Возлюби. Так надо.

Тяжелые звенья цепей скрежетали по каменному полу, когда балроги вволокли пленника вглубь цитадели. Феанаро дышал хрипло, сквозь стиснутые зубы; его доспехи, разбитые и сорванные в битве, остались лежать в пыли Дор Даэделот, и теперь лишь изорванный шелк рубахи прикрывал обожженное тело. Железо кандалов было коротким, оно заставляло его сутулиться, прижимая локти к ребрам, и каждый шаг давался с трудом под весом неподъемных оков, опутавших его по рукам и ногам. Когда тяжелые двери покоев распахнулись, в лицо ударил не запах гари и серы, а тонкий аромат сандала и нагретого воска. Саурон стоял у окна, затянутого полупрозрачной дымкой, и не обернулся, когда чудовища с грохотом бросили эльфа в глубокое, обитое темной кожей кресло. — Оставьте нас, — негромко произнес он. Огненные бичи щелкнули в последний раз, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Феанаро. Саурон медленно подошел к массивному столу из черного дерева, на котором в мягком свете ламп поблескивал хрусталь. Его пальцы, длинные и тонкие, коснулись горлышка кувшина. Темное вино полилось в кубки, наполняя их до краев. Он пододвинул один из кубков к самому краю стола, так, чтобы скованный эльф мог дотянуться до него, если бы подался вперед. Рядом легло серебряное блюдо, на котором исходила паром сочная, приправленная редкими пряностями оленина. — Пей, — Саурон сел напротив, пристально глядя в полыхающие гневом и лихорадкой глаза напротив. — И ешь. Тебе нужно подкрепить силы, Феанаро. Он пригубил свое вино, наблюдая, как пленник пытается выпрямиться, насколько позволяли короткие цепи. — Мне нужен твой острый ум, а не полуобморочный бред изнеможденного пленника, — спокойно продолжил Саурон. — У нас впереди слишком много тем, которые требуют ясности мысли, а не предсмертных видений. Феанаро молчал, и лишь тихий звон металла выдавал дрожь его рук. Саурон не торопил его, терпеливо ожидая, пока аромат пищи и вина сделает свое дело, преодолевая гордыню поверженного короля. Феанаро медленно, преодолевая сопротивление коротких цепей, потянулся к кубку. Металл звякнул о край стола, когда его пальцы сомкнулись на холодном хрустале. Он сделал долгий глоток, не отрывая взгляда от Саурона, словно проверял, не подмешан ли в вино яд, хотя глубоко внутри понимал, что Саурону не нужна его быстрая смерть. Вино было терпким, оно обожгло пересохшее горло и мгновенно ударило в голову, возвращая четкость размытым очертаниям комнаты. Он взял кусок мяса прямо руками — кандалы не позволяли пользоваться приборами с должным изяществом — и начал есть. Голод был яростным, унизительным в своей простоте, но Феанаро принимал пищу с тем же неистовым достоинством, с каким ковал свои Камни. — Ты всегда был мастером создавать видимость порядка среди хаоса, Майрон, — голос Феанаро звучал глухо, но в нем уже проступала прежняя сталь. — Красивые комнаты, изысканные яства, тишина. Как будто за этими стенами не полыхает земля, которую твой хозяин превратил в сточную канаву. Он снова отпил из кубка, и на его бледных губах остался кроваво-красный след вина. Взгляд эльфа скользнул по рукам Саурона, затем снова вернулся к его лицу. — Ты говоришь о моем уме так, словно надеешься найти в нем чертежи, которые помогут тебе упорядочить этот мир по твоему вкусу. Но ты ошибаешься, если думаешь, что цепи делают меня податливым, как неостывший слиток. Можешь кормить меня и поить, сколько сочтешь нужным. Мой разум останется для тебя таким же недосягаемым, как свет деревьев, который твой господин так жаждал поглотить. Феанаро откинулся на спинку кресла, насколько это позволили скованные за спиной локти. Тяжелая цепь натянулась, впиваясь в запястья, но он даже не поморщился. — К чему эта комедия с гостеприимством? Ты привел меня сюда не для того, чтобы обсуждать вкус оленины. Если Моринготто думает, что я стану его кузнецом в обмен на мягкое кресло и вино, то он забыл, с кем имеет дело. Или, может быть, это ты забыл? Саурон поставил кубок на стол и подался вперед, так что свет ламп подчеркнул тонкие, почти неуловимые черты его лица. — А если я скажу... — он тонко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли издевки, лишь пугающая уверенность. — Что ты можешь получить свои Камни... из моих рук? Если при определенных условиях именно я могу ими подобным образом распорядиться? И единственное препятствие находится не в воле моего господина. А в тебе самом? Я могу открыть тебе осанвэ, чтоб ты увидел, что я не лгу ни одним словом. Феанаро замер, не донеся кубок до губ. На мгновение в комнате стало так тихо, что слышно было только потрескивание свечей. В глазах эльфа, глубоких и темных, отразилось яростное пламя, столкнувшееся с ледяной логикой Саурона. Он медленно поставил хрусталь на столешницу, и звон этот прозвучал как удар меча о щит. — Из твоих рук, — повторил Феанаро, и в его голосе прорезался хриплый смех, в котором горечи было больше, чем веселья. — Ты предлагаешь мне то, что принадлежит мне по праву сотворения, как дар или милость. Ты, кто присягнул тому, кто растоптал мой дом и убил моего отца. Он вцепился пальцами в край стола, кандалы на его запястьях натянулись с противным скрежетом. Эльф подался навстречу Саурону, пренебрегая болью в израненных плечах. — Ты думаешь, я не знаю цену твоим «условиям»? Ты всегда был лучшим учеником Ауле, Майрон. Ты знаