       Лоракса Скайридер, как услужливо подсказала Система, выведя над её головой аккуратную, почти незаметную табличку с информацией, которую я прочёл со смесью уважения и внутреннего холода.       [Лоракса Скайридер, Человек, Уровень 105]       Сто пять уровней — цифра, которая должна была бы раздавить меня своим весом, превратить в лепечущее существо, забывшее собственное имя. Но почему-то этого не происходило. Возможно, потому что я уже видел Марию, чья мощь не укладывалась в рамки уровней, или потому, что Илария, управляющая филиалом, своим визитом привила мне некоторый иммунитет к высоким цифрам. А возможно, потому, что Лоракса, при всей своей невероятной прокачке, выглядела совершенно обыденно — и в этой обыденности, как ни странно, таилась куда большая угроза, чем в любых спецэффектах.       Её огненно-рыжие волосы были собраны в практичный высокий хвост, какой носят люди, привыкшие к практичности. Волосы не должны лезть в глаза в самый неподходящий момент — например, когда от точности твоего движения зависит жизнь. На ней не было никаких украшений. Она не пыталась каким-либо образом подчеркнуть свою женственность или, наоборот, компенсировать её отсутствие гипертрофированной суровостью. Одежда, в которую она была облачена, говорила о ней многое. Передо мной был человек, который проводит больше времени в седле или на ногах, чем в кресле за столом переговоров: прочные, поношенные кожаные штаны, облегающие ноги, но не сковывающие движений; туника из плотной, выцветшей на солнце ткани, которая видела столько стирок, сколько я, наверное, не видел за всю свою прошлую жизнь; нагрудник из чешуи какого-то змееподобного существа — чешуйки, переливающиеся тусклым, неметаллическим блеском, явно были сняты с твари, убитой собственноручно, потому что оружейник высокого класса не стал бы пришивать трофеи чужой охоты на броню заказчика, если только заказчик сам не потребовал этого в качестве доказательства.       На поясе, помимо ножа в простых кожаных ножнах и нескольких сумок, о содержимом которых я предпочёл не гадать (в этом мире даже в безобидных на вид мешочках могло оказаться всё что угодно — от целебных трав до отрубленных пальцев), висел странный предмет, напоминающий свисток, но более сложной, почти музыкальной конструкции.       Её лицо было уставшим. Это была глубокая, въевшаяся в поры усталость, которая поселяется в людях, несущих ответственность за других. Под глазами залегли тени, которые никакая косметика не смогла бы скрыть, да и вряд ли она вообще когда-либо пользовалась чем-то подобным.       Но самым примечательным в ней были глаза.       Они смотрели, оценивая мою полезность, потенциал, способность вписаться в сложную, многоходовую партию, которую она вела на этой доске, где фигурами служили жизни, а ставкой было выживание. Она смотрела на меня так, как я в своей прошлой жизни смотрел на балансовые отчёты, пытаясь понять, где скрыта та самая ошибка, которая превращает прибыль в убыток, а успех — в фиаско.       Этот профессиональный, хозяйский взгляд напоминал мне взгляд Зефиры Харлоу. Здесь не было тени ложной почтительности, которую обычно демонстрируют сильные мира сего, когда хотят усыпить бдительность собеседника, и не было страха — зачем существу уровня сто пять бояться тридцатого уровня, пусть даже и с крыльями за спиной? Стоит признать, тут не было и благоговения — кому, как не ей, было знать, что уровни не всегда отражают истинную силу, но сто пять против тридцати — это не та разница, которую можно преодолеть хитростью или удачей.       — Лоракса Скайридер, — произнёс я без фальшивой вежливости в голосе. — По какому поводу вы хотели меня увидеть?       Лоракса Скайридер не стала тратить время на пустые светские любезности, и за это я был ей благодарен больше, чем она могла бы себе представить. В моей прошлой жизни, когда я ещё сидел в парижском офисе и сводил чужие дебеты с чужими кредитами, подобная прямота ценилась выше золота, потому что время, потраченное на расшаркивания и выяснения того, как прошёл полёт мухи сквозь комнату переговоров, было временем, украденным у сна, которого и так никогда не хватало. Здесь, в мире, где за каждым поворотом тебя могла поджидать смерть в одном из её бесчисленных обличий, прямота приобретала ещё большее значение, превращаясь из деловой этики в вопрос выживания.       — Мне стало известно, — произнесла она низким и чуть хрипловатым голосом, — о твоих уникальных навыках коммуникации, Рене Нуар.       