Пролог

Я никогда бы не подумала, что любовь может быть такой опасной. Оборачиваюсь через плечо и проверяю, нет ли за мной погони. В полумраке школьного коридора никого — только длинная полоса света из-под двери спортзала и эхо чьих-то шагов этажом выше. Первая любовь всегда так непредсказуема. И она поистине божественна. Не то чтобы я считала себя благословлённой самим Богом, но если уж сам Драко Малфой решил меня защитить, то, возможно, я хотя бы любимчик в Небесной канцелярии? Смешно. Я пишу это и понимаю, как нелепо выгляжу со стороны. Президент ученического совета, круглая отличница, та самая Гермиона Грейнджер, которая всегда знает правильный ответ, — и вдруг рассуждаю о Боге и Малфое в одном абзаце. Мой имидж трещит по швам. Но, честно говоря, мне плевать. Я пишу, пока пишется. Мечтаю стать писателем. Романы — моё всё: мои тихие вечера под клетчатым пледом, мои заплаканные от выдуманных трагедий глаза и перепачканные чернилами пальцы. И да, я из тех, кто обожает романтизировать нездоровых парней. Может, именно поэтому я так засматриваюсь на Малфоя? Его подтянутые руки с проступающими венами — свет из окна школьной столовой порой падает так удачно, что хочется немедленно зарисовать этот изгиб, — бледная кожа, расстёгнутый ворот рубашки, под которым угадываются острые ключицы... Пожалуй, он не только нездоров, но и дьявольски сексуален. Идеальный герой для романа. Так подумала я однажды вечером и в потоке сознания принялась создавать свой новый шедевр — про Него и девушку-писательницу. По моей задумке, это любовь с первого взгляда. «Она неловко оступается на школьной лестнице — подол юбки взметнулся, тетради выскользнули из рук, — и он, возникнув словно из воздуха, из самой пустоты, подхватывает её на лету. Одна его ладонь уверенно ложится на талию, вторая перехватывает запястье, и весь мир на секунду замирает, как задержанный вдох.» Чувствуете? Это же гениальная банальщина. А такое всегда актуально. Надо писать! *** Утро началось не с романа. Утро началось с хаоса. В кабинете ученического совета пахло мелом и чьими-то цветочными духами — слишком сладкими и приторными, вызывающими у меня головную боль. Может не от духов мне дурно, а от их обладательницы — Пэнси Паркинсон? Да. Верно. Духи, все же, прелестные. Снимаю с них виновность. Я сидела во главе стола, и это было единственное место в школе, где я чувствовала себя по-настоящему на своём месте. Тяжёлая дверь отсекала шум коридора, за окном моросил дождь, а передо мной лежала папка с бюджетом выпускного бала. Цифры не сходились. Паркинсон не сводила с меня глаз, явно предвкушая представление. — Бюджет не резиновый, Грейнджер, — она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её алый кардиган ярко выделялся на фоне выцветших школьных стен. — Если мы хотим нормальный выпускной, а не посиделки с лимонадом в учительской, пусть скидываются все. Или отсеем тех, кто не тянет. По столу пробежал шёпот. Кто-то закивал, кто-то уткнулся в телефон, делая вид, что его здесь нет. Типичная тактика Пэнси: давить, пока остальные не сдадутся. — Мы никого не отсеиваем, — сказала я ровно. — Выпускной для всех. Если нужны деньги — найдём спонсоров. — Спонсоров? — она приподняла бровь, и её подружки за спиной синхронно ухмыльнулись. — Твой папа опять предложит свои услуги? Нам не нужны спонсоры, которые водят машину за чаевые. Лора хихикнула. Я не пошевелилась. — Ты, кажется, из семьи предпринимателей, Паркинсон, — произнесла я спокойно. — Прояви инициативу. Покажи, на что вы способны, кроме сплетен. Или бизнесмены уровня Паркинсонов не тянут школьный бал? Тишина. Пэнси сузила глаза — и промолчала. Это означало одно: раунд за мной. — Ладно, — я поднялась. — Голосуем. Кто за умеренный бюджет и поиск