Глава 1.

Приветствую всех, кто зашёл на мою страницу и решил прочитать мою работу. Говорю сразу: я не профессиональный писатель, могу ошибаться. Я пока учусь. События в моём фанфике происходят после второго сезона. На улице — разгар июня, но он встречает нас не жарой, а прохладным ветром и не слишком тёплым солнцем. Да, время года не соответствует окончанию сезона. Это всего лишь мои выдумки, которые я хотела перенести из головы на бумагу — ну, или сразу на платформу. В фанфике будут не все персонажи из первого и второго сезонов. Надеюсь, вам понравится эта история, и вы не закидаете меня тапками. Хи-хи

ТАЙЛЕР

Дорога выдавалась морально тяжело. Я сидел и смотрел в окно. В голове стояла непонятная муть, все события не успевали перевариться. За последние дни, а точнее месяцы, со мной произошло достаточно много. Другой бы человек уже сошёл с ума или не выдержал и куда-нибудь уехал. Я так и сделал. Сидя в машине с незнакомой женщиной и направляясь в незнакомое место. Солнце било прямо в глаза, и я прищурился. От стекла тянуло жаром. Капри включила кондиционер, но толку было мало — воздух всё равно оставался душным, как перед грозой. Я провёл ладонью по лицу. Пот засох, стянул кожу. Хотелось пить, но я боялся попросить. Слабый голос — слабая позиция. А я и так чувствовал себя развалиной. Она убедительно уговорила меня поехать туда, где мне якобы должны помочь. И я согласился. Не из‑за того, что меня, возможно, найдут и потащат обратно в больничку или отдадут на опыты. А из‑за её слов: мне могут помочь справляться без хозяина. Мама была моей последней хозяйкой. Она быстро появилась в моей жизни и так же быстро ушла. Я не успел почувствовать материнской любви. Даже не смог понять, каково это — когда тебя любят, заботятся. Всю жизнь я прожил с отцом, у которого работа стояла на первом месте. Он шугался меня, будто перед ним был не его сын, а монстр. Хотя так оно и есть. Я и есть монстр. Он сидит внутри, и я потихоньку начинаю слышать его голос. Ему хочется вылезти прямо сейчас, но я останавливаю его. Не хотелось бы, чтобы ещё эта женщина пострадала. — Ты боишься меня? — вдруг раздался её голос. Она развернула голову в мою сторону, прищурилась и улыбнулась. — С чего бы? Я уже никого не боюсь. — Не боишься, значит. — Капри хмыкнула и убрала волосы за ухо. — А зря. Я могла бы оказаться кем-то из тех, кто хочет тебя сдать. — Но ты не оказалась, — ответил я, сам не зная, почему так спокоен. Может, потому что мне уже было всё равно. Или потому что от неё пахло чем-то родным. Незнакомым, но родным. — Мы с тобой так и не познакомились до конца. Можешь звать меня Капри. И если тебе будет удобнее, обращайся на «ты». Впрочем, ты уже это и сделал. Я хмыкнул. Внутри всё сжалось — не от страха, а от неожиданного тепла в её голосе. Давно никто не говорил со мной так спокойно. Капри затаила дыхание и резко выдохнула — так выдыхают люди перед прыжком в ледяную воду. Она не выглядела опасной. По крайней мере, я так считал. Рыжие кудрявые волосы, пахнущие лавандой и тяжёлым, осевшим на одежде табаком. Сочетание странное, как и она сама. Одета она была тепло — серый вязаный свитер с высоким горлом, который скрывал подбородок. Хоть на улице было лето в разгаре, но оно особо никак не ощущалось по погоде. Когда мы сели в машину, она накинула чёрную куртку из плотного нейлона и привычным, почти механическим жестом надела на палец тонкое серебряное кольцо. Я заметил, что кольцо не простое — на нём были какие-то царапины. Будто его чем-то драли. Или кто-то пытался снять. Зачем я об этом подумал? Не знаю. Наверное, из любопытства. Или потому, что в моей жизни «семья» теперь стала словом-триггером, от которого Хайд внутри начинал глухо рычать. Я посмотрел на её профиль: сосредоточенный, губы сжаты в узкую линию. — Пригнись, — бросила она, не глядя на меня. — В Джерико полно любопытных глаз. Не хочу, чтобы тебя сейчас забрали. Я сполз ниже на сиденье, чувствуя спиной пружины старого кресла. Позвонки хрустнули, мышцы заныли — слишком долго сидел в одной позе. Колено упёрлось в рычаг переключения передач, и я отодвинулся, но места всё равно было мало. Капри вела машину так, будто знала каждую яму на этой дороге. А я просто сидел и старался не мешать. Чуть выглянув в окно, увидел знакомые места: кофейню, где я когда-то работал, — можно сказать, в прошлой жизни. Почту, откуда забирал журналы. Улицы. А потом резко всплыл полицейский участок. Перед глазами будто появился отец с нахмуренным лицом, со страхом в глазах. Он пристально смотрел мне в душу, поедая взглядом. — Не смотри назад, — резко сказала Капри. Я хотел огрызнуться, сказать, что не смотрю, а просто фиксирую убытки старой жизни, но слова застряли в горле. В горле вообще часто застревало всё, что я хотел сказать. Может, поэтому я так много молчал в