Искры на ветру

Глава 20. Искры на ветру Утро после суда над регентом выдалось тем редким декабрьским утром, когда солнце, низкое и бледное, всё же находит в себе силы пробиться сквозь плотную пелену облаков и залить замок холодным, серебристым светом, от которого снег на карнизах искрится так, словно кто-то рассыпал по камням толчёное стекло. Корделия проснулась поздно — позже, чем позволяла себе за все последние недели, — и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам замка, которые доносились снизу приглушённым, успокаивающим гулом: шаги слуг, звон посуды на кухне, отдалённые голоса стражников, сменявшихся после ночного караула. В камине уже потрескивал огонь — должно быть, Вэлиан, как всегда, распорядился, чтобы его разожгли до её пробуждения, — и воздух в покоях был напоён знакомым ароматом мяты и свежего хлеба. Она села в постели и потянулась, чувствуя, как ноет спина после долгих часов, проведённых в библиотеке, и как тяжесть, давившая на плечи последние дни, стала чуть легче — не исчезла совсем, но отступила, словно прилив, оставивший после себя мокрый песок и надежду на то, что следующая волна будет меньше. Суд завершился. Регент был низложен и заточён. Принц Леандр уехал, не получив ни согласия на брак, ни повода для открытой вражды. И хотя впереди ещё лежала долгая дорога — коронация, переговоры с северными лордами, поиски способа снять проклятие, — сегодня, в это ясное морозное утро, она позволила себе короткую передышку. Дверь открылась — без стука, разумеется, — и вошёл Вэлиан. Он был уже полностью одет, в том же тёмно-синем дублете, который стал его повседневной униформой, и в сапогах, которые он, по своему обыкновению, не потрудился застегнуть до конца, отчего бубенцы на голенищах позвякивали при каждом шаге с той же раздражающей, но уже привычной мелодичностью. В руках он держал поднос, на котором дымился чайник и лежали две булочки с маслом, — и выражение его лица, когда он увидел, что она уже проснулась, было до того довольным, что Корделия немедленно насторожилась: этот взгляд не предвещал ничего хорошего. Или предвещал что-то очень хорошее. Она пока не решила, что хуже. — Моя королева, — провозгласил он, ставя поднос на прикроватный столик с таким видом, будто это был по меньшей мере королевский указ, — прошу прощения за вторжение, но я пришёл сообщить, что у меня для вас новость. Две новости. Одна хорошая, другая — тоже хорошая, но вы будете злиться. — Я всегда злюсь, когда ты так говоришь, — ответила она, принимая чашку с чаем и поднося её к губам. — Значит, я не ошибся, — он уселся в кресло напротив и закинул ногу на ногу с той же небрежной грацией, которая когда-то доводила её до бешенства, а теперь вызывала лишь смутное, тёплое раздражение. — Итак, новость первая: сегодня утром прибыл гонец от лорда Эйрика — того самого северного лорда, который до сих пор не присягнул тебе на верность. Он пишет, что готов признать твою власть. — Это и правда хорошая новость, — она опустила чашку. — Но я чувствую подвох. — Подвох в том, что он ставит условие, — Вэлиан наклонился вперёд, и в его голубых глазах заплясали те самые искры, которые всегда означали, что он приготовил что-то особенно возмутительное. — Он хочет лично убедиться, что ты не слаба. Что ты способна править. И для этого он предлагает небольшое испытание. — Какое ещё испытание? — Поединок, — сказал он с явным удовольствием, растягивая слово так, словно пробовал его на вкус. — Не на мечах, разумеется. Он не настолько глуп. Он предлагает поединок на магии. Ты и его придворный маг. Завтра, на тренировочном плацу, перед всеми его людьми. Если ты выиграешь — он присягает. Если проиграешь — он оставляет за собой право не признавать тебя. Корделия отставила чашку и прижала пальцы к вискам, в которых начала пульсировать знакомая боль. — Он хочет, чтобы я сражалась с его магом? Публично? Как на ярмарке? — Именно, — Вэлиан, казалось, наслаждался её реакцией. — Я же говорил: ты будешь злиться. — Это унизительно, — она