При этих словах её взгляд скользнул куда-то за мою спину. Я, не оборачиваясь, понял, что она смотрит на Марию. В этом взгляде не было того любопытства, с которым обычно разглядывают диковинных зверей в зверинцах, и не было того холода, с которым сильные мира сего оценивают тех, кто стоит ниже их на несколько десятков ступеней иерархической лестницы. Лоракса смотрела на мышь так, как смотрит врач на пациента с редкой болезнью, описанной лишь в нескольких древних трактатах, — с профессиональным интересом, смешанным с пониманием того, что перед ней ключ к чему-то большему, что пока остаётся за гранью её понимания.       Мария, почувствовав этот взгляд, лишь слегка повела ухом — жест, который я научился расшифровывать как высшую степень безразличия, граничащую с презрением. Для неё Лоракса, при всех её ста пяти уровнях, была всего лишь ещё одним сильным существом в длинной череде сильных существ, которых она повидала за свои годы жизни. Ни больше, ни меньше.       — Твоя спутница, — продолжала Лоракса, возвращая взгляд ко мне. В уголках её губ заиграла лёгкая, едва заметная улыбка, которая могла означать что угодно — от искреннего восхищения до снисходительной насмешки, — является довольно редким экземпляром. Видеть Одинокого Вихря в компании кого-либо — уже событие, достойное внесения в летописи Гнезда. А видеть её следующей за кем-то, как ручная собачонка, — это, знаешь ли, заставляет даже старых, видавших виды воинов почёсывать затылки и перешёптываться в коридорах.       Я промолчал, потому что возражать было нечем, да и не хотелось. Мария действительно была редчайшим экземпляром, и тот факт, что она вообще удостоила меня своим обществом, до сих пор казался мне либо космической удачей, либо такой же космической насмешкой судьбы, которая сначала даёт тебе билет в первый класс, а потом выясняется, что поезд идёт в пропасть.       — Поэтому я была бы рада увидеть вас в деле, — закончила Лоракс голосом, в котором, поверх деловой интонации, прорезалось нечто, очень похожее на искренний интерес. — Не каждый день в Гнездо заявляется Претендент Баронессы Бурь в сопровождении существа, способного в одиночку перевернуть баланс сил в этой локации, если бы ему вдруг вздумалось этим заняться.       Я поднял бровь, ожидая пояснений, потому что фраза «увидеть в деле» могла означать всё что угодно — от приглашения на показательное выступление до смертельного контракта, подписывая который ты фактически ставишь подпись под собственным приговором. Лоракса, заметив моё замешательство, поднялась из-за стола. В этом плавном и одновременно стремительном, как бросок змеи, движении чувствовалась особая, кошачья грация, которая бывает только у существ, давно привыкших к тому, что их тело подчиняется каждому приказу с идеальной точностью.       — Гнездо Древнего, — начала она, обходя стол и направляясь к выходу из кабинета, — хранит множество секретов. Большинство из них похоронены так глубоко, что даже я, при всём моём положении, не рискнула бы к ним прикасаться без весомой причины. Но есть один секрет, который господин Барон Песков позволил раскрыть.       При этих словах она остановилась и обернулась. В её глубоких, усталых глазах, мелькнуло нечто, очень похожее на детское нетерпение — с таким нетерпением ребёнок срывает обёртку с подарка, ещё не зная, что внутри, но уже предвкушая чудо.       — Барон Песков? — переспросил я, чувствуя себя не очень хорошо, ибо Бароны были теми еще проблемными личностями, с которыми я бы не хотел иметь ничего общего. Вот только… меня не спрашивали, хочу ли. То, как Лоракса произнесла имя, буквально кричало о том, что любой уважающий себя житель Гнезда должен был бы рухнуть на колени при одном лишь упоминании этой фигуры.       — Один из тех, кто стоял у истоков Гнезда, — коротко пояснила Лоракса. В этом пояснении было столько всего недосказанного, что я даже не стал уточнять, насколько давно это было и сколько уровней успел набрать тот, кто помнит основание города, построенного в рёбрах мёртвого бога. — Он редко вмешивается в дела смертных, но когда вмешивается, последствия этого вмешательства ощущаются на десятилетия вперёд. И он сказал, что ты должен это увидеть.       Она вышла из кабинета, не дожидаясь моего ответа. Я, переглянувшись с Жанной и Марией, последовал за ней, потому что выбора у меня, как всегда, не было — или, по крайней мере, не было выбора, который не привёл бы меня к ещё более неприятным последствиям, чем слепое подчинение воле сто пятого уровня.