последнее время. Машина начала набирать скорость, музыка стала чуть громче, запах Капри заполнил всё пространство. Я наконец сел ровно, глядя туда, где серое небо сливалось с линией асфальта. Голос Хайда затих. Затаился. Мы оба начали понимать: мы больше не бариста, не соседи и не чьи-то друзья. Мы теперь одно целое — два хищника в железной коробке, уходящие в туман. — Куда мы едем? — мой голос прозвучал хрипло. В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу. Я облизал губы, но они всё равно остались сухими. Капри мельком взглянула на меня, и в её глазах промелькнуло понимание. — Туда, где ты сможешь быть самим собой, Тайлер. Пристегнись, дорога будет долгой. Откинувшись на подголовник, я молча потянул ремень — по салону прошёлся звук щелчка. Пальцы дрожали. Я сжал их в кулак, но дрожь не прошла. Я сжал сильнее — до хруста в суставах. Стало немного легче. Посмотрел на свои руки: под большим ногтем темнело что-то — то ли грязь, то ли засохшая кровь. Она будто въелась туда навсегда. Я начал нервно скрести пальцем по ладони, пытаясь достать хоть что-то. — Перестань, — сказала Капри и, нагнувшись, открыла бардачок. — Сотрёшь себе кожу быстрее, чем достанешь оттуда хоть что-то. Посмотри, там должны быть влажные салфетки. Я замер. Её проницательность бесила. Но ещё больше бесило то, что она была права. Она вела машину так уверенно, будто занималась перевозкой монстров всю жизнь. Одна рука ровно лежала на руле, вторая то и дело переключала передачи. Я сунул руку в бардачок и начал шарить. Пальцы натыкались на что-то острое, потом на что-то мягкое. Я даже не смотрел — просто искал на ощупь. — Давно ты в этом… деле? — я кивнул на дорогу, давая понять: побег, помощь таким, как я. — Достаточно. Я, возможно, расскажу тебе позже. — Почему не сейчас? — спросил я, сам не зная, зачем спрашиваю. — Потому что сейчас ты должен думать о себе, а не обо мне. — Капри повернула руль, объезжая яму. — Потом будет время для моих историй. Я уставился в бардачок. Столько хлама я ещё не видел. Он был набит под завязку — будто Капри хотела уместить туда всю свою жизнь. Поверх старых, пожелтевших карт лежали монеты. Рядом валялась полупустая пачка сигарет, смятая так, будто по ней проехались колесом, и несколько зажигалок, одна из которых была обмотана синей изолентой. Рука потянулась к маленькой игрушке. Зайчик. Белый, с розовым бантиком на шее. Я поднял его. Игрушка была старой — потёртой, но чистой. Значит, её трогали часто, но берегли. — Тайлер, положи на место, — вдруг резко бросила Капри. — У тебя есть дети? Она напряглась. Я заметил, как её плечи поднялись на полсантиметра и снова опустились. — Нет. Но эта игрушка мне очень дорога. Я положил зайку на место, но ещё секунду смотрел на него. Такие игрушки дарят детям, которых любят. Мне в детстве дарили только машинки. И то редко. — Красивый, — сказал я тихо. Капри ничего не ответила. Только сжала руль крепче. Я продолжил искать салфетки. Наткнулся на связку ключей. Их было штук десять, если не больше. Разных форм, даже магнитные. — Это случайно не от моего нового убежища? — я улыбнулся. Улыбка вышла кривой — губы не слушались. — Я понимаю, тебе очень любопытно, и будь моя воля, я бы быстрее нашла то, что ты ищешь. Но я за рулём. Ищи быстрее и ничего там не трогай. — Ладно, ладно. Я снова запустил руку в бардачок. На этот раз нащупал что-то мягкое в самом углу, заваленное чеками. Вытащил пачку — «Антибактериальные». Ну, хоть так. — Нашёл, — пробормотал я, доставая одну салфетку. Спиртовой запах тут же ударил в нос — холодный, резкий. Глаза защипало, но я не закрыл их. Боль от спирта на сухой коже отвлекала от другой боли — той, что сидела внутри. Я принялся тереть пальцы, чувствуя, как липкая грязь нехотя отступает. Капри тем временем уверенно вела машину по разбитой колее. Свет фар метался по стволам елей, выхватывая их из вечной тьмы всего на мгновение. Мы были одни на целые мили вокруг. — Ты так и не ответила про ключи, — я бросил грязную салфетку в пустой подстаканник. — Там есть пара магнитных, как от отелей. Мы будем останавливаться в нормальных местах или это ключи от подвалов, в которых ты прячешь таких, как я? Капри на мгновение отвела взгляд от дороги и посмотрела на меня. В полумраке её глаза казались двумя тёмными провалами, но в них на секунду отразился зелёный свет приборной панели. Кольцо на её пальце блеснуло, когда она крепче перехватила руль. — Это ключи от дверей, которые тебе лучше не открывать, Тайлер. — В её голосе проскользнула такая усталость, что я замолчал. — И нет, это не от отелей. Я хотел спросить «откуда тогда?», но передумал. Не потому что испугался. А потому что понял: она не скажет. Или скажет, но не сейчас. Она кинула взгляд на меня и вздохнула. — Ты очень бледный. И голодный. На задних сиденьях лежит еда и