спонсоров? Лес рук. Даже те, кто ещё минуту назад кивал Пэнси, подняли ладони. Демократия в действии. Я записала решение в протокол, чувствуя, как где-то под рёбрами отпускает привычное напряжение. Ещё одно заседание пережито. Ещё одна битва выиграна. Когда все начали расходиться, Терри Бут — мой зам, тихий парень в очках — задержался у двери и бросил через плечо: — Грейнджер, ты реально крута. Настоящая Глава! Я усмехнулась: — Стараюсь. Дверь закрылась. Я осталась одна. Никто не знает, что по вечерам я сажусь на подоконник в конце коридора и не могу пошевелиться от усталости. Никто не знает, что «Глава» — это маска, которая приросла к лицу так давно, что я уже не помню, где заканчивается она и начинаюсь я. Иногда мне кажется, что я сама в неё поверила. А иногда — что я всё ещё та девочка с разбитой коленкой из сада Малфоев, которая ждала, что кто-то подаст ей руку. Никто не подал. Я сама встала. Сама отряхнулась. Сама стала той, кто подаёт руку другим. Я достала из сумки блокнот. Старый, в потёртой кожаной обложке, с пожелтевшими страницами и выцветшими инициалами дедушки. Он подарил мне его незадолго до смерти, когда мне было 14 лет. Я помню его сухие тёплые пальцы на обложке и низкий голос: «Пиши сюда только то, от чего трепещет твое сердце, родная. И будь осторожна со словами. Иногда они значат больше, чем кажется». Эти же слова он оставил, как послание для меня в самом начале блокнота. Я чувствую его присутствие каждый раз, когда открываю его. Дедушка был путешественником. Он всегда рассказывал мне мифы и сказки, которые собирал со всего мира. Этот блокнот ему подарила одна загадочная сказительница, которую от встретил на острове Хоккайдо в Японии. Она пожелала ему исполнения истинных желаний его души, чтобы дедушка, открывая этот блокнот помнил о том, как важно каждый день идти за светом своего сердца, а позже подарил этот блокнот тому, кто ему действительно дорог. Тогда я решила, что дедушка просто напутствует будущую писательницу. Теперь я иногда — совсем редко, где-то глубоко в подсознании, — допускаю, что он имел в виду что-то иное. Но это, конечно, глупости. Магии не существует. Мы же не в фильмах Warner Bros, верно? Хотя... кое-что странное всё-таки происходило. Пару раз, когда я записывала в блокнот особенно яркие сцены для моего романа, они потом странным образом отзывались в реальности. Мелочи: фраза, брошенная кем-то; неожиданная встреча; свет, упавший именно так, как я описала. Но я всегда списывала это на совпадения и богатое воображение. У писателей оно такое — вездесущее. Я пролистала страницы и улыбнулась, наткнувшись на вчерашний набросок: «Она неловко оступается на школьной лестнице — подол юбки взметнулся, тетради выскользнули из рук, — и он, возникнув словно из воздуха, из самой пустоты, подхватывает её на лету. Одна его ладонь уверенно ложится на талию, вторая перехватывает запястье, и весь мир на секунду замирает, как задержанный вдох... А он смотрит пронзительно своими серыми ледяными глазами, жаром обдавая кожу её лица — да так сильно, что румянец вспыхивает мгновенно и растекается по щекам, по шее, кажется, даже ключицы предательски розовеют...» Смешно, наивно, глупо — и гениально. Я захлопнула блокнот и усмехнулась. Вот так и рождаются шедевры. Из скуки, дождя за окном и образа парня, который в реальности ни за что не посмотрит на тебя так, как в твоей голове. *** Я обожаю учиться. Иначе, как бы меня взяли в гимназию с лучшими преподавателями в стране? Но миссис Макгонагалл сегодня решила разбирать кого-то из викторианцев, и я честно пыталась слушать. Честно. Но золотая осень за окном, птицы на карнизе и недосып сделали своё дело. Я всегда сижу у окна — это всегда гарантии хорошего освещения, качественного