встала с постели и прошлась по комнате, и её босые ступни оставляли следы на пушистом ковре. — Я не цирковая зверушка, чтобы демонстрировать магию по требованию. — Ты — королева, — напомнил он, поднимаясь следом за ней. — Или почти королева. А королевам иногда приходится демонстрировать силу, чтобы напомнить кое-кому, почему они сидят на троне. Лорд Эйрик не видел тебя в деле. Он слышал слухи, но слухам он не верит. Ему нужны доказательства. Так дай ему их. Она остановилась у окна и долго смотрела на заснеженный внутренний двор, где стражники в меховых плащах топтались у ворот, пытаясь согреться. Солнце, пробившееся сквозь облака, заливало замок золотистым светом, и в этом свете даже суровые каменные стены казались почти приветливыми. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я согласна. Но если я выиграю — а я выиграю, — лорд Эйрик присягнёт не просто формально. Он присягнёт так, чтобы все остальные колеблющиеся лорды увидели: со мной лучше дружить, чем ссориться. — Вот это я понимаю, — он подошёл ближе и остановился за её спиной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его дыхания на своём затылке. — Моя королева готовится к битве. — Твоя королева, — повторила она, не оборачиваясь, — готовится к тому, чтобы надрать задницу чужому магу. — О, — он тихо рассмеялся, и его смех, низкий и тёплый, пробежал по её позвоночнику мурашками, — это звучит почти неприлично. Мне нравится. — Ты невыносим. — Я знаю. Но именно это ты во мне и любишь. Она не ответила, но её молчание было красноречивее любых слов. День, последовавший за этим разговором, прошёл в приготовлениях к предстоящему поединку. Корделия отменила утренний приём и совет, сославшись на срочную необходимость, и провела несколько часов в библиотеке, изучая всё, что могла найти о магических дуэлях, — предмете, который прежде интересовал её лишь теоретически. Вэлиан, со своей стороны, разузнал о придворном маге лорда Эйрика всё, что только можно было разузнать, не покидая замка, — и то, что он выяснил, не внушало особого оптимизма. — Его зовут Магнус, — доложил он, появляясь в дверях библиотеки с кипой заметок в руках. — Он родом с восточных островов, учился в Академии в Кейрионе, специализируется на стихийной магии. Огонь, вода, воздух — всё, что можно швырнуть, он швыряет. Говорят, он однажды вызвал бурю прямо посреди зала на королевском приёме. Правда, это был приём у его врагов, так что, возможно, это был не недостаток, а достоинство. — Стихийная магия — это грубая сила, — заметила Корделия, откладывая фолиант. — А моя магия — это магия жизни. Она не предназначена для атак. — Значит, придумаем, как использовать её иначе, — он присел на край стола, бесцеремонно сдвинув в сторону стопку книг. — Ты исцеляешь. Ты заставляешь растения расти. Ты, как я видел, умеешь светиться и пугать людей. Что ещё? — Я могу чувствовать чужую боль, — она задумалась, глядя на языки пламени в камине. — И чужую жизнь. Я могу определить, где находится человек, просто по тому, как бьётся его сердце. И я могу… — она запнулась, словно вспоминая что-то давно забытое. — Что? — подался он вперёд. — Когда я была маленькой, мать учила меня, что магия жизни может не только исцелять, но и защищать. Она говорила, что жизнь — это не только рост, но и преграда. Что можно создать щит из живой энергии — невидимый, но прочный. Я никогда не пробовала. — Значит, попробуешь сейчас, — он соскользнул со стола и отошёл в дальний конец библиотеки. — Давай. Ударь меня. — Что? — Ударь меня, — повторил он, и в его глазах загорелся тот самый азартный огонёк, который она так хорошо знала. — Не по-настоящему, конечно. Просто попробуй создать этот щит. Я буду бросать в тебя книгами. — Ты будешь бросать в меня книгами? — она приподняла бровь, и в её голосе промелькнула искра прежнего сарказма. — Да, — он уже подхватил с полки потрёпанный томик, явно не представлявший большой ценности. — Это самый безопасный способ проверить твою защиту. Если щит сработает — книга отскочит. Если нет — ты получишь по лбу, и мы будем знать, что нужно тренироваться дальше. — Ты с ума сошёл. — Давно, — он улыбнулся во весь рот. — Ты только заметила? И он швырнул книгу. Корделия взмахнула рукой чисто инстинктивно, даже не успев подумать о том, что делает, — и перед ней, прямо в воздухе, вспыхнул зеленоватый, полупрозрачный барьер, от которого книга отскочила с глухим стуком и упала на пол, раскрывшись на середине. Вэлиан замер с поднятой рукой, и его лицо выражало то особенное, почти детское восхищение, которое появлялось у него всякий раз, когда она делала нечто, чего он не ожидал. — Получилось, — произнёс он. — Получилось, — эхом повторила она, глядя на свои пальцы, всё ещё светившиеся зелёным. — Ещё раз, — он схватил с полки следующую книгу. — Давай, Корделия. Покажи мне, на что ты способна. И она показала. Следующие полчаса они провели, швыряя друг в друга книгами, подушками и всем, что попадалось под руку, — и с каждым новым броском её щит становился всё устойчивее, всё ярче, всё надёжнее, пока наконец она не научилась удерживать его без видимых усилий, просто фокусируя внимание на точке перед собой. К концу их импровизированной тренировки библиотека выглядела так, будто по ней пронёсся небольшой ураган, а они оба — запыхавшиеся, растрёпанные, счастливые — стояли посреди книжного разгрома и смотрели друг на друга. — Ты готова к завтрашнему дню, — сказал он, переводя дыхание. — Благодаря тебе, — ответила она, и в её голосе, помимо усталости, прозвучало что-то похожее на благодарность. — Ты хороший учитель. — Я хороший во многом, — он шагнул к ней ближе, сокращая расстояние до того самого минимума, который был разрешён только им двоим. — Но я рад, что ты заметила. — Ты невозможен, — сказала она, но в её глазах плясали искры смеха. — Я знаю, — он наклонился и легко, почти невесомо, коснулся губами её виска — так, словно это было самым естественным жестом в мире. — А теперь иди отдыхать. Завтра у тебя битва. Я не хочу, чтобы ты проиграла из-за недосыпа. — Я не проиграю. — Я знаю, — повторил он, и в его голосе прозвучала та же спокойная, несокрушимая уверенность, с какой он когда-то обещал вернуться до рассвета. Утро дня поединка занялось ясное и морозное, словно сама природа решила создать идеальный фон для того, что должно было произойти. Тренировочный плац, обычно пустынный в этот час, был заполнен людьми: северные лорды со своими свитами, придворные, стража, слуги — все, кто мог найти предлог, чтобы присутствовать. В центре плаца, на расчищенной от снега площадке, стоял маг лорда Эйрика — высокий, сухощавый мужчина с длинными седыми волосами, собранными в хвост, и глазами, напоминавшими два куска антрацита. Он был облачён в тёмно-серую мантию, расшитую рунами, и держал в руке посох, увенчанный кристаллом, который слабо пульсировал синим светом. Выглядел он внушительно — и, вероятно, знал это. Корделия вышла на плац в том же костюме для верховой езды, что и в день демонстрации перед принцем, — тёмно-зелёном, с серебряной вышивкой, — и её волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, как боевой стяг. Она не взяла с собой оружия — только та самая ветка орешника, которую она использовала в прошлый раз и которая теперь, казалось, сама тянулась к её ладони, признавая свою хозяйку. Лорд Эйрик — грузный, бородатый мужчина с обветренным лицом и глазами, в которых светился ум, привыкший к долгим раздумьям, — поднялся со своего места и провозгласил, обращаясь к собравшимся: — Её Высочество Корделия из дома Эшфордов согласилась продемонстрировать свою силу в честном поединке. Если она выстоит против моего мага — я, лорд Эйрик, присягну ей на верность. Если нет — я сохраню за собой право не признавать её власть. Поединок идёт до первой крови или до явного преимущества одной из сторон. Маг поклонился Корделии — вежливо, но с той едва уловимой снисходительностью, с какой мастер поклонился бы способному, но неопытному ученику. Корделия ответила ему лёгким кивком, и в её зелёных глазах промелькнуло то самое выражение, которое Вэлиан, стоявший в первом ряду зрителей, про себя называл «предгрозовым». — Начинайте, — скомандовал лорд Эйрик. Маг взмахнул посохом — и воздух перед ним сгустился в полупрозрачный шар, который с шипением понёсся к Корделии, оставляя за собой дымный след. Она вскинула руку — и перед ней вспыхнул зеленоватый щит, о который шар ударился с глухим, утробным звуком, рассыпавшись безвредными искрами. Маг прищурился и повторил атаку — на этот раз три шара одновременно, с разных сторон, так чтобы она не могла закрыться одним щитом. Но Корделия, наученная вчерашними упражнениями, развела руки в стороны — и щит расширился, охватывая её со всех сторон, словно кокон из живого света. Все три шара отскочили, не причинив вреда. Толпа зашепталась. Лорд Эйрик подался вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Маг, явно раздражённый тем, что его атаки не достигают цели, переменил тактику. Он ударил посохом о землю — и снег под ногами Корделии начал плавиться, превращаясь в воду, которая тут же закипала, угрожая ошпарить её. Но она не отступила. Она прикрыла глаза, сосредоточилась — и из-под её ног, прямо сквозь кипящую воду, потянулись вверх корни, стебли и листья, которые переплелись в плотный живой ковёр, глушивший жар и защищавший её от ожогов. Толпа ахнула. Маг, чьё лицо теперь выражало не снисхождение, а сосредоточенную ярость, поднял посох над головой и начал читать заклинание — длинное, гортанное, полное древних, забытых слов. Воздух вокруг него задрожал, и над плацем начали собираться тучи — низкие, тёмные, готовые разразиться молниями. Корделия поняла: он вызывает бурю. Настоящую бурю, которая может поразить не только её, но и зрителей. Этого нельзя было допустить. И тогда она сделала то, чему научилась только вчера — в библиотеке, с книгами, летящими ей в голову. Она не стала атаковать. Она не стала защищаться. Вместо этого она представила себе, как её магия — та самая, что была не разрушением, а жизнью, — растекается от неё во все стороны, как свет от свечи, как круги по воде, как дыхание мира, которое нельзя остановить ни щитом, ни посохом, ни бурей. И это сработало. Буря, которую призывал маг, начала распадаться — не под ударом, а под напором чего-то гораздо более тихого и гораздо более могущественного. Тучи рассеялись, не успев пролиться молниями. Ветер стих. Посох мага, до этого пульсировавший синим светом, потускнел, и кристалл на его вершине покрылся сеткой трещин — беззвучно, но необратимо. Маг опустил посох и склонил голову. — Достаточно, — произнёс лорд Эйрик, поднимаясь со своего места. — Я увидел достаточно. Он сошёл с помоста и — тяжело, грузно, но с несомненным достоинством — опустился на одно колено перед Корделией. Снег захрустел под его коленом, и этот хруст в полной тишине прозвучал громче любой клятвы. — Ваше Высочество, — произнёс он, и его голос, низкий и рокочущий, разнёсся по всему плацу, — я признаю вашу власть. И я присягаю вам на верность. Мои люди, мои земли, моя жизнь — всё это отныне ваше. Один за другим его свита — лорды, стражники, даже сам маг, чей посох всё ещё дымился, — опускались на колени. А за ними — придворные, стражники, слуги, все, кто стоял вокруг плаца и наблюдал за поединком. Корделия стояла посреди этого моря коленопреклонённых людей, всё ещё сжимая в пальцах ветку орешника, и чувствовала, как внутри неё разрастается странное, давно забытое чувство. Не гордость. Не торжество. А что-то гораздо более глубокое и тихое — чувство, что она наконец-то на своём месте. Что она не просто заняла трон по праву рождения. Что она его заслужила. Вечером, когда торжественный ужин в честь присяги лорда Эйрика завершился и гости разошлись по отведённым им покоям, Корделия и Вэлиан шли по коридорам замка — неспешно, рука об руку, и бубенцы на его сапогах позвякивали в такт их шагам. Морозный воздух, проникавший сквозь щели в окнах, холодил разгорячённые лица, и от их дыхания в темноте оставались облачка пара, которые таяли, не успев подняться к сводчатому потолку. — Ты сегодня была великолепна, — сказал он, и в его голосе не было обычной насмешки. Только восхищение. — Я чуть не начал аплодировать. — Ты всегда это говоришь, — ответила она, но её губы дрогнули в улыбке. — Потому что это всегда правда, — он остановился и повернулся к ней, беря её за обе руки. — Знаешь, что я подумал, когда ты стояла там, с этой дурацкой веткой, и разгоняла бурю одним движением брови? — Что я похожа на ведьму? — Что ты похожа на королеву, — поправил он, и в его голубых, нечеловечески ярких глазах промелькнуло что-то очень серьёзное. — На ту королеву, которую я бы хотел видеть на троне. И не только видеть. — А что ещё? — спросила она тихо, и её сердце забилось быстрее. — Служить ей, — он поднёс её руки к своим губам и поцеловал — сначала одну ладонь, потом другую, — не отрывая от неё взгляда. — Защищать её. Быть рядом с ней. Всегда. — Ты и так рядом, — сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем она хотела. — Рядом — это не всегда достаточно, — он выпрямился и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, словно решался на что-то, чего прежде не делал никогда. — Иногда хочется большего. Иногда хочется, чтобы весь мир знал. — Знал что? — Что я люблю тебя, — произнёс он просто, и эти слова, сказанные так буднично и так прямо, без подготовки, без красивых предисловий, без дурацких шуток, упали между ними, как звезда падает в тихую воду: мгновенно, ослепительно, меняя всё. — Я люблю тебя, Корделия из дома Эшфордов. Не как принцессу. Не как королеву. Не как ведьму или узницу. А как женщину, ради которой я готов нарушить любые правила, пройти через любой ад и остаться рядом, даже если ты будешь гнать меня прочь. Она замерла, чувствуя, как слова, которые она так долго сдерживала, подступают к горлу с той же неумолимостью, с какой волны набегают на берег. — Ты невозможен, — прошептала она, и это прозвучало совсем не как обвинение. — Я знаю, — он улыбнулся, но его глаза оставались серьёзными. — Но это ничего не меняет. — Меняет, — она высвободила руки и, прежде чем он успел возразить, обхватила его лицо ладонями, притягивая к себе. — Потому что я тоже тебя люблю, мой невозможный, невыносимый, наглый шут. И она поцеловала его — не осторожно, не сдержанно, а так, как хотела поцеловать уже много дней, но не решалась: глубоко, жарко, с той особенной, отчаянной нежностью, которая рождается только тогда, когда два человека, прошедших через ад, наконец находят друг в друге спасение. Его руки обвились вокруг её талии, прижимая её к себе, и она почувствовала, как его сердце колотится где-то совсем рядом — быстро, сильно, в унисон с её собственным. Поцелуй длился и длился, и в нём было всё: три года одиночества, месяц сомнений, страх новолуния, радость победы, обещание будущего, в котором они больше никогда не будут одни. Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша и всё ещё не размыкая объятий, он прижался лбом к её лбу и тихо рассмеялся. — Что? — спросила она. — Ничего, — он покачал головой, и его дыхание, тёплое и прерывистое, касалось её губ. — Просто я подумал: а ведь когда-то ты назвала меня мышью. Кто бы мог подумать, что мышь окажется настолько везучей. — Ты не мышь, — сказала она, и её пальцы пробежались по его скуле, по шраму на виске, по губам, которые только что целовали её. — Ты — человек, которого я люблю. Это гораздо хуже. — Почему хуже? — Потому что от мыши можно избавиться, — она улыбнулась. — А от тебя — невозможно. Он рассмеялся — громко, счастливо, — и снова поцеловал её, на этот раз быстро, почти украдкой, словно боясь, что она передумает. — Я запомню это, — сказал он, отстраняясь. — «Невозможно избавиться» — это почти как «будешь со мной до конца жизни». — Это не почти. Это и есть «будешь со мной до конца жизни». И в этом коротком, простом признании, произнесённом в темноте замкового коридора, было больше смысла, чем во всех клятвах, которые она когда-либо давала или принимала.