вода. Поешь. Тебе нужны силы. Я потянулся назад и нащупал небольшой бумажный пакет. Пальцы нащупали бумагу, и я замер. Еда. Нормальная еда. Не сырое мясо из железной миски. Я боялся развернуть пакет. Боялся, что внутри окажется что-то, от чего меня вывернет. — Пахнет вкусно, — сказал я, хотя на самом деле желудок скрутило от одного только запаха. — Ты дрожишь, — заметила Капри. — Я в порядке, — соврал я, но она не поверила. Открыв пакет, достал сэндвич. Внутри лежало ещё три таких же. Ничего необычного: хлеб, соус, ветчина, сыр. Я не ел больше двух дней. Меня тошнило от одного вида еды, но я заставил себя не отворачиваться. — Это, конечно, не твоя кофейня, где готовили вкусную выпечку, но тоже аппетитно. — Капри улыбнулась. — Сама делала. — Ты была во «Флюгере»? — Пару раз заходила, но была не твоя смена. Мне было интересно посмотреть, как ты работаешь. Удивление на моём лице стало заметнее. Она следила за мной. Ещё тогда, до всего этого. Зачем? Я откусил кусок хлеба, быстро прожевал и проглотил. Это первая еда за сорок восемь часов. Живот заурчал так громко, что, наверное, было слышно на другой конец мира. — Болит? — поинтересовалась Капри, бегло осматривая меня. — Болит, — скривился я, положив руку на живот, и откусил следующий кусок. — Тебе сейчас главное — наладить отношения с едой. — Капри говорила серьёзно, и я почувствовал, как она мельком взглянула на мои дрожащие руки. — Запомни: не будешь есть ты — твой «внутренний друг» начнёт есть тебя изнутри. Я сглотнул. Горло сжалось, и кусок едва прошёл. В голове зашумело, перед глазами на миг всё стало серым, и появились маленькие чёрные точки. Капри права. Проблемы с едой возникли ещё в Уиллоу-Хилл. Каждый раз, когда мне приносили в железной тарелке большие сырые куски мяса, я готов был прикончить всех. Я вцепился в бумагу с сэндвичами так сильно, что она жалобно хрустнула. — Там… В больнице… Они кормили меня как собаку. Как бездушного зверя. Сырым мясом… — закрыв глаза, я сжал губы, внутри всё сжалось в тугой узел. — Эй, дыши. Вдыхай и выдыхай. Тебе станет легче. Капри приоткрыла окно. Я судорожно вдохнул — лёгкие обожгло холодом. Реальность возвращалась рывками: солнце на мгновение вышло из-за деревьев, я ощутил запах кожаных сидений и тяжесть пакета на коленях. Рука Капри легла мне на плечо, и я вздрогнул. — Тайлер, тебе нечего бояться. Ты сейчас со мной, в машине. В безопасном месте. — Я… я в порядке, — соврал я, хотя голос продолжал дрожать. — Нет, не в порядке. — В её тоне не было злости, только констатация факта. — Тебя трясёт. Это истощение. Ешь и пей воду. Вот твой ресурс и силы. Я посмотрел на сэндвич. Он казался неподъёмным, но я заставил себя подчиниться. Очередной кусок хлеба оказался безвкусным, хотя пару минут назад я чувствовал вкус. Вкус пропал. Исчез, как будто язык отключили. Я жевал механически, как робот, и глотал, не чувствуя. Глоток за глотком — серость перед глазами начала рассеиваться. Капри прибавила газу, и машина уверенно пошла в затяжной подъём. — Доедай второй. Если не осилишь все три сейчас — оставь один на потом, но два должны быть внутри тебя до того, как мы выйдем из машины. — Мы будем не на машине? — Не сможем пересечь границу на машине. Рядом с КПП есть тихое местечко, там будет стоять автобус. — Для перевозки монстров, — уголком губ улыбнулся я и откусил кусок второго сэндвича. Улыбка не получилась — губы дрожали. — Почему сразу монстров? Тайлер, ты в первую очередь человек, который нуждается в помощи. — Люди не превращаются в двухметровых тварей, Капри. — Мой голос прозвучал глухо. Я смотрел, как свет приборной панели окрашивает обёртку сэндвича в ядовито-зелёный. — Люди не разрывают других на куски. — Люди совершают поступки и похуже, при этом не имея внутри Хайда. — Она резко крутанула руль, и мы свернули на еще одну дорогу. Ветки хлестнули по лобовому стеклу, заставив меня вздрогнуть. — Тебе нужно перестать смотреть на себя их глазами. Ты не виноват в том, кем родился. — А в том, что я сделал, виноват, — ответил я, и голос мой сорвался. — И это не лечится сэндвичами. Капри замолчала. Надолго. Я даже подумал, что она обиделась. Но нет — она просто думала. Я видел, как шевелятся её губы, будто она спорила сама с собой. После этих слов в машине повисла гробовая тишина. Только двигатель урчал где-то под капотом, и ветер свистел в приоткрытое окно. Я доел все сэндвичи, не оставив ни одного, и запил всё водой. Горло больше не сушило, в животе появилось холодное облегчение. Только руки всё ещё тряслись, и я спрятал их под бёдра, чтобы Капри не заметила. Сзади что-то загудело. Я оглянулся и увидел мотоцикл. Старая развалюха, но ехал он быстро. Он с лёгкостью обогнал нас. — Пригнись немного, — прошептала Капри и рукой указала вниз. Я повернул голову направо и увидел до боли знакомую фигуру. Уэнсдей. Та самая девочка с косичками, вся в чёрном, без эмоций. Она направлялась в ту же сторону, что и мы. В груди что-то сжало — так бывает, когда ныряешь в холодную воду и не хватает воздуха. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я замер, боясь дышать. Я широко раскрыл глаза и вгляделся в неё. Уэнсдей сидела неподвижно — словно фарфоровая кукла из ночного кошмара. Из моего ночного кошмара. Если бы Капри не сказала «пригнись», я бы подумал, что она мне мерещится. Рядом с ней сидел её дядя — Фестер. У меня уже был опыт знакомства с ним. Тогда он воспользовался своей силой и рубанул меня током по руке. Воспоминания хлынули и ударили по всему телу. Кожу закололо, будто током снова. Я машинально потёр то место на руке, куда он тогда ударил. Шрама не было, но боль осталась — внутри. Я хотел крикнуть: «Уэнсдей, постой, остановись! Почему ты меня спасла той ночью? Зачем ты это сделала?» Но понимал: нельзя. Нельзя выдавать себя. Поэтому я сидел и молчал. Молчал и терпел. Я не знал, что чувствую. Хотелось бы думать, что мне всё равно, но когда я увидел её, сердце замерло. Будто я перестал дышать. То ли от страха, что меня заметят, то ли от неё самой. Я вспомнил, как она стояла надо мной с топором. Но почему-то я вспомнил не топор, а её глаза. Чёрные, глубокие, без страха. Она не боялась меня даже тогда, когда я был монстром. Я вспомнил, как она стояла надо мной с топором в руках, её взгляд, её губы, которые я впервые поцеловал. Я пытался забыть её, но даже в Уиллоу-Хилл каждый день вспоминал об Уэнсдей. Думал: а вдруг она придёт, поговорит, поможет, поддержит? А в итоге получил удар больнее, чем ножом. Я столько всего наделал против неё, а она… спасла меня. Выглянув снова, я увидел, что они едут по нашему маршруту. Куда они собрались? Из рюкзака Уэнс вылез Вещь. Я до сих пор не мог поверить, что рука из семьи Аддамсов — мой родственник. Впрочем, я уже ничему не удивлялся. Вещь подал Уэнс какую-то длинную бумажку. Она развернула её и пристально смотрела внутрь. На другой стороне я заметил знаки. Карта. Наверное, они ехали по своему маршруту. — Это Уэнсдей, — нервно постучала пальцами Капри по рулю. — Она уже видела мою машину в Неверморе. — Ты думаешь, она заметила тебя? — прошептал я, лёжа на сиденье. Я даже дышать перестал, чтобы не выдать себя шумом. Уэнсдей будто почувствовала мой взгляд и развернула голову в сторону машины. Она нахмурилась и прищурилась, всматриваясь в стекло. Я вжался в сиденье ещё сильнее. Голова забилась под бардачок, ноги упёрлись в дверь. Я чувствовал, как колотится сердце — так громко, что, наверное, было слышно на улице. Капри повернулась к Уэнс, улыбнулась и помахала ей рукой в знак приветствия. — Что ты делаешь?! — прошипел я, не шевелясь. — Ты с ума сошла? Зачем привлекать внимание? — Если я сейчас спрячусь или резко сверну, она поймёт, что что-то не так. — Капри говорила сквозь зубы, сохраняя на лице улыбку. — Аддамсы чуют страх. Единственный способ обмануть её — сделать вид, что мне нечего скрывать. Я видел краем окна, как Уэнс продолжает сверлить взглядом нашу машину. Её глаза были как два чёрных лезвия, режущих моё тело насквозь. Я закрыл глаза. А когда открыл — она всё ещё смотрела. — Она смотрит прямо на нас, Капри… — выдохнул я. — Если увидит мой затылок или тень… — Не увидит. Она сидит слишком низко, чтобы рассмотреть тебя во всей красе. А вот меня — увидела. Фестер, сидевший рядом с ней, кажется, что-то весело выкрикнул в сторону Капри и, убрав руки с руля, радостно помахал, улыбнувшись во все тридцать два. Но Уэнсдей… она не улыбнулась. Она просто медленно, очень медленно отвела взгляд, не меняясь в лице. В глубине души я хотел, чтобы она увидела меня. Я не просил бы ничего большего — лишь взглянуть в её чёрные глаза ещё раз. Я хотел, чтобы она знала: я жив. Я ещё не сдох. И я помню всё. Я всё ещё чувствовал фантомное тепло её волос — мягких, идеально гладких, пахнущих чем-то вроде мокрой земли и горьких специй. Это желание было сильнее страха. — Тайлер, ты в порядке? — голос Капри доносился словно из-под воды. Я не ответил. Смотрел на свои пальцы, которые всего мгновение назад хотели вцепиться в обивку сиденья, а на самом деле — потянуться к ней. Уэнс — единственная, кто видел меня настоящего. Даже когда эта хрупкая девушка пытала меня, она была ближе, чем кто-либо в этом чёртовом мире. Когда мотоцикл повернул направо, я тяжело вздохнул. В груди саднило, будто оттуда вырвали кусок. Я выдохнул и только тогда заметил, что всё это время не дышал. Я не хотел, чтобы она уезжала. Не хотел отпускать её из поля зрения. Но у судьбы свои планы на мою и её жизнь. — Она найдёт меня, — сказал я вслух, сам не зная, зачем. — Ты этого хочешь? — спросила Капри. — Не знаю, — честно ответил я. — Но она всё равно найдёт. Может, мы ещё пересечёмся?