воздуха, а самое главное — вид из окна, который наводит на глубокие мысли и вдохновляет на написание новых историй. Школьный двор по-осеннему ярок: деревья в золотых листях, влажный асфальт, серое небо... А если проще, то я разглядываю птиц за стеклом. Вот мама-птаха принесла птенцам червячков — те тянут вверх слепые головки и отчаянно пищат. А их папаша то прилетит, то улетит, потом снова прилетит... и снова улетит... В этом есть что-то убаюкивающее, правда?.. — Мисс Грейнджер! Я подскакиваю. Оказывается, я уснула — прямо за партой, уронив голову на сгиб локтя. Сердце колотится бешено, в висках стучит. Жаль, не от весенней любви, а от окрика миссис Макгонагалл, нашей классной руководительницы и по совместительству самого грозного учителя во всей школе. — Я не сплю! — взволнованно выкрикиваю я под смех одноклассников, и голос срывается на дурацкий писк. — Я вижу! — миссис Макгонагалл всегда очень любезна и внимательна к каждому, но неподобающего поведения на своих уроках не терпит. Для неё это настоящее неуважение. И неважно, президент ты ученического совета, круглая отличница или сын самого влиятельного человека в городе — будешь стоять в коридоре. — Это уже третий раз за неделю, мисс Грейнджер! Я не потерплю такого. Покиньте класс и не отвлекайте одноклассников. Она глянула на меня поверх очков с тем самым выражением непринуждённой строгости, которое означает лишь одно: «Я здесь главная, и я права. Живо исполнять». — Завтра я жду от вас эссе о том, почему важно усердно учиться. Свободны. Закатив глаза, я быстро скинула всё в свою чёрную кожаную сумку — ручки, стопку тетрадей, драгоценный блокнот — и пулей вылетела из кабинета, пока эта бестия не изобрела что-нибудь пооригинальнее. Хотя бы не стала пилить меня за то, что я президент ученического совета, обязана подавать пример остальным, — и на том спасибо! Писать я люблю, так что в эссе что-нибудь накалякаю. Всё же Бог ко мне милостив, как ни удивительно. Я вообще считаю, что всё в этой жизни к лучшему, поэтому, особо не расстраиваясь, устроилась на своём любимом подоконнике в конце коридора. Камень здесь всегда прохладный, даже летом. Из окна тянет сквозняком и едва уловимым запахом мокрой земли со школьного двора. Идеальное место для того, чтобы писать. Я достала блокнот и вернулась к истории. Дедушкин подарок уютно лёг в ладонь, словно ждал. «...румянец вспыхивает мгновенно и растекается по щекам, по шее, кажется, даже ключицы предательски розовеют. Она читала романы много лет, и вот наконец-то роман происходит прямо с ней и прямо сейчас. Как тут не запищать от восторга? Она и не заметила, как сбилось дыхание — от страха, что могла упасть у всех на глазах, и от того, что именно Он оказался рядом. Прерывистые вдохи и выдохи, и где-то в груди — сладкая, тянущая пустота. Его лицо приближается. Она различает каждую ресницу, лёгкую тень под скулами. Он прикрывает глаза и говорит: — Будь аккуратнее, Главная девочка. Она только и почувствовала тёплое дыхание у самого уха — и мурашки побежали по коже, будто кто-то провёл пером вдоль позвоночника...» Я вздыхаю от собственного творения. Я обожаю писать истории. Так я проявляю свой внутренний мир, своё сердце. То, что внутри меня хочет быть проявленным и увиденным, замеченным. Моя романтичная натура, моё бескрайнее воображение и огромная насмотренность фильмов, сериалов и начитанность романов и фанфиков. Я буквально Виртуоз любви. По крайней мере, тогда я так считала. Я слышу шаги — резкие, цокающие по линолеуму, — и быстро захлопываю блокнот. Там вся моя жизнь, все секреты, каждая глупая и прекрасная мысль; терять его нельзя. Прячу в сумку — и вовремя. Из-за поворота выходит Пэнси Паркинсон со своей свитой, похожей на стайку отутюженных хищных