Часть 1

      Пустая квартира встречает темной и привычной тишиной.       Леон закрывает дверь, небрежно бросает ключи на комод. С минуту просто стоит, прислонившись затылком к двери, и прислушивается к себе. Внутри всё то же: опустошение, усталость и отчаянное желание покоя. Чем яростнее он его ищет, тем сильнее становится буря вокруг. Леон усмехается. Наверное, он и правда проклят. Что поделать. Даже проклятые хотят жить.       А ещё чертовски хотят виски.       Он не зажигает свет, проходя на кухню. Идеальная чистота, разве что пыли чуть больше, чем надо. Когда он вообще здесь готовил?.. И продуктов-то нет. Зато алкоголь в верхнем шкафчике рядом с большим окном не заканчивается никогда. Света из него хватает, чтобы открыть дверцу и найти взглядом начатую бутылку. Дурная привычка, и Шерри хмурится всякий раз, стоит ей заметить это. Впрочем, Леон не видит нужды это скрывать, а Шерри бывает здесь слишком редко, чтобы её осуждение что-то значило.       Он всё понимает. Проблема в том, что ему плевать. Теперь — плевать.       Стакан привычно ложится в руку. Виски Леон наливает практически не глядя, на два пальца. Мало, чтобы напиться, но достаточно для того, чтобы спокойно заснуть. Шерри говорит, что найдет ему психотерапевта, и таблетки станут куда лучшим выбором. Леон неизменно отказывается, и они оба понимают, почему. Ни один врач не поймет, как это — убивать тех, кого знал просто потому, что они перестали быть людьми. Никогда не поймёт всей глубины тьмы тот, кто не видел собственными глазами, как человек, спасавший других, становится чудовищем. Не узнает, что чувствуешь, когда знаешь, что и сам медленно в него превращаешься, и ни одно лекарство в мире не способно помочь. Это нельзя рассказать, этим нельзя поделиться. И Шерри, и Леон знают — это надо прожить. Упасть на самое дно.       Раккун-сити никогда не отпустит их из своей мрачной бездны.       Выдохнув, Леон прикрывает глаза и делает глоток. Привычный жар обжигает глотку и прокатывается вниз к желудку. Ритуал, превращенный в извращённую привычку. Может, лучше спуститься вниз, завести мотоцикл и ехать, пока не закончится бензин?.. Леон смотрит на укутанный огнями город, раскинувшийся внизу. В живом переплетении улиц ему нет места, как не найдется места для нищего за столом богатеев. Он хочет быть там, хочет смотреть на людей, которые ещё не разучились улыбаться, но рано или поздно он всё равно начинает видеть в тенях то, что не должен. То, чего он поклялся никогда не допускать.       Хватит ли его сил? Он не берется даже предположить. Каждый грёбаный раз он надеется, что это — последний. Каждый раз он ошибается.       Леон снова поднимает стакан, но не пьет, замерев. Тишина за спиной вдруг становится живой, обретает дыхание и пульс. Он чувствует чужое присутствие, и — вот забава — оно его совсем не пугает, хотя должно. Стоило бы проверить, есть ли в доме незваные гости, а теперь остаётся их только поприветствовать. Медленно поставив стакан на тумбочку, он опирается о неё ладонями и спрашивает, даже не обернувшись:       — Долго ещё будешь там стоять?       Тишина разрывается знакомым смешком и стуком каблуков — осторожным, вкрадчивым.       — Ты становишься беспечен. Это мог быть кто угодно.       Леон усмехается, глядя на чужое отражение в стекле, и щурится от вспышки света.       — Только у тебя хватит на это наглости…       Он оборачивается, и взгляд глаза в глаза на секунду лишает дыхания.       — ... Ада.       Она всё та же. Годы словно не берут её: тот же пронзительный взгляд чуть прищуренных глаз, та же гордая осанка, усмешка на губах с — алой, конечно, алой — помадой. На ней светлый плащ, но Леон готов поклясться, что под ним очередное платье, которое больше открывает, не давая покоя его воображению. Аде, впрочем, на его фантазии плевать. Она упирается плечом в косяк двери и иронично приподнимает бровь.       — Ты как будто не рад.       — Могла бы хоть открытку прислать. — Леон пожимает плечами. — Я бы подготовился.       — Неужели купил бы цветы?       В голосе Ады неприкрытая насмешка. Леон дёргает уголком рта и, взяв стакан в руки, делает ещё глоток. Даёт себе паузу, которую Ада обычно ему не позволяет.       — Полагаю, ты любишь алые розы, — говорит он наконец, качнув стакан в руке.       Ада морщится и проходит в комнату. Шаг, второй, третий. Леон не смотрит прямо, но замечает её движения: мягкие, текучие, обманчиво-спокойные. Он знает, как стремительно всё может измениться. В любую секунду в её руке может появиться пистолет или нож. Да и сама она — как остро отточенный клинок. Его этот клинок только ранит, но не убивает. Никогда не хватает последнего, решающего удара.       Может, сегодня?       — Какая банальщина, Леон. — Ада чуть наклоняется вперёд. — Гиацинты. Белые. Запиши куда-нибудь.       Она выпрямляется и склоняет голову набок.       — И может, угостишь уже даму выпивкой?       Леон прищуривается, чувствуя за всем этим подвох. Ада никогда не приходит просто так, и всегда они — по разные стороны баррикад. Вынужденные союзники, и никто не гнушается приставить дуло пистолета к виску другого. Только вот незадача: здесь не за что бороться. В этих пустых стенах только он, чертовски уставший... и почти столь же пустой. Почти.       — Отчего же не угостить.       Он отворачивается, доставая бутылку и второй стакан. В стекле видно, как лениво Ада расстёгивает плащ и бросает его на ближайший стул. Всё та же идеальная фигура и черное — удивительно идущее ей — платье, подчеркивающее каждый изгиб. Леон сглатывает, но врать себе не собирается. Ему нравится на неё смотреть. Нравится, и он, протянув ей виски, медленно скользит взглядом сверху вниз. Ада это, конечно, замечает, но молчит, лишь загадочно улыбнувшись.       — Благодарю.       Она слегка касается его пальцев, когда забирает выпивку, и Леона пробирает жаром. От такой мелочи?.. Он приподнимает свой стакан, салютуя Аде, но говорит совсем не то, что хочет:       — Ты без оружия.       — А ты хотел, чтобы я тебя пристрелила?       Леон пожимает плечами.       — От тебя можно ждать и не такого.       — Я оскорблена в лучших чувствах, Леон. Неужели ты так плохо меня знаешь?       Леон не сдерживает усмешки. Вот она, Ада, которую он изучил: провоцирует его каждым вопросом, ищет больное место в желании проверить, сколько он выдержит. Знает ли он её? И да, и нет. Знает слишком много о том, чего не хочет, и катастрофически мало того, что по-настоящему важно. Он знает, как умеет убивать Ада, но не в курсе, что она предпочитает на завтрак — кроме глупых наивных мальчишек вроде него. Он видел, как она пренебрегает моралью и честью ради выгоды, но до сих пор не выучил её любимые духи. И совершенно не знает вкуса её губ после виски и того, как она…       — Зачем ты пришла, Ада?       Этим вопросом он отсекает не только лишние мысли, но и себя — от неё. Бессмысленно надеяться, что она останется, и уж тем более хотеть чего-то большего, чем честных ответов. Конечно, она видит его насквозь, но разве когда-то было иначе? Это ни разу не помешало ей сбежать, оставляя его с ворохом вопросов и желаний. Желаний, от которых хочется разбить кому-нибудь голову, лишь бы не ощущать, как плавится всё внутри жаром.       — Какой теплый прием. — Ада иронично приподнимает бровь. — Вау.       Она не спускает с него глаз, когда пьет виски. Медленно, глоток за глотком опустошает стакан, и Леон следит, всё сильнее чувствуя потребность коснуться её шеи. Пальцами, губами... неважно, только бы ощутить эту мягкость. Можно, конечно, и отвести взгляд, но зачем? Ада оставляет ему эту малость, позволяя наблюдать. Наблюдать и думать о том, чего никогда не случится.       Допив, она ставит стакан на стол, который их разделяет, и касается пальцами столешницы. Шагнув вперёд, ведёт пальцами по гладкому темному дереву и обходит его. Неторопливо, задумчиво, останавливаясь ровно тогда, когда между ней и Леоном остаётся два шага. Слишком много для неприличия — и слишком мало, чтобы сказать, что они не близки.       — Я тут услышала кое-какие слухи, — говорит Ада. — Захотелось проверить.       Голос — ниже, в глазах сверкают опасные искры. Леон сильнее стискивает пальцы на нагревшемся от руки стакане. Ада никогда не приходит просто так, и сейчас она бросает ему вызов. Ответить? Или оставить всё как есть?       — Никогда бы не подумал, что ты интересуешься сплетнями.       Он делает глоток виски. Неплохой способ отвлечься от напряжения, стиснувшего внутренности в ожидании ответа. На миг кажется, что её пронзительный взгляд прожжет в нем дыру и вывернет наизнанку душу. Или то, что от неё осталось.       — Говорят, ты женился, — говорит Ада, не спуская с него глаз. — Мог бы и меня позвать на свадьбу.       Пауза — всего секунда.       — По старой дружбе.       Виски застревает в горле, и он заходится в кашле. Ада участливо стучит его по спине, и остаётся только порадоваться, что у неё в руке нет оружия. Кажется, она жалеет, что не может переломить ему позвоночник. Наконец, он выпрямляется и, отставив злополучный стакан, поднимает на неё взгляд. Ада спокойна, он бы даже сказал — насмешлива, но он чувствует её напряжение. Чувствует кожей, как дыхание, которое сбивается, когда он подступает к ней на шаг ближе. Метнувшийся всего на секунду взгляд он тоже замечает, но ничего не говорит. Она пришла проверить, так пусть играет до конца.       — Что ещё говорят слухи? — интересуется он негромко. — Кто же стал моей женой?       В эту игру можно играть вдвоем, разве нет, Ада? Она не даёт вывести себя, улыбается даже чуть-чуть нахально, в задумчивости постучав пальцем по нижней губе. Едва заметный след размазанный помады привлекает внимание куда больше, чем хочется.       — Говорят разное, — отвечает она. — Кто-то уверен, что это малютка Шерри. Другие говорят, что ты вспомнил о честолюбии и увел под венец дочь президента. Третьи и вовсе рассказывают о некой Грейс.       Ада склоняет голову набок и улыбается уголком губ.       — Невинные ангелочки. Такие в твоём вкусе, а, Леон?       Леон усмехается в ответ — точно так же, уголком губ. Ада кажется безразличной, и их беседа напоминала бы светскую, не будь так внимателен её взгляд и напряжены плечи. Она ждёт ответа, а он думает о том, сколько ещё информации она о нём собрала. На последнем задании с Элписом и Грейс Эшкрофт их с Адой пути не пересекаются. Значит, она следит за ним.       Следит, и всё равно упускает самую важную деталь.       — А ты сама как думаешь?       Он намеренно не даёт прямого ответа. Между ними всего ничего, и Леон снова слышит, как сбивается её дыхание. Этот звук отзывается внутри темным удовольствием. Не только Ада способна лишать его спокойствия, но и он кое-что может. Хотя, признаться честно, меньше всего ему хочется играть в игры. Хочется схватить её за запястье и…       Ада меняет правила первой. Подавшись вперёд, легко, почти невесомо касается его щеки. Чуть задерживает кончики пальцев на обросшей щетине и улыбается.       — Придется подарить тебе хорошую бритву. Нежным девочкам вряд ли такое по вкусу.       Там, где Ада проводит линию, кожа горит. Леон сглатывает, понимая, что безнадежно проиграл. Он пытался, видит бог, пытался, но дьявол, как же надоело держаться рамок и приличий. Даже если она уйдет — плевать. Он не собирается жалеть.       — Ты тоже чертовски плохо знаешь меня, Ада.       Между ними — один удар сердца. На второй он обхватывает её лицо ладонью и целует. Порывисто, резко, может, даже грубо, но на нежность нет ни времени, ни сил. Вторая рука ложится на её талию отточенным, верным движением, словно делал это сотни и сотни раз. И когда между ними больше не остаётся пространства, Леон задыхается. От её тепла, от собственного желания, скрутившего внутренности и от того, что Ада не отталкивает его. Она отвечает, обнимая его, путаясь пальцами в волосах. Всё, чего ему хочется — чтобы этот момент не кончался. Он, быть может, для них последний.       Ада отстраняется первой. Леон тянется следом, надеясь урвать ещё один поцелуй, но она, усмехнувшись, прикладывает пальцы к его губам. Леон сдается, лишь, перехватив ладонь, осторожно целует. Прерывистый выдох и дрожь служит лучшей наградой.       — Кое-что я о тебе всё же знаю, — тихо говорит она.       — И ты думаешь, я способен полюбить кого-то, кроме тебя?       Признание срывается с губ удивительно легко. Внутри наконец расцветает облегчение. Леон никогда не делал из этого тайны, но сказать это вот так, глядя ей в глаза, для него чертовски смело. Он прижимает её к себе теснее, словно боясь, что она сбежит. Ада и не думает вырываться. Осторожно освободив руку, мягко гладит его по щеке, очерчивает линию подбородка, касается губ. Леон почти не дышит, чувствуя, как срывается в галоп сердце от каждого прикосновения. Это похоже на сладкое мучение, и добровольно прервать его он уже не в силах.       — А ты уверен, что это любовь, а не одержимость?       Горький смешок срывается с губ прежде, чем Леон успевает себя остановить. Ну конечно, другого ответа можно было и не ждать. Наивный мальчишка. Он всё понимает, понимает, но, черт возьми, от этого не становится легче. Лучше бы она воткнула ему нож под ребра.       — Другого я и не ждал, — говорит он.       Невозможно не ощутить, как замирает её рука на его шее. Точно там, где бьётся пульс. Ну же, давай, думает Леон, сожми. Оборви эту жизнь, прекрати, избавь от страданий! Ада не двигается и взгляда с него не спускает, словно ещё чего-то ждёт. Ждёт, будто чувствуя, как бьётся его сердце — в безумной бессмысленной надежде. Он выдыхает, понимая, что иного выбора не осталось. Только говорить.       — Только знаешь, в чем разница, Ада? — Леон находит её ладонь и прижимает к груди, к самому сердцу. Пусть чувствует. — Будь я одержим, я бы искал тебя по всему миру, в каждом лице, в каждой тени. Искал, желая удержать, и не находил, потому что ты не желала. А любовь…       Он замолкает на миг, глядя в её глаза, и ему кажется, что она видит его душу насквозь. До последней темной мысли.       — Любовь — это когда я нахожу тебя, но отпускаю. Отпускаю, потому что знаю: ты вернёшься, только если захочешь сама. Я не хочу тебя удерживать. А даже если б и захотел, то не смог.       Он сжимает её ладонь, и голос предательски дрожит. Плевать. Она уже видела всё, пусть почувствует до конца, как глубоко он увяз в этой отчаянной, безнадежной попытке изменить то, что никогда не было ему подвластно.       — Так скажи мне, Ада, это похоже на одержимость?       Ада молчит долго, так долго, что всё сказанное кажется бредом. Лишь взгляд её, живой, ищущий, скользит по его лицу, и Леон не берется сказать, какие эмоции вспыхивают и гаснут в глубине её глаз. И едва ли не впервые за всё их знакомство она не прячет это. Знает: однажды он может использовать это против неё. Знает и всё равно вкладывает в его руки нож.       Проще перерезать себе глотку, чем поднять его против неё.       — Леон…       Она выдыхает его имя неожиданно ломко и тихо. Закусывает губу, словно сдерживая себя и трясет головой. Черная прядка падает на глаза. Он поднимает руку и убирает её осторожно, точно боясь спугнуть. Ада замирает, сглатывает, вся становясь похожа на натянутую струну. Леон чувствует эту перемену, и у него ломит кости от желания прижать её ближе. Прижать и не отпускать, потому что он знает, что будет дальше. Так всегда бывает.       — А, дьявол!... — Ада запрокидывает голову, тяжело вздыхая, а когда снова смотрит на него, во всём облике остаётся лишь решительность, так хорошо ему знакомая. — Ты же знаешь, что я не могу, Леон. Не могу остаться. Никогда не смогу стать тебе той, с кем «жили долго и счастливо и умерли в один день».       Чем больше она говорит, тем больше жёсткости, какой-то отчаянной хлесткости проступает и проявляется в голосе, точно вирус. Ада намеренно ранит его, зная, что попадает точно в цель. Леон медленно выдыхает — и размыкает объятия. Что ж, этого следовало ожидать. Одним шрамом больше, одним меньше, какая разница?       Ада застывает, глянув на него с неожиданной растерянностью, и Леон усмехается уголком губ. Одному богу ведомо, каких сил стоит эта усмешка человеку, который слишком устал притворяться.       — Я тебя не держу.       Это звучит ровно, без боли и надрыва. Просто устоявшийся факт, от которого ему чертовски тошно. Но что толку пытаться удержать ту, что всё равно ускользает?       Проще…       Ада порывисто отворачивается, бросив взгляд в окно. Леон не успевает понять, какая тень ложится на её лицо, когда она вдруг снова разворачивается к нему.       — А должен, Леон. Должен.       Она целует его сама — жадно, жарко, ухватив за ворот черной рубашки. Тянет к себе, и он поддается, обнимая порывисто, прижимая так тесно, что жар чужой кожи опаляет даже сквозь одежду. Перехватывает инициативу, скользнув одной рукой к бедру, а вторую положив на затылок Ады. Волосы её мягкие, касаться их — отдельное удовольствие. В их поцелуе нет нежности, только жажда изголодавшихся душ и огонь, который сожжёт их обоих к чертям, если не отступить.       Леон отступать не намерен. Не теперь, когда Ада просит её удержать.       Поцелуй становится глубже, движения — порывистыми. Он приподнимает край её платья, почти сразу натыкаясь на обнаженную кожу над краем чулок. Ада прерывисто выдыхает, когда он бездумно проводит линию по этому краю, и прикусывает его нижнюю губу.       — Эй, — усмехается Леон, едва найдя в себе силы оторваться от её губ. — Так нечестно.       — Я никогда не обещала тебе быть честной.       Его устраивает. Ему нравится, как её ловкие пальцы расстёгивают рубашку пуговица за пуговицей, нравится, как она снова тянется за поцелуем. Дыхание смешивается с дыханием, и он не берется сказать, чья порывистая жадность берет больше. Столько, что становится нечем дышать.       Леон прижимается губами к шее Ады в тот самый момент, когда она пробирается под полурасстегнутую рубашку. Внутри всё скручивается от ощущения жгучего удовольствия. Просто смотреть — пытка, касаться, целовать, оставляя влажный след пытка вдвойне, но он добровольно идёт на это. Проводит языком по пульсирующей голубой жилке, ловя её короткий вздох, и прихватывает губами мочку уха. Давай, Ада, покажи свою слабость. Он никому не расскажет.       Она вздрагивает, на миг крепче уцепившись за его плечо. Не отстраняется, напротив, прижимается теснее, и Леон мысленно стонет от того, какой неудобной становится одежда. Но просто сорвать её и взять Аду прямо здесь, на чертовом кухонном столе он не хочет. Это неправильно, и пусть они тянутся друг к другу со звериной жадностью, Леон не желает, чтобы всё было так. Он слишком любит эту женщину, и потому заставляет себя не торопиться. Оставив несколько смазанных поцелуев на шее, он снова возвращается к её губам, на сей раз целуя медленно, неторопливо, изводяще. Ада игру подхватывает, но терпение заканчивается у неё раньше.       — Ты собрался меня извести? — шепчет она, скользнув по его груди — кончиками пальцев, не ногтями.       Леон не сдерживает дрожи. Ещё, хочется сказать вслух. Касайся меня ещё. Вместо этого он ловит её ладонь, прижимает к сердцу, а следом ловит и взгляд.       — Давай не будем спешить.       Просьба, больше похожая на мольбу. Ада замирает, и на миг её взгляд становится не горящим, а печально задумчивым. Она улыбается чуть заметно, и за эту улыбку Леон готов продать душу.       — У нас только одна ночь.       — Я знаю, Ада. Знаю.       