Маяк на краю света

Это было давно, ещё до того, как вражда между ними сменилась привычкой, а привычка — робкой, неосознанной нежностью. В один из вторников Флаттершай задержалась, убирая со стола после их обычного чаепития; Дискорд уже стоял в дверях и вдруг, словно что-то вспомнив, обернулся и спросил, знает ли она, каково это — чувствовать внутри пустоту. Она замерла с чашкой в копытах и тихо ответила, что, наверное, знает. Тогда он не сказал больше ни слова, только посмотрел на неё долгим, странным взглядом и ушёл. Но именно с того вечера что-то между ними начало меняться, хотя ни один из них ещё не мог дать этому имя. С течением недель эти незаметные перемены становились ощутимее. Дискорд уже не просто ждал вторника, а, кажется, жил от одного вторника до другого. И однажды ночью, лёжа без сна в своей хаотичной башне и глядя в потолок, он вдруг со всей ясностью понял: внутри него пустота. Не та, что остаётся после неудачной шутки или скучного дня. А та, что имеет форму. Словно в его душе было отверстие, и оно точно соответствовало чему-то — или кому-то, — что исчезло. Он не знал, чего именно, но чувствовал, что это нечто огромное. Важное. Незаменимое. Воспоминания о прошлом до безумства оставались мутными, разорванными. Он помнил Селестию, помнил Элементы Гармонии, помнил свою ярость — но не её причину. Он пытался вспомнить множество раз, но всякий раз проваливался в темноту, и темнота эта была тяжёлой и вязкой, как камень. Теперь же, наблюдая за Флаттершай, слушая её голос, чувствуя её незримое присутствие, он ощущал, как камень даёт трещины. Истина приближалась. Он боялся её, но ещё больше боялся остаться в неведении. В Кантерлот он отправился без предупреждения — просто возник посреди тронного зала, и стража едва не обнажила оружие. Селестия, сидевшая на троне с бумагами, подняла голову и не удивилась. Она словно ждала его все эти месяцы, а может, и годы. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, а потом Дискорд тихо, почти жалобно произнёс, что должен знать. Что было до того, как он обезумел. Почему внутри него пустота. Принцесса долго молчала, прежде чем заговорить. — Ты хочешь знать правду, — сказала она наконец. — Но правда будет горькой. — Я жил с пустотой, — ответил он. — Это хуже. Селестия поднялась и повела его не в подземелье, не в архив, а в свои личные покои, куда не допускался никто, кроме самых доверенных лиц. Там, в маленькой комнате за гобеленом, она открыла сундук. Портрет, изображавший молодую пегаску с розовой гривой и бирюзовыми глазами, сидящую на камне у моря, застыл перед его взором; на заднем плане угадывался старый маяк. К горлу Дискорда подступил ком. Он смотрел на это лицо и чувствовал, как внутри что-то рвётся — не больно, а скорее так, как рвётся старая ткань, освобождая спрятанное под ней сокровище. Селестия стояла рядом, не мешая, не подгоняя, лишь слегка касаясь крылом его плеча. Когда он наконец оторвался от портрета и его взгляд упал на пачку писем, перевязанных лентой, Селестия сказала: — Читай. Дискорд начал читать и с каждым прочитанным словом возвращал себя. Строки, написанные его собственной дрожащей рукой, были обращены к одной-единственной. «Элара, — писал он когда-то, сидя на опустевшем маяке, — сегодня мир сделал ещё один шаг к жизни. Зажглась новая звезда. Я назвал её твоим именем». Второе письмо, датированное позже, было короче и отчаяннее: «Я жду тебя. Я буду ждать, даже если магия не вернёт тебя». Письма становились всё более безнадёжными, и последнее, написанное, вероятно, перед самым решением стереть память, заканчивалось словами: «Моя душа не выдерживает». Когда страницы закончились, Дискорд сидел на полу, прижимая письма к груди, и плакал — беззвучно, как плачут те, кто слишком долго был камнем. Слёзы текли по его щекам и падали на старый пергамент, расплываясь поверх выцветших букв, написанных его собственной лапой. Вся та пустота, что мучила его, исчезла, заполнившись болью — и любовью. Память, искалеченная и разбитая, начала медленно срастаться, и первым, что он осознал с полной ясностью, было одно-единственное имя: Элара. А потом Селестия протянула ему последнее письмо. Почерк был другим — тонким, изящным, слегка дрожащим. Адресованное «Моему Дискорду», оно было тем посланием, которое Элара написала в последние дни своей жизни. «Любимый. Я знаю, что ухожу, и знаю, что магия, возможно, вернётся слишком поздно для меня. Ты обещал помнить. Но если тебе станет слишком больно — не кори себя за то, что захочешь забыть. Я хочу, чтобы ты жил. Я хочу, чтобы ты, когда мир проснётся, увидел его красоту и улыбнулся, как улыбался мне когда-то. Пожалуйста, не позволяй боли сломать тебя. Я люблю тебя и буду любить даже за гранью». — Ты был безумен не от злобы, — произнесла Селестия, когда он поднял на неё опустошённые глаза. — Ты был безумен от потери. Ты стёр память сам, потому что не мог вынести жизнь без неё. Но теперь ты знаешь. Дискорд встал. Сложил письма — все, включая то, последнее, — и аккуратно спрятал их в складках плаща. А потом сказал тихо: — Я знаю, кто она. Я знаю, где она сейчас. Селестия не ответила. Она лишь кивнула, и в её глазах блеснули слёзы. Примерно в то же время, когда Дискорд дрожащими руками разворачивал письма в башне Кантерлота, далеко от столицы, в своём маленьком домике у Вечнозеленого леса, Флаттершай спала. И видела сон. Сны, приходящие к ней в последние недели, были странными, но этот отличался от всех прежних. В нём всё было настоящим, всё имело запах, вкус и тяжесть. Она видела мир, в котором не было магии. Серое небо, серое море, выцветшие краски. Себя в этом мире звали иначе — Элара, — и она была тяжело больна. Врачи разводили копытами, родные плакали, и она, не в силах видеть их страданий, однажды собрала вещи и ушла. Шла долго, через пустоши и заброшенные города, пока не достигла края земли, где на скалистом мысу возвышался старый маяк. И на его пороге стоял высокий сутулый драконикус с разноцветными глазами. Флаттершай просыпалась в слезах, ничего не понимая, но чувствуя, как щемит сердце. Сны повторялись ночь за ночью, и каждая деталь врезалась в память с фотографической точностью. Запах соли. Тепло очага. Голос — низкий, хрипловатый, ласковый, — говорящий: «Ты замёрзла. Иди к огню». В один из вторников, когда они с Дискордом сидели за чаем, она вдруг спросила, не глядя на него: — Вам когда-нибудь снилось место, в котором вы никогда не были, но оно кажется вам домом? Дискорд замер с чашкой в лапе. А потом очень тихо ответил: — Да. Маяк на краю света. Мне снился этот сон много веков. Их глаза встретились. И в этот миг что-то незримое встало на своё место — ещё не до конца, ещё не высказанное словами, но уже необратимое.