птиц. Видимо, после заседания совета у неё осталось желание поквитаться. — Кого я вижу... Грейнджер, — цедит она своим фирменным высокомерным тоном, и меня мгновенно заливает яростью, горячей волной от кончиков ушей до груди. — Опять свои писульки строчишь? Когда уже дашь почитать? Мы же подружки! — Паркинсон, проваливай, пока я... — Пока ты что? — усмехнулась она. — Пожалуешься папочке? Или мамочке? Или, может, используешь своё президентство в совете, чтобы меня убрать? Кстати, напомнить: это я позволила тебе занять это место, потому что мне было лень возиться с бюджетом и собраниями. — Я получила его заслуженно. И в отличие от некоторых, не подкупала учеников и не рассылала фотографии в белье малолеткам, чтобы они голосовали. Удар по лицу — звонкий, хлёсткий, — и в голове на мгновение что-то вспыхивает белым. Щека горит, будто к ней приложили раскалённую монету, но я даже не пошатнулась. Такое не впервые для меня. — Сучка! Ты распускаешь сплетни! — взвизгнула подружка Паркинсон, Лора, и её голос эхом полетел по коридору. — Тихо, Лора! Нам не нужны проблемы... — шикнула Пэнси, побаиваясь звука шагов, поднимающихся по лестнице. Лора так же испуганно поглядывала в ту сторону, и, пока они отвлеклись, я схватила сумку и рванула прочь. Проблемы мне сейчас ни к чему, и лишний раз связываться с этой компанией желания не было. Я перемахнула через несколько ступенек — кроссовки взвизгнули по плитке, ветер в волосах, сердце где-то в горле, — и это сразу аукнулось. На следующем шаге подворачиваю ногу, пошатываюсь... но возвращаю равновесие. Выдыхаю и с победной ухмылкой прибавляю ходу. А в это время лямка моей сумки уже зацепилась за чугунный завиток перил — и вот теперь я по-настоящему падаю. Нога болит, удержаться невозможно. Мир накренился и поехал в сторону. Не-ет! Ещё один синяк... а может, и не один... Не-ет! Снизу — быстрый топот, кто-то взлетает по лестнице мне навстречу, и рывок. Я чувствую, как чужие руки — твёрдые, надёжные, горячие даже сквозь одежду — успевают подхватить меня у самой земли. Открываю зажмуренные глаза — сначала один, через секунду второй. И вижу Его. Драко Малфой собственной персоной. Безупречная осанка, дорогая тёмно-синяя форма, верхняя пуговица рубашки расстёгнута — небрежно, но явно продуманно. Свет из высокого окна серебрит его волосы. Он всегда такой. Пронзительный взгляд серых ледяных глаз — густые ресницы, жестокий излом бровей. И что бы ни случилось, он всегда собран. Как и сейчас. В такой непредсказуемый момент. Но несмотря на всё его внешнее спокойствие, эти холодные глаза вечно пылают, сколько я его знаю. Он всегда горит, полыхает, воспламеняется, загорается, вспыхивает... Да так сильно, что этот огонь влияет и на меня. От его ладоней на моих плечах тепло разливается по всему телу, и колени вдруг делаются ватными. Сначала греет, но если приблизиться — разрушает. Сейчас у меня румянец от жара. Но я уверена: окажись я ближе — меня уже не станет. Я сгорю дотла. Он чуть склоняет голову и смотрит на меня так, будто решает, укусить или отпустить. Уголок его губ едва заметно дергается — не поймёшь, усмешка это или что-то другое. Мы знакомы с детства: мой отец работает водителем у его отца, и наши семьи давно связаны — странной, неудобной связью, которая сделала нас то ли чужими среди своих, то ли своими среди чужих. — Грейнджер, — произносит он тихо. Голос низкий, с хрипотцой, словно он только что проснулся, хотя сейчас четвёртый урок. — Ты всегда была неуклюжей. Но чтобы настолько... В его взгляде что-то мелькает — что-то, чего я не могу распознать. Я вспоминаю, как он в детстве смеялся, когда я упала с качелей, а потом, когда никто не видел, принес мазь и тихо сказал: «Не лезь туда больше, поняла меня?». Как называл меня «прислугой» при друзьях. Я вспоминаю, как год назад у школьных ворот он запихнул меня в свою машину, спасая от компании подвыпивших мужиков, а потом обозвал дурой и велел не попадаться на глаза. Я вспоминаю всё это, пока его ладони всё ещё держат мои плечи, и чувствую, как жар медленно расходится от его пальцев по всему телу. А ещё я помню — где-то на краю сознания, пока сердце колотится где-то в горле, — что я ведь только что написала эту сцену. Слово в слово. В дедушкином блокноте. Падение, его руки, этот взгляд. Всё, до последней запятой. Холодок пробегает по позвоночнику — и это совсем не тот холодок, который описывают в романах. Этот холодок — от понимания, что совпадения не бывают такими точными. — Будь аккуратнее, Грейнджер, — говорит он, и я вздрагиваю, потому что во рту пересыхает. Эта фраза почти в точности повторяет ту, что я написала для своего вымышленного героя. — Будешь падать так каждый день — мозгов не останется продолжать быть Главной девочкой в совете. Он отпускает меня — слишком резко, будто я обожгла ему руки. Я пошатываюсь, хватаюсь за перила. Нога всё ещё ноет, но я почти не чувствую боли — всё заглушает пульс, бьющийся в висках. — Спасибо, — говорю я тихо. Он уже почти спустился на несколько ступенек, но останавливается. Полуоборачивается, и свет из окна ложится на его лицо так, что я вижу только половину — острый подбородок, край губ, одну бровь, приподнятую в вечной иронии. — Не за что, — говорит он. — Просто не хочу, чтобы ты разбила голову в шаге от выпускного. Это было бы слишком неудобно для всех. Я не отвечаю. Просто смотрю на него, чувствуя, как внутри что-то сдвигается, будто тектонические плиты моей выстроенной жизни вдруг поехали в сторону. Пэнси со своей сворой уже ушла — я слышу их удаляющиеся голоса этажом ниже. Драко тоже уходит — не оборачиваясь, засунув руки в карманы брюк. Я остаюсь одна на лестнице. В ступоре. ...мозгов не останется продолжать быть Главной девочкой в совете. Влажные ладони сжимают перила. В голове — белый шум. Я медленно опускаюсь на ступеньку, достаю из сумки блокнот и открываю ту самую страницу. «Он прикрывает глаза и говорит: — Будь аккуратнее, Главная девочка. Она только и почувствовала тёплое дыхание у самого уха — и мурашки побежали по коже, будто кто-то провёл пером вдоль позвоночника...» Я перечитываю строки. Потом ещё раз. Медленно, вдумчиво, как привыкла читать учебники. Но это не учебник. Это — мои собственные слова. Начало моего романа, что я придумала вчера вечером. И они только что произошли в реальности. Совпадение? Усталость? Богатое воображение? Я смотрю на страницу. Чернила подсохли, но почему-то кажутся чуть более тёмными, чем обычно. Или мне это мерещится? Где-то в глубине коридора звенит звонок. Урок закончился. Школа оживает — хлопают двери, слышны голоса, кто-то пробегает мимо лестницы, даже не заметив меня. А я сижу и не могу оторвать взгляд от блокнота. Дедушка говорил: «Будь осторожна со словами. Иногда они значат больше, чем кажется». Дед, что ты имел в виду? Что ты мне подарил? Я закрываю блокнот и прижимаю его к груди. Сердце всё ещё колотится — но теперь не от близости Драко Малфоя. Теперь — от странного, необъяснимого чувства, будто я стою на пороге чего-то огромного. И, возможно, немного опасного. Но знаете что? Я никогда не боялась опасностей. Я — президент совета. Я — Глава. И если мой блокнот действительно делает то, что я думаю... что ж, это будет самый интересный выпускной год в моей жизни. Я поднимаюсь со ступеньки и иду в библиотеку. Мне нужно написать эссе для миссис Макгонагалл. А потом — у меня есть роман, который ждёт продолжения. И кажется, теперь я знаю, что случится в следующей главе. Только вот кто теперь пишет эту историю — я или блокнот?