Он знает, а потому снова целует её, не скрывая собственных желаний. Обхватив её бёдра, тянет ближе, прижимает к своим, чтобы она не сомневалась в том, как сильно волнует его. Ада тихо смеётся, запрокидывая голову, позволяя целовать шею и открытые ключицы. Её пальцы, беспокойные и горячие, то на его плечах, то касаются тыльной стороны шеи, заставляя втягивать воздух сквозь зубы — таким интимным кажется ему этот жест. Ада это чувствует и, склонив голову к его плечу, прихватывает зубами мочку уха, а потом касается этого места кончиком языка. По позвоночнику будто пропускают разряд, и Леон, резко потянув платье Ады вверх, обхватывает её ягодицы. Обнаженная кожа точно шёлк, а её дрожь, что передается ему, толкает вперёд.       Брать. Брать и отдавать то, что пожаром полыхает внутри.       Леон хочет не торопиться, но даже не задумывается, когда подхватывает Аду под бёдра и несёт в спальню. Там темно и в первую секунду будто легче дышать, но с новым поцелуем кислород сгорает за несколько секунд. Ада обнимает его крепко, её пальцы до конца расстёгивают рубашку и тянут прочь с плеч. Он бы и рад её снять, но ведь для этого надо отпустить Аду. А желание обладать ею не допускает и секунды порознь.       Ада понимает всё правильно и, оставив горячий влажный поцелуй на его плече, усмехается.       — Я не против сделать это в одежде. — Она смотрит на него глазами, полными огня. — Но ты уверен, что хочешь этого?       Сердце Леона стучит так бешено, словно пытается выломать грудную клетку. Вместо ответа он находит её губы с жадностью, касается языком языка, прикусывает её нижнюю губу — так, как делала она.        — Я уже ни в чем не уверен, — выдыхает он.       Ада смеётся, и этот звук искрами рассыпается по разгоряченной коже. Она обхватывает его лицо ладонями с удивительной нежностью и вдруг осторожно целует лоб, скулы и только после — губы.        — Ты совсем не изменился, Леон Кеннеди, — шепчет она.        — Разве это плохо?        — Нет. — Она снова целует его в уголок губ. — Пусть так и остаётся.       Леон на миг зажмуривается. Ада выглядит так, словно прощается с ним навсегда. От этой мысли всё внутри отзывается жгучей болью. Он не хочет об этом думать. Он думает о том, что всего в двух шагах от них — кровать. Он опускает Аду на неё и, нависнув сверху, проводит по ее лицу тонкую линию. Она перехватывает его ладонь и целует кончики пальцев. Дыхание сбивается вместе с мыслями, а Ада, будто того и желая, обхватывает губами его указательный палец. Медленно, глядя ему в глаза. Выдох Леона больше похож на стон.        — Не делай так... больше, — с трудом произносит он.        — Так?       Ада повторяет движение, касаясь кожи кончиком языка, и Леон невольно сжимает ладонь на её бедре. В низу живота вспыхивает жадное желание, ему этого чертовски мало! Он криво усмехается и, схватив её за запястье, которым она держит его руку, заводит его наверх. Ада послушно выгибается к нему, дразня только одним своим видом. Боже, эта женщина сведёт его с ума.        — Не прячь прощание под соблазнением, — шепчет он ей на ухо, нарочно медля с поцелуями, которых она явно ждёт.        — А ты будешь меня ждать?       Она поворачивает голову и ловит его взгляд. На мгновение Леон замирает, понимая, что на этот вопрос есть и был только один ответ.        — Всегда.       Это звучит как клятва. Они скрепляют её поцелуем, и непонятно, кто тянется к другому первым. Ада помогает Леону наконец стянуть рубашку и мягко проводит ногтями по его спине. Он выдыхает рвано, воспринимая это слишком остро, и вздрагивает, когда она натыкается на шрам. Его Ада касается лишь кончиками пальцев, оставляя горячие поцелуи на его плече.       Он замирает на миг от пронзившей навылет нежности. Ада касается его тела, но достаёт до самой души. Она, словно ей того мало, смотрит в глаза и ласково касается его щеки.       — Хотела бы я, чтобы этих шрамов не было. — Еë губы изгибаются в соблазнительной улыбке. — Но они так чертовски тебе идут.       Леон не отвечает, вместо этого целуя Аду жадно, не позволяя больше говорить. Если она снова это сделает, он не ручается за собственное сердце. А ещё за зверя, что дремлет в груди. Зверя, сотканного из тьмы и жадности. Зверя, что толкает его брать, брать без остатка и отдавать всë, что хранила его душа.       