Пролог

      Декабрь в 1981 году выдался настолько холодным, что от суровых морозов затухали камины, ледяные ветры сбивали с курса почтовых сов, а в высоких сугробах застревали домовики и трансгрессирующие волшебники. Не спасал от морозов и растопленный Кикимером котел, отчего в двенадцатом доме на площади Гриммо было сыро и так холодно, что Вальбурга не расставалась с пуховыми платками и шалями.       Свежий выпуск «Ежедневного пророка» новостями не радовал: погода обещала морозы до конца года с долгожданным потеплением в январе, магглы вновь не могли поделить Ирландию и сетовали на временную остановку хода Биг Бена, а в Визенгамоте накануне состоялось последнее слушание по делу Фрэнка и Алисы Лонгботтомов, замученных до беспамятства в своем коттедже в Норидже. На последней статье Вальбурга задержалась особенно долго, пусть и знала заранее почти каждое написанное там слово.       Если отбросить все лишние подробности, зачем-то данные молодой эмоциональной журналисткой Ритой Скиттер, содержание публикации сводилось к тому, что трое Лестрейнджей, Барти Крауч-Младший и Реджина Хант приговаривались к пожизненному заключению в Азкабане за издевательства над Алисой и Фрэнком и пособничество Тому-кого-нельзя-называть. В завершение, мисс Скиттер желала всем мира, хорошей погоды и выражала надежду, что случившееся с Лонгботтомами было последним эхом закончившейся в октябре кровавой войны.       Дочитав, Вальбурга гневно бросила газету в камин и, лениво наблюдая за тем, как опаляется тонкая бумага, подумала о том, что ей было совершенно не жаль племянницу. Тем более после того, как она в лицо ей смеялась аресту Сириуса и позволяла пренебрежительные высказывания в адрес исчезнувшего Регулуса. Впрочем, Беллатрикс была единственной, кто хоть как-то навещал осиротевшую тетушку: Нарцисса, занятая долгожданным материнством, в лучшем случае присылала раз в месяц письма, а драгоценный брат с невесткой и вовсе не хотели иметь с миссис Блэк никаких отношений после того, как она выжгла Андромеду с семейного древа.       Тогда единственным, на что надеялась Вальбурга, была возможность спокойно дожить свои дни, проведя их в одиночестве с терзающими душу воспоминаниями и панихидой по близким. После потери мужа и сыновей, сопровождаемая новой волной людского презрения, она с горьким сожалением осознавала, что всегда воинственные руки опустились. Сил бороться с упавшими на плечи неприятностями не было, причин хвататься всеми руками за жизнь — тоже.       Однако это было всего пару дней назад, до тех самых пор, пока из отдела по опеке Министерства магии не пришло письмо, заставившее Вальбургу сначала недоверчиво усмехнуться, а после всерьёз забеспокоиться. «Так и так, миссис Блэк, — говорилось в нём, — мисс Реджина Хант, осужденная за пособничество Тому-Кого-Нельзя-Называть, уверяет, будто бы вы являетесь бабушкой ее трехлетней дочери. Просим явиться вас в скором времени, иначе девочка за неимением родственников будет отправлена в приют.»       Вальбурга изначально отнеслась к этой мысли с недоверием, стараясь на корню затушить вспыхнувший во вдоль и поперёк израненном сердце огонек надежды. Это было бы совершенно глупо: Регулус был слишком юн, чтобы иметь детей такого возраста, а Сириус… Как бы не уверяли в обратном газетные заголовки и сплетни, доносившиеся изо всех щелей магической Британии, он был слишком честолюбив и вольнодумен, чтобы связывать себя романтической связью с пожирательницей и уж тем более заводить с ней детей.       Как оказалось, Вальбурга плохо знала старшего сына. Проведя несколько хитрых процедур с зельями и кровью предполагаемых родственников, министерские служащие со стопроцентной уверенностью заявили, что мисс Хант говорила правду — в венах ее дочери Бетельгейзе действительно текла кровь Блэков. Затем последовало несколько дней, проведенных в оформлении опеки над внучкой и сменой ее фамилии, и вот маленькая трехлетняя девчушка сидела за столом на кухне дома на площади Гриммо, размахивала недостающими до пола ногами и, обняв двумя руками стакан, пила молоко, закусывая печеньем.       — А когда меня мама заберет? Я соскучилась, она меня никогда так надолго не оставляла, — произнесла Бетельгейзе, отставив в сторону молоко, и Вальбурга, всерьез задумалась.       Не говорить же трехлетнему ребенку, что ее мать убийца и террористка, отправленная в Азкабан до скончания дней, Бетельгейзе была еще слишком маленькой, чтобы такое понять. Поэтому Вальбурга поправила упавший с маленьких плечей теплый плед — в доме по-прежнему было холодно — и спокойно, точно сама веря в произносимую ложь, ответила:       — Мама сейчас очень занята, ей пришлось далеко уехать. Она вернется не скоро, а пока её нет, ты побудешь у меня. Договорились?       — Договорились, — опустив голову произнесла Бетельгейзе, но тут же серьезно спросила: — А как мне вас называть? Как тот дядя из министерства — миссис Блэк?       — Зови меня бабушкой, — отчего-то дрогнувшим голосом сказала Вальбурга, и Бетельгейзе, услышав ее слова, послушно кивнула.       В ней не было ничего блэковского, думала Вальбурга, оценивающе оглядывая девочку: русые волосы, курносый нос, карие глаза с нависшим веком. Разве что кудряшки, совсем как у многих женщин в их роду, выдавали кровь Блэков, да первое имя — Бетельгейзе — соответствовало семейной традиции, но что-то подсказывало, что было оно дано ей вовсе не Сириусом. Вальбурга даже сомневалась, что Сириус знал о дочери: Бетельгейзе хныкала, ночами просилась к матери и иногда вспоминала о том, как с ней игралась тетя Цисси, но ни разу не упомянула про отца, точно его никогда не существовало в ее жизни.       Радовало одно: покончив с тяжёлым периодом привыкания к новому дому и почти расправившись с тоской по матери, маленькая Бетельгейзе по собственной инициативе тянулась к новообретенной бабушке, знакомясь как с ней, так и с домом. Она была шустрой и любопытной, как и все дети; с восхищением, смешанным с безграничным счастьем, она беседовала с портретами предков и с неподдельным интересом разглядывала пока ещё непонятные ей имена на гобелене, расспрашивая о каждом запечатлённом там Блэке       Вальбурге заново пришлось учиться быть матерью. Успокаивать истерики по пустякам, плести по утрам косички, а ночью перед сном читать сказки Барда Бидля и спасать бедного домовика, ставшего жертвой очередной детской шалости. Уж в чем-чем, а в баловстве Бетельгейзе обещала обойти даже никогда не отличавшегося спокойствием Сириуса — шебутная, неусидчивая и непосредственная, маленькая Бетти напоминала стрекозу, однажды впорхнувшую в холодный дом на площади Гриммо и принесшую с собой долгожданную весну.       Не раз Вальбурга, прибегая на звуки чего-то разбившегося, заставала внучку за отчитыванием домового эльфа. И делала Бетельгейзе это настолько правдоподобно, что невольно хотелось ей поверить. Конечно, ровно до того момента, пока взгляд не натыкался на полные недоумения и слез честные глаза Кикимера — уж слишком хорошо Вальбурга знала этого эльфа, чтобы поверить в то, что он по собственной воле решил разбить тарелки из серванта тетушки Кассиопеи.       — Бетельгейзе, — однажды сказала ей Вальбурга, в третий раз за день переплетая внучке французскую косу и подумывая о том, чтобы угостить Кикимера успокоительным, — ты знала, что маленьким девочкам нельзя лгать и перекладывать свою вину на других?       Поморщившись — бабушка всегда плела очень туго, — Бетельгейзе ненадолго задумалась и с некоторой надеждой уточнила:       — А большим можно?       Вальбурга, не сдержавшись, закатила глаза и строго заметила:       — Большим тоже нельзя. Запомни, Бетельгейзе, быть Блэком — всё равно что быть королевской крови. А короли лгать не должны.       Бетельгейзе пообещала серьёзно подумать, а уже через неделю, вымазав красками ковёр в гостиной, громко и гордо вскричала о том, что в шалости виновата сама и Кикимер был совершенно ни при чём. Вальбурге тогда показалось, будто у бедного эльфа задергался правый глаз.       