I

Название мотеля «У придорожного дуба» (или как-то так, вывеска давно выветрилась на солнце) совсем ни о чем тебе не говорило. Такие места всегда выглядели одинаково и ты перестала запоминать их лет пять назад на своей, кажется, двадцатой охоте. Длинное одноэтажное здание с облупившейся краской, двери, которые приходилось толкать плечом, запах дешёвого освежителя, под которым стойко держалась сырость и сигареты предыдущих жильцов — ничего нового и сверхъестественного.  Внутри оказалось теснее, чем вы с Дином Винчестером могли ожидать. Две кровати с жесткими, пружинистыми матрасами и наспех натянутыми коричневыми покрывалами. Уродская картина на стене с потрескавшейся краской, тумбочка с продавленной лампой, маленький журнальный стол и старое кресло. Не самое лучшее место для героев, которые замахнулись спасти мир.  Дин устроился в тот самом кресле, и от каждого его движения пружины внутри жалобно пели, а спинка принимала форму его сгорбленного туловища. Ты расположилась рядом на полу, устало опираясь локтем на подлокотник. Вы сидели так уже час, а может и больше, потягивая медовый виски, за душевными разговорами о прошлом.  — Помнишь то гнездо вампиров в Айове? — голос мужчины хриплый от виски и бессонницы, — Ты пытался заколоть того урода куском какой-то деревяшки от трейлера. На его губах появляется усталая улыбка. Воспоминание расплывчатое — такое же пьяное, как виски, которое сейчас разливается теплом по твоим венам. — Он был крепким, — бормочешь ты, допивая остатки. — И это сработало бы, если бы ты не вмешался в последний момент. — Едва ли, — возражает Дин, но без прежней колючести. Он наклоняется вперёд и опирается локтями на колени. Тени от уличных фонарей ложатся на его лицо глубокими провалами. — Ты тогда чуть не погибла, твой самый первый раз. Смешно, да? Сколько всего в итоге было этих «почти». Слово повисает в воздухе, тяжелее дыма. Почти. У тебя в голове их целая коллекция: почти удалось сбежать, почти спасти его, почти погибнуть, почти победить. Алкоголь должен был притупить чувства, помочь смазать острые края страха и боли, но сегодня он только сильнее их обнажает. — Мы остановим это, Дин, — говоришь ты, и собственные слова звучат пусто, — Апокалипсис. Весь этот цирк. Он медленно качает головой, не отрывая глаз от стены. — Может быть. Снова берёт бутылку, наливает тебе на два пальца.  — Неважно, победим или нет. Наши головы уже сломлены. Правда в его словах бьёт наотмашь, начисто вышибает воздух из лёгких. Он прав. Можно убивать монстров, можно загонять демонов обратно в ад, можно предотвратить конец света. Но нельзя забыть то, что ты видел. Отчаяние, которое въелось в кости, как хроническая боль, останется с тобой даже после смерти.  Ты тяжело вздыхаешь — непозволительная роскошь иметь возможность показать горечь и страх в присутствии кого-то.  Вдруг Дин без резкости и агрессии, присущей ему в охоте, мягко двигается в твою сторону, сокращая расстояние, которое сам же и держал. Опускается на колени перед тобой и кладёт руку тебе на колено. Тепло ладони проступает сквозь потёртую джинсу. Его глаза, невероятно зелёные, смотрят прямо в твои. И ты замечаешь в них не просто усталость, а непокрытую, больную потребность. Точно такую же, какую чувствуешь ты с того самого момента, когда чертов старший Винчестер вырвал тебя из лап смерти.  — Забудь о завтрашнем дне, — шепчет он и дыхание касается твоих губ, — Забудь обо всём. И он целует тебя. Это похоже на отчаянное, болезненное столкновение. Битва губ, зубов и языков. Поцелуй со вкусом виски, сожаления и того одиночества, которое ты знаешь с тех пор, как стала охотницей. Ты не отстраняешься, только яростно вступаешь в его игру. Сжимаешь воротник его футболки, притягиваешь ближе, словно вы можете сплавиться в одно целое, достаточно сильное, чтобы дожить до рассвета. Его руки тянутся к пуговицам твоей фланелевой рубашки. Пальцы удивительно ловкие — расстёгивают одну за другой. Прохладный ночной воздух касается кожи, когда рубашка, наконец, сползает вниз. Ты тянешься к краю его футболки. Он помогает — поднимает руки, и ты стягиваешь её через голову. Вид его обнаженного тела перехватывает дыхание — широкие плечи, шрамы на груди и жесткие линии мышц.  Дин опускает голову и губы касаются твоей шеи. Не просто поцелуи, а поклонение пред богиней. Он оставляет клеймо на пульсирующей точке у твоей челюсти, а дальше огненная дорожка ведет вниз, по ключице. Язык скользит по твоей коже и спина сама выгибается дугой. Он опускается ниже. Щетина приятно трется о кожу твоего нежного животика. Каждый поцелуй похож на молчаливое извинение за все завтра, которых может и не быть, словно обещание удержать лишь этот миг с тобой. Охотник быстро расстёгивает пуговицу, молнию, стягивает джинсы по ногам. Пальцы цепляются за пояс трусов — и следом ты остаёшься совсем обнажённой. Он раздвигает твои бёдра лёгким нажатием. В глазах блестит непокрытая жажда, которая пронзает насквозь. Первое прикосновение языка похоже на разряд тока перед казнью. Ты резко вдыхаешь, бёдра сами подпрыгивают на полу. Он не хочет дразнить, только погружается с такой сосредоточенной интенсивностью, что у тебя темнеет в глазах. Его язык, чёрт возьми, мастерский инструмент. Исследует, пробует, глубоко проникает. Находит клитор и рисует медленные, размеренные круги.  Изысканная пытка. Твои руки блуждают в его волосах. Пальцы путаются в коротких прядях, прижимают его ближе, ты боишься, что он остановится. Весь мир сжимается до одного ощущения. Влажное тепло его губ, ритмичное давление на самую чувствительную плоть. Низкие, благодарные звуки, которые он издаёт — они вибрируют в тебе. Напряжение нарастает. Сжимается в животе тугим узлом с каждым движением его языка. Ты слышишь собственное дыхание — прерывистое, хриплое. И тихие стоны, которые уже не сдержать. Ты смотришь на него. На макушку тёмных волос между твоих бёдер. На отблески уличных фонарей на влажной коже. Эта картина опьяняет не меньше, чем сам акт — и подталкивает тебя всё ближе к краю. Как только ты чувствуешь, что вот-вот сорвёшься, он отстраняется. Потеря ощущается острым уколом, почти болезненным. Тело дрожит от нерастраченной энергии. Он поднимается и одним движением сбрасывает джинсы и трусы. Ты только успеваешь заметить, как его губы блестят твоими соками. Твёрдый член жадно трётся у твоего входа, упираясь головкой во влажные складки. Ты двигаешь бедрами — немая мольба.  Он входит медленно, размеренно, восхитительно растягивая удовольствие. Чувствуешь наполняющее давление, от которого ты впервые за долгое время чувствуешь себя целой. Дин на мгновение замирает и тебе кажется, что этот экстаз — твоё пьяное воображение, но он лишь даёт привыкнуть. Сначала медленно, глубоко. Каждый толчок — долгое, томное скольжение, разжигающее огонь у тебя внутри. Бёдра покачиваются навстречу твоим в ровном, мощном ритме. Твои ноги обвивают его талию. Притягивают глубже, словно подстраиваются и просят за тебя.  Комната наполняется звуками: шлепки кожи, тихие стоны из его горла, твои сбитые вздохи. Он чуть меняет угол — и новое трение попадает в ту самую точку. Всё, что ты можешь сделать — жалобно заскулить. Он понимает тебя и ускоряется. Трахает тебя с дикой, безудержной страстью. Это не проявление нежных чувств — это первобытный акт, отчаянная попытка почувствовать хоть что-то, кроме сокрушительной тяжести реальности. Каждый толчок как знак препинания в разговоре, который вы не можете вести. И ты отвечаешь толчком на толчок. Тело движется на чистом инстинкте. Оргазм накрывает как ослепительная и оглушающая волна. Из твоего горла вырывается животный крик. Тебя трясёт, внутренние мышцы сжимаются и пульсируют в ритмичных спазмах. Дин не останавливается. Продолжает двигаться, растягивая удовольствие, пока ты не превращаешься в дрожащую, бесформенную массу. Через мгновение он срывается сам. Утыкается лицом в изгиб твоей шеи, гортанный стон вырывается из его груди — и он находит освобождение. Горячо, влажно, внутри тебя. Вы замираете так на долгое время. Переплетённые на полу, тела покрыты потом. Ты чувствуешь, как бешено и неистово колотится его сердце у твоей груди. Постепенно ритм успокаивается. Наконец он шевелится. Поднимает голову, смотрит на тебя. Глаза всё ещё тёмные, но отчаяние сменилось мягкостью, от которой у тебя перехватывает дыхание. Он протягивает руку, нежно убирает прядь с твоего лица. Большим пальцем гладит по щеке. — Ты как? — шепчет он чужим голосом.  У тебя хватает сил только кивнуть. Горло сжато — не вымолвить ни слова. Он наклоняется и нежно целует в губы. Ты ощущаешь резкий контраст с отчаянными поцелуями до этого.  Молчаливое признание вашей общей хрупкости. Он отстраняется, но только затем, чтобы перехватить тебя поудобнее. Обнимает и поднимает тебя так, будто ты ничего не весишь. Несёт к кровати, осторожно укладывает и ложится рядом. Укрывает вас обоих одеялом и прижимает к себе. Ты кладёшь голову ему на грудь. Завтра всё ещё там, ждёт. Апокалипсис всё ещё идёт. И твоя голова, наверное, всё ещё сломлена. Но сейчас — в объятиях Дина Винчестера, после этой отчаянной и прекрасной близости — ты чувствуешь то, чего не чувствовал очень и очень давно. Хрупкий и минутный покой. Короткую передышку посреди бури. И на сегодня этого достаточно.