С платьем Ады Леон расправляется на удивление быстро, потянув наверх. Ада приподнимается, помогая стянуть одежду через голову, и снова падает на подушки, увлекая его за собой. Леон не сопротивляется, приникая губами к еë шее, оставляя след, который наверняка завтра обратится синяком. Плевать, думает Леон. Так будет понятно, что она его. Ладонью он накрывает еë грудь в тонком чëрном кружеве, и сжимает пальцы. В низу живота тотчас разгорается пламя, и оно становится жарче, когда Ада стонет в ответ на эту ласку. Ловит его взгляд и, улыбнувшись, шепчет:       — Ещë.       Леон не спорит, он подчиняется. Снова и снова ласкает еë грудь, оставляя горячие следы поцелуев на шее, плечах, ключицах. Ада выгибается под его руками, скользит руками по спине, а когда решает, что этого мало, обхватывает бëдра Леона ногами. Тесно, дьявол! И так близко! Он вскидывает голову, вместо поцелуя лишь прикусив еë нижнюю губу.       — Торопишься. — С дыханием совладать сложно, голос хриплый, низкий.       Ада сама целует его. Еë пальцы путаются в его волосах, а вторая рука оказывается точно на пояснице. Под еë взглядом и руками становится ещë жарче, хотя, кажется, больше уже некуда.       — Просто показываю, что хочу тебя. Нельзя?       Можно, думает Леон, крадя остатки еë дыхания. Ей можно всë, будто клянётся он себе, избавляя её от красивого, но такого ненужного сейчас белья. Застёжки поддаются не сразу, и Ада смеётся, но смех еë срывается в стон, когда Леон, отбросив вещицу, губами обхватывает затвердевший сосок. Ладонью он накрывает вторую грудь, не позволяя Аде и секунду подумать о чём-то другом. Обнажённая кожа горячая и такая нежная, что хочется касаться снова и снова. Леон чуть прикусывает сосок, тут же касаясь его языком, обводит ореол, оставляя влажный след. Она сжимает его плечи, скользит по шее и дышит громко и рвано, срываясь на короткие стоны. Леон чувствует, как рассыпается искрами удовольствия по его телу каждый из них, и он хочет ещё. Так же, как и она — больше.       Теснее. Горячее. Глубже.       Подняв голову, он находит губами губы Ады и, похитив очередной еë стон, пробегает пальцами по плоскому животу — до кромки белья. Там он останавливается, будто в нерешительности, и не может сдержать улыбки, когда Ада нетерпеливо приподнимает бëдра в явном желании продолжить ласку. Он чуть отстраняется, ловя взгляд, полный огня. Если бы Леон мог молиться, он бы просил, чтобы она смотрела так на него всегда. Вместо этого он ухмыляется, вычерчивая линию вдоль белья уже по внутренней стороне бедра. Так и тянет сдвинуть руку, но он терпит, терпит из последних сил. Зверь внутри рычит, требует взять разгоряченную Аду, но дьявол, как же она в этот миг хороша!       — Вздумал играть со мной, Леон Кеннеди? — хрипло выдыхает Ада.       Подавшись вперед, она смазано целует его, и тут же оказывается придавлена им к постели. Леон стискивает еë запястье над головой, а второй рукой медленно касается еë промежности. Бельё Ады влажное, и, видит бог, внутри всё воет от желания ощутить это кожа к коже. Еë жар, еë тесноту... Ада стонет, глядя на него расширившимися глазами, и ровно в этот миг Леон теряет всë. Терпение, душу, даже себя. Остаётся только одно — желание быть с ней. Быть в ней. Сейчас.       За те несколько мгновений, что уходят на то, чтобы снять остатки одежды, Леон ощущает себя почти спятившим. Торопится, пытаясь расстегнуть ремень на собственных брюках, и вздрагивает, когда Ада накрывает его руки ладонями.       — Так мило наблюдать за тобой, — усмехается она. — Но позволь тебе помочь.       Леон не успевает даже опомниться, как тонкие пальцы Ады, легко справившись и с ремнём, и с молнией, пробираются под одежду. Она проводит по члену лишь кончиками пальцев, а его прошибает дрожью. Рвано выдохнув, он сгребает Аду в охапку и прижимает к себе.       — Нравится? — шепчет она, снова и снова касаясь его, медленно, изводяще.       — Ещë, — возвращает он еë же ответ, оставив на шее новый горячий след.       Только вот ждать он больше не собирается.       Опрокинув Аду на подушки, он заставляет себя оторваться от неë в последний раз, чтобы достать из тумбочки презерватив. Ада, заметив это, собирается что-то сказать, но он не позволяет, целуя жадно, на грани грубости. Хватит разговоров, у них ещё будет на это время. Сейчас он хочет слышать только еë стоны.       Ада отвечает с той же жадностью, тянется ближе, прижимаясь грудью к его груди. Руки скользят лихорадочно, то касаясь шрамов на спине, то путаясь в его волосах. Леон послушно склоняет голову в последний раз, а потом входит в неë, не дав опомниться. Стон Ады — губы в губы — пробирает его сладкой дрожью. Они оба на миг замирают, и он, подняв голову, ловит еë взгляд. Смотрит долго, словно желая выжечь в памяти навсегда.       — Только не говори, что я красивая, — хрипло выдыхает Ада, обхватив его бёдра ногами. — Это банально.       От того, как она двигается навстречу, позволяя ему проникнуть глубже, с губ срывается стон. Ада улыбается, явно довольная собой, и Леон возвращает себе контроль. Первые движения медленные, неторопливые, хоть и хочется совсем иначе — дико, по звериному, жарко. Но такие уж они оба, играют друг с другом даже тогда, когда сброшены все маски. Впрочем, для Леона это точно не игра.       — Что ты хочешь услышать? — шепчет он ей на ухо, прихватывая мочку губами.       Толчок, за ним ещё один, глубокий, тягучий. От жара Ады мутится рассудок, и Леон с трудом понимает, что делает и что говорит. Ада проводит ногтями вдоль позвоночника и оставляет горячий смазаный след на плече, а после ловит его взгляд.       — Расскажи мне, как сильно ты меня хочешь, Леон. Покажи мне.       Кажется, падают последние барьеры, которые Леон выстраивает себе сам. Он сжимает еë бедро — наверняка останутся синяки — и двигается быстрее. Дыхание смешивается, сердца, кажется, тоже бьются в одном ритме. Леон целует Аду и не знает, где начинается его тело и душа, а где её. В душной темноте комнаты это становится неважным. Только чужие губы, только стоны, всë громче и громче, только жар тела, от которого хочется сгореть.       Ада шепчет что-то неразборчивое, стонет, поднимая бëдра навстречу. Леон ускоряется, больше не в силах ничего контролировать. С каждым толчком — глубже, горячее, теснее. Он вжимает Аду в постель, целует исступленно, стискивая еë запястья над головой. Ни за что не отпустит, клянётся себе Леон.       Этой ночью они сгорят вместе.       Ада кончает первой. Выгнувшись в спине с протяжным стоном, она падает обратно, сотрясаемая крупной дрожью. Дрожь эта будто перекидывается и на него. Хватает всего нескольких движений, быстрых, торопливых, грубых — и мир взрывается перед глазами. Он с рваным выдохом утыкается лбом в подушку над плечом Ады, стараясь не давить на неё слишком сильно. Минута, ему нужна всего минута…       — Расслабься, Леон.       Ада осторожно проводит кончиками пальцев по его позвоночнику. Каждая мышца отзывается на эту ласку приятным теплом. За такие ощущения не грех и душу продать.       — Я расслаблен, — отзывается он тихо и, повернув голову, целует Аду в щеку. — Просто не хочу давить на тебя слишком сильно.       Ада, хмыкнув, приподнимает бëдра, напоминая Леону, что он всë еще в ней. Он не сдерживает глухого стона, на что она довольно щурится.       — Я этого хочу, — говорит она тихо, коснувшись его щеки. — Хочу всего тебя. Так что расслабься, Леон, и получай удовольствие. У нас всего одна ночь.       Леон целует еë, не позволяя больше говорить. Она права, у них одна ночь, которая пролетит слишком быстро. Утром Ада уйдёт, оставив после себя лишь сладкое воспоминание. Леон не собирается упускать и секунды. А дальше…       Дальше он не загадывает. Кто знает, может, им снова однажды повезёт.