К восьми годам Бетельгейзе с новой силой загорелась желанием узнать как можно больше о родителях. Вальбурга и вовсе однажды нашла её в прежде замкнутой комнате Сириуса, внимательно рассматривающей всё, до чего только могла дотянуться.       Неодобрительно взглянув на замерших на маггловских плакатах девушек в купальниках, Вальбурга замерла в пороге, внимательно наблюдая за внучкой. Бетельгейзе или, как она не раз просила называть себя, Бетти, с ногами взобравшись на застеленную красным покрывалом кровать, сидела перед раскрытым фотоальбомом и внимательно водила пальцем по снимкам.       — Это папа? — спросила она, показывая фотографию темноволосого юноши в маггловском одеянии. Едва дождавшись ответного кивка, она заметила: — Он красивый. Ты на него похожа.       Вальбурга усмехнулась. Конечно, похожа. Упрямство, прямолинейность, твердолобость и темпераментность Сириусу передались по наследству именно от неё. А вот на Ориона, скрытного, хитрого, умеющего заговорить зубы и уверить в собственной невинности, был больше похож Регулус.       Бетти, отложив в сторону фотографию отца, продолжила просматривать страницы, пытаясь отыскать знакомое лицо. Безуспешно пролистав один альбом, она взяла другой, затем, так и не найдя искомого, заглянула в коробку, придирчиво перебирая лежавшие там выпавшие снимки и, опустив голову, жалостливо сжала нижнюю губу и спросила:       — А почему здесь нет маминых фотографий? Они должны быть, мама с папой же любили друг друга, правда ведь?       Пользуясь тем, что Бетти на неё не смотрит, Вальбурга подавила тяжёлый вздох и как можно более равнодушно произнесла:       — Должно быть, они остались в доме твоих родителей.       Она рассказала внучке о родителях, когда Бетти исполнилось десять. Боясь ранить ее жестокой правдой Вальбурга всячески оттягивала этом момент, но смысла ждать подходящего момента ещё несколько лет уже не было — через год Бетти должна была поступить в Хогвартс, а за порогом дома достаточно недоброжелателей, не хуже Вальбурги знающих о том, кем были и где сейчас находились Сириус Блэк и Реджина Хант.       Некоторое время после этого Бетти ходила непривычно тихой, то и дело вытирая мокрые щеки всем, что только могло попасть под руки. Вечером четвёртого дня, сидя перед зеркалом и выбирая из тугого пучка шпильки, Вальбурга в который раз подумала о том, что поторопилась с признанием — казалось, будто маленькое доброе сердце внучки было к нему еще не готово.       Точно подслушав ее мысли, тяжелая дверь, петли которой давно нужно было смазать, отворилась, и в комнату заглянула Бетти. Поникшая, с мокрыми от недавней ванны волосами она смущенно опустила заплаканные глаза, чуть слышно протянула:       — Бабушка… — и замолчала.       — Бетельгейзе, — строго одернула её Вальбурга, хотя серые глаза выдавали поселившееся в ней искреннее беспокойство, — прежде, чем что-то сказать или спросить, стоит как следует обдумать свою речь, а не мычать и молчать через каждое слово.       Бетти чуть слышно всхлипнула, делая шаг назад, и Вальбурга, не выдержав, шумно выдохнула и, едва внучка собралась выйти, поманила, раскрывая руки:       — Иди сюда, стрекоза.       Бетти в то же мгновение послушно бросилась к ней.       Тем вечером они долго сидели в гостиной, пили чай, говорили о детских шалостях Сириуса и Регулуса и обсуждали всякие пустяки и разошлись только когда Бетти чуть не заснула, рассказывая об успехах в изучении французского. На следующий день она была такая же, как и прежде, но Вальбурга заметила: в карих глаз внучки точно потухла одна из шаловливых безмятежных искорок.       А уже летом следующего года счастливая до невозможности Бетти с утра пораньше без всяких церемоний ворвалась в комнату бабушки, радостно объявляя, что ей пришло письмо из Хогвартса. И Вальбурга, глядя на живую и весёлую внучку, только и думала о том, как бы Хогвартс не потушил остальные искорки в ее взгляде.