УЭНСДЕЙ

Ветер свистел в ушах, а мотоцикл Фестера тарахтел так, что зубы клацали. Я сидела в люльке и смотрела по сторонам, как вдруг раздался его голос: — Племянница, чудесные тут у вас красоты. Я едва заметно кивнула, даже не повернув головы. Фестер всегда находил повод для восторга, даже когда мы неслись по пыльной трассе на разваливающемся мотоцикле. Я иногда завидовала его способности радоваться всякой ерунде. Но только иногда. — Красоты сомнительные, дядя. Слишком много солнца и мало извести, — ответила я, стараясь перекричать гул мотора. Солнце слепило глаза, и я прищурилась. Ненавижу, когда оно мешает смотреть. Я покосилась на рюкзак, висящий на плече. Оттуда доносился монотонный раздражающий звук — Вещь явно решил, что долгое путешествие в люльке не повод запускать маникюр. Щёлк, щёлк, щёлк. Как метроном. Я уже начала считать в уме. — Передай ему, чтобы закруглялся, — бросила я дяде. — Если он пропылит дыру в ткани, мне придётся зашивать его пальцы прямо на ходу. Фестер громко засмеялся, не отрываясь от дороги. — Оставь его в покое, моя милая. Парень хочет выглядеть на все сто, когда мы приедем. Никогда не знаешь, кого встретишь на границе. Может, там будет симпатичная левая перчатка. Я закатила глаза. Оптимизм дяди был таким же утомительным, как и этот солнечный день. Солнце скрылось так быстро, будто его кто-то выключил. Небо затянуло тяжёлыми, тусклыми тучами, и всё вокруг моментально стало серым и неуютным. Прям всё, как я люблю. — Вот! Другое дело! — проорал Фестер, довольно потирая руки. — А то я уже начал переживать, что у меня кожа загорит. Я не улыбнулась. Но внутри что-то чуть оттаяло. Этот серый полумрак идеально подходил для охоты. В такой тишине, которую нарушал только наш тарахтящий мотоцикл, мысли становились острее. Я думала о том, что Тайлер сейчас наверняка чувствует то же самое — если он не валяется где-то в могильной яме. Эта погода — его стихия так же, как и моя. Она напоминает ему о лесе, о крови и о том, кем он является на самом деле. Странно, что я вообще об этом думаю. Странно, что он вообще занимает мои мысли. — Уэнсдей, ты чего затихла? — Фестер обернулся ко мне на секунду, его очки-консервы смешно блеснули в сумерках. — Думаешь, как будешь пытать того, кто посмел тебя обмануть? У меня в багажнике есть пара отличных зажимов, если что. — У меня свои методы, дядя, — холодно отозвалась я, уголком губ легко улыбнувшись. — И они гораздо изящнее твоих зажимов. И эффективнее. Фестер слегка улыбнулся, и мы прибавили ходу. Дорога стала пустеть, а придорожные деревья превратились в уродливо-чёрные когти, тянущиеся к небу. Мои глаза легко заметили машину, которую я явно когда-то видела. И, возможно, даже была внутри неё. В багажнике, например. Серебристый седан. Капри. Я узнала её по манере вождения — плавно, но резко, без лишних движений. — Дядя, подъедь ближе. А лучше… сравнись с машиной, — приказным тоном я махнула головой вперёд. Фестер плавно вывел мотоцикл на правую полосу. Я не стала сразу заглядывать в окна — только следила за Капри. Она держала руль уверенно, лишь мизинец был напряжён. Я заметила это. Мелочь, но важная. Напряжённый мизинец значит, что она волнуется. Я слегка подалась вперёд, ловя встречный ветер, и заставила себя смотреть прямо перед собой. Боковым зрением видела, как Капри сквозь зубы с кем-то разговаривает, хотя в салоне не было ни души. Ни единой живой души, кроме неё самой. Но она разговаривала. Значит, кто-то там был. Кто-то, кого я не видела. Я двинула плечом, подавая Вещи знак достать карту. Развернув её, осмотрела местность и пометки на бумаге. В этот момент, не отрывая взгляда от маршрута, я уловила резкое движение слева. Капри вскинула ладонь, помахала в знак приветствия и, улыбнувшись, аккуратно положила руку обратно на руль. Она сохраняла спокойствие. Точнее, пыталась сохранять. Я видела, как дёрнулся её подбородок — она сжала челюсть. Я медленно, очень медленно повернула голову в сторону машины. Взгляд скользнул по стеклу — тяжёлый и холодный, прямо как могильная плита, на которой я в детстве любила полежать в тишине. Я смотрела не на Капри. Я смотрела вглубь салона, туда, где должна была быть пустота. Но пустоты не было. Но что-то здесь было нечисто. Моя чуйка меня не подводила: там, с ней, сидела чья-то душа. Я не видела её, но чувствовала. Как чувствуешь сквозняк, даже когда окна закрыты. Например, Тайлера. Капри уволилась из Невермора, Тайлер исчез сегодня из Джерико. Совпадение? Точно нет. — Какая очаровательная женщина, — прохрипел Фестер, перекрикивая рёв мотора. — И как вежливо машет. Привет, моя дорогая соседка по дороге! — выкрикнул он. Я промолчала. Пусть думает, что я просто задумалась. Последние дни выдались напряжёнными даже для меня. Признание Энид, что она альфа, привело меня в лёгкий шок. Я бы сказала — в большой шок. Никогда бы не подумала, что в этой яркой, энергичной и доверчивой девушке скрывалась новая сущность. Я должна была догадаться раньше. Я упустила. Она спасла меня, и я обещаю, что найду её, даже если придётся пройти через поле ножей. С удовольствием это сделаю. — Через сто метров нам надо свернуть направо, — крикнула я. Мне не хотелось терять Капри из виду. Будь моя воля, я бы подкинула ей в машину Вещь, чтобы он проследил. Но в этот раз я не могла допустить, чтобы с ним опять случилось нечто страшное, как в башне Яго. Один раз я уже чуть не потеряла его. Второго не будет. Что-то явно меня настораживало. На пассажирском месте мелькала тень. У Капри, насколько я знаю, не было и нет домашних питомцев, — значит, она в салоне не одна. Тень шевельнулась, и я поняла: это человек. И он лежит, прячется. Но с этим разберёмся позже. Фестер повернул направо, и мы съехали на грунтовку. Мотоцикл трясло так, что я уже хотела попрощаться со своей челюстью. Каждый зуб отзывался в голове тупой болью. Вещь держался за лямку рюкзака, наблюдая за картой. — Дядя, сбавь обороты, если не хочешь, чтобы мы превратились в набор для анатомического исследования раньше времени, — процедила я сквозь зубы, когда мотоцикл подпрыгнул на очередном корне. Фестер наконец сбросил скорость. Не потому что я попросила, а потому что дорога впереди превратилась в месиво. Грязь, лужи, корни, торчащие из земли, будто пальцы мертвецов. Дальше ехать было нельзя — мотоцикл просто утонул бы в первой же яме. — Всё, — Фестер заглушил двигатель. — Дальше только пешком. Я вылезла из люльки. Ноги затекли, спина затекла. Я потянулась — хрустнули позвонки. Хороший звук. Где-то за лесом уже чувствовалась граница — холодный ветер тянул с севера, пахло хвоей и сырой землёй. Вещь спрыгнул с рюкзака и встал на задних пальцах, оглядываясь по сторонам. — Тихо, — сказала я. Слишком тихо. Даже птицы молчали. Никто не пел, не шуршал, не пищал. Будто весь лес затаил дыхание. Фестер тоже это заметил. Он перестал улыбаться и снял свои дурацкие очки. Без них он выглядел старше. И серьёзнее. — Что-то не так, — прошептал он. Я медленно повернулась вокруг себя. Глаза шарили по земле, по кустам, по стволам деревьев. И тут я увидела. Следы. Много следов. Но не свежих. Дождь размыл края, трава уже начала подниматься. — Прошло уже несколько дней, — тихо сказал Фестер. — Может, неделя. Я не ответила. Опустилась на корточки и принялась рассматривать землю. Прямо на дороге, в полуметре от колеса мотоцикла, темнело пятно. Кровь. Но не свежая — старая, впитавшаяся в грязь, почти чёрная по краям. Дожди размыли её, сделали расплывчатой. В последние дни погода резко менялась: то шёл дождь, то слепило солнце. Как раз из-за деревьев вышло солнце, и я смогла разглядеть всё детальнее. — Кровь? Чья? Я присмотрелась внимательнее. Пятно большое — слишком большое для простой царапины. Но форма странная: не капля, а как будто брызги. И тянулись они не в одну сторону, а в разные. Кто-то бился. Кто-то вырывался. — Не только её, — сказала я тихо. — Посмотри. Я указала на край дороги. В глаза бросился кусок ткани. Не розовый. Не Энид. Серый, плотный, мужской. Я подошла ближе и подняла его. Ткань разорвана — не разрезана, а именно рваная. Зубами. Или когтями. Я почти видела, как это произошло. — Это не её одежда, — Фестер осмотрел лоскут. — Слишком большой размер. Мужской. — Она защищалась… — я повертела ткань в руках. — Кто-то схватил её. Она вырвалась и… укусила. Или вцепилась в руку. Или в горло. Но в горло бы убила. А здесь — только рука. На серой ткани темнели пятна. Тоже кровь. Свежее, чем на дороге, но уже засохшая. Я передала Вещи кусок ткани и продолжила осматривать землю. Следы борьбы были здесь везде. Грязь разворочена, будто кто-то падал, вставал, падал снова. А в стороне, у самого куста, я заметила ещё один обрывок одежды. На этот раз — рукав. От мужской куртки. Оторванный полностью, с куском подкладки. И на подкладке — клочок розовой ткани. Энид. Она вцепилась так сильно, что вырвала не только рукав, но и часть своей собственной кофты. — Она вцепилась в него и не отпускала, — пробормотала я, поднимая рукав. — Пока ткань не порвалась. Фестер присвистнул. — Бедный парень. Наверное, до сих пор зашивает раны. — Он жив, — ответила я холодно. — Крови мало. Она просто напугала его. Покалечила, но не убила. Она не хотела убивать. Только отпугнуть. Этот клочок я отбросила в сторону. Вещь подал мне салфетки, и я вытерла руки. — Но их это не остановило. Её всё равно схватили. На земле, там, где следы ботинок были особенно плотными, виднелись отпечатки больших лап. Это Энид. Я уверена. Она не убежала. Её окружили, повалили и потащили. Трое. Может, четверо. Одного она покалечила, но остальные справились. Дальше следы вели к обочине, а потом резко обрывались. Я подняла голову. — С ней кто-то ещё был, дядя. Не только охотники. Она кого-то прикрывала. Кого-то маленького. Судя по следам кед — ребёнка. — Откуда ты это взяла? Я показала на маленькие следы кед. Они уходили в лес, в противоположную сторону. Один человек. Тонкий, лёгкий. Ребёнок. — Здесь был ещё один человек. Тот, кого она защищала. Может, ребёнок. А может, изгой… Фестер нахмурился. Он понял. Я видела по его лицу. — Она, скорее всего, отвлекла их на себя, спасая того человека. — Верно, — теперь нахмурилась я. — Кто бы это ни был, он видел всё. И, возможно, до сих пор прячется где-то здесь. Или уже мёртв. Вещь на моём плече сжался. Ему было страшно. Мне — тоже. Но я этого не показывала. — Дядя, мы найдём сначала его, — не оборачиваясь, сказала я. — Он может рассказать, куда увезли Энид. Или хотя бы описать их внешность. — Если это ловушка? — Значит, попадём в неё. Но мы всё равно пойдём. У меня нет выбора. Фестер не спорил. Когда мы только выехали, он шутил, смеялся, а сейчас стал серьёзным как никогда. Мне это нравилось. И пугало одновременно. Мы решили затащить мотоцикл подальше, чтобы его никто не нашёл. По крайней мере сегодня. Фестер и так не хвастался блестящей репутацией. Мы должны быть аккуратными. Поэтому я взяла с собой самое главное для изменения имиджа. Но об этом с ним я поговорю позже. Мы толкали тяжелый сотоцикл в кусты. Ветки царапали лицо, но я не обращала внимания. Я помогала. Мы затащили тяжёлую "машину" в густые заросли, насколько хватило сил. Фестер пыхтел и ругался шёпотом, но я молчала. Когда мотоцикл скрылся из виду — его не было видно уже с трёх шагов, — я отошла и окинула взглядом заросли. — Достаточно. С дороги не заметят. — А если кто-то свернёт в кусты по нужде? — Дядя улыбнулся. Улыбка была натянутой. — Тогда этому кому-то не повезёт. Я скинула рюкзак и открыла его. Внутри лежало всё необходимое: сменная одежда, обувь, нож, фляга с водой, бинты (на всякий случай), парики разных цветов, немного косметики и маленькая бархатная сумочка. Тёмно-фиолетовая, почти чёрная, с выцветшей вышивкой. Внутри — мои личные вещи. Несколько камней: обсидиан, кусок аметиста, который мне когда-то подарила Энид («на удачу», сказала она, и я тогда закатила глаза), маленький металлический череп — брелок, снятый со старой сумки, когда мне было восемь. Я не была сентиментальной. Но эти вещи меня успокаивали по-своему. Когда я трогала их, мир переставал вращаться слишком быстро. В дальнем кармане рюкзака лежала маленькая шкатулка, в которой я хранила цветок, подаренный Тайлером на свидании. И после всего, что произошло, я его не выбросила. Я не знала, зачем храню его. Но выбросить не могла. Взглянув на шкатулку, я тут же накрыла её футболкой. Вещь тут же забрался внутрь, устроившись поверх кофты, которая закрывала всё содержимое. Из темноты выглянули два пальца и показали большой палец. Я не ответила, но слегка улыбнулась. — Ты идёшь с нами, — сказала я ему. Не вопрос. Утверждение. Вещь пошевелил пальцами в знак согласия. Фестер тоже собрался: перекинул через плечо старую сумку, в которой, судя по звону, было полно металлического хлама. — Готов, племянница. Веди. — Идём. Там, в пыли и грязи, остались следы. Много следов. Тяжёлые ботинки — дешёвая армейская обувь, которую легко купить на любом рынке. Пять пар. Может, шесть. Они топтались на месте, кружили, наступали друг на друга — значит, действовали каждый сам за себя. Не профессионалы. Охотники-одиночки, сбившиеся в стаю. Сразу за обочиной начиналась чаща. Не та аккуратная лесополоса, которую сажают вдоль трасс, чтобы водители не отвлекались на пейзажи. Это был настоящий, дикий лес. Ели и сосны росли так близко друг к другу, что между стволами едва мог пролезть человек. Я — могла, а вот Фестер — с трудом. Я слышала, как он чертыхается у меня за спиной, как цепляется за ветки, как тяжело дышит. — Кто вообще сажает деревья в двух сантиметрах друг от друга? — прошипел он, отдирая рукав куртки от колючей лапы. — Это не лес, это концлагерь для толстяков. Я молчала. Сосредоточилась на следах. — Как в болоте, — буркнул он. — Ненавижу болота. — Ты ненавидишь всё, кроме динамита и готических соборов. — Это не всё. Ещё я люблю тебя, племяшка. Я посмотрела на него и кивнула. Такие слова были для меня слишком тяжёлыми. Я не умела их держать. Но я запомнила. Мы шли вдоль дороги, но не по ней. Держались в тени деревьев — достаточно близко, чтобы видеть просветы между стволами и замечать любую машину. — Они не ездят часто, — заметил Фестер. — Пару машин в день. Может, меньше. Тишина. Это было самое странное. Лес молчал. Не пели птицы — хотя время было ещё не позднее, солнце только начинало клониться к закату. Я привыкла к тишине. Но эта тишина была другой — выжидающей. Только наши шаги. Хруст веток. Дыхание Фестера. Стук моего сердца. Вещь иногда высовывался из рюкзака — просовывал два пальца через неплотно затянутую молнию и показывал направление. Он всегда знал, куда идти. Иногда мне казалось, что он чует дорогу лучше меня. Через час лес изменился. Сосны остались позади. Стало темнее. Ели сомкнули кроны, и солнечный свет почти не пробивался. Но опасность осталась. Я чувствовала её кожей. Волосы на затылке встали дыбом. И вдруг в мыслях появилось имя. Тайлер. Оно всплыло без спроса. Я не звала его. Оно пришло само, как дождь в непогоду. Я вспомнила его лицо. Не в тот момент, когда он смотрел на меня сверху вниз, капая слюной, готовый разорвать. Нет. Я вспомнила другое. Как он улыбался во «Флюгере», подавая мне кофе. Уголки губ поднимались чуть выше, чем нужно для вежливости. Как пахло от него корицей и жареными зёрнами. Как он устроил для меня свидание, включив ужастик, а потом наклонился, чтобы поцеловать, я потянулась вперёд — и его отец всё испортил. Я тогда чуть не ударила Донована. Удержалась. Я тряхнула головой. Не время. — Уэнс? — Фестер заметил. — Ты чего? — Ничего. Просто нога затекла. Соврала. Он не поверил, но промолчал. Я остановилась, подняла руку, призывая Фестера замереть. — Что? — прошептал он. — Воздух. Я принюхалась. Ветер дул с севера, слабый, почти незаметный. Но запахи он приносил. Гарь. Не костёр — что-то другое. Выжженный металл, масло, отработанный дизель. Транспорт. Много транспорта. — Кровь, — я присела на корточки. — Старая. Но запах остался. Я чую её даже сквозь гарь. Фестер шумно втянул носом. — Не чую. — У тебя не такое острое обоняние, дядя. Ты слишком много курил в молодости. — Я до сих пор курю, — обиделся он. — Это не повод для гордости. Я свернула с тропы и пошла напрямик, туда, откуда тянуло гарью. Деревья расступились, и я вышла на небольшую прогалину. Она была круглой, как блюдце. Посередине — чёрное пятно. Недаанее Кострище. Зола ещё не промёрзла, угли не остыли. — Жгли что-то, — Фестер подошёл сзади. — Документы? Тряпки? Я вытащила ветку и поковырялась в пепле. Зола летела в лицо, оседала на рукавах. Смятая фольга, сгоревшая по краям. Обёртка от чего-то. Развернув её, я увидела текст на этикетке. Протеиновый батончик. Такие едят спортсмены, или солдаты, или охотники, которым нужно много энергии для долгой погони. Или те, кто живёт в лесу и не хочет оставлять следов. — Они здесь останавливались, — сказала я. — Перекусывали. Жгли мусор, чтобы не оставить следов. — Но фольгу забыли, — усмехнулся Фестер. — Не забыли. Она прогорела. Непрофессионально. Значит, торопились. Или были уверены, что их никто не ищет. Я поднялась. Ноги затекли — мы шли уже больше двух часов без остановки. Ныли ступни, болели икры. Я не жаловалась. — Идём дальше. Солнце село незаметно. Сначала просто стало темнее, потом ветер подул сильнее, а потом резко наступила ночь. В лесу темнеет быстро. Без городских огней, без фонарей, без лунного света. Только звёзды, и те прятались за тучами. Я не включала фонарик. Фестер — тоже. Мы шли на ощупь, держась друг за друга. Я впереди, вытянув руку, чтобы не врезаться в ствол. Фестер сзади, положив ладонь мне на плечо. Его рука была тёплой и тяжёлой. Я не против. — Нужно остановиться, — прошептал он. — Ты не видишь следов в темноте. — Вижу. — Нет, не видишь. И я не вижу. Мы сломаем ноги, и тогда никто никого не спасёт. Я остановилась. Он был прав. В который раз. — Здесь, — я махнула рукой в сторону, осматривая тёмное место. Мы нашли упавшее дерево. Огромный ствол, поросший мхом. За ним — небольшое углубление в земле, почти пещера. Защита от ветра. От дождя. От чужих глаз. Фестер скинул сумку, достал что-то, и через минуту запахло табаком — он закурил. В темноте огонёк сигареты был единственным напоминанием о том, что мы люди, а не призраки. Вещь выполз из рюкзака, перебрался на моё плечо и замер. Тоже устал. Он дрожал — мелкими, быстрыми толчками. Я не стала его успокаивать. Он не любил, когда его жалели. — Поешь, — Фестер протянул мне кусок хлеба и вяленое мясо. Я взяла. Не потому что хотела есть — хотелось редко, обычно раз в день или даже в два. Но понимала: силы нужны. Без сил я ничего не сделаю. Мясо оказалось жёстким, солёным, пахло дымом. Я жевала медленно, экономя каждый кусок. — Ты думаешь о нём, — резко сказал Фестер — не спрашивая, а утверждая. — О ком? — О Тайлере. Я перестала жевать. Мясо застряло в горле. — Дядя, сейчас не время. — Когда будет время? Когда он выпрыгнет на тебя из кустов? — хищно засмеялся Фестер. — Он не выпрыгнет. Его везут в машине. Я видела тень. Она была его. — Откуда такая уверенность, что это был именно он? Я промолчала. Капри уволилась, Тайлер исчез, направление на север. Слишком много совпадений для одной дороги. — Ложись спать, — я кинула взгляд на дядю. — Я посторожу. — Ну уж нет, племянница. Ты спать будешь. Я старый, мне мало надо. — Я не учла одного о тебе. Ты храпишь. Причем так сильно, что тебя можно услышать в другом конце Джерико. — А ты слишком долго смотришь в темноту и перестаёшь моргать. Мне твои глаза ещё нужны. Спорить было бесполезно. Я легла на мох, подтянув рюкзак под голову. Ветки нависали сверху, закрывая небо. Холод пробирался сквозь кофту, но я не дрожала. Я заставила себя не дрожать. Я смотрела в темноту и думала. Об Энид, которая сейчас, возможно, в руках похитителей. Охотники везут её неизвестно куда. Зачем? Награда? Месть? Или что-то более страшное, о чём я пока не догадываюсь? Об этих людях в тяжёлых ботинках. Кто они? Откуда узнали про Энид? Про то, что она альфа? И о Тайлере. О нём я думала меньше всего, но он лез в голову, как заноза. Острая, противная, глубокая. Его лицо в тот момент, когда я стояла с топором. Какая-то часть меня — маленькая, глупая, та, которую я запирала в самый дальний угол, — хотела тогда наклониться к нему поближе, почувствовать его дыхание, запах. Ударить его. Или… Не важно. Я закрыла глаза. — Я не прощаю тебя, Тайлер, — прошептала я в пустоту. — Но я ещё не решила, что с тобой делать. Только одно я знаю: найду Энид и займусь его поисками. Фестер уже храпел. Вещь переполз мне на грудь и сжался в комок. Я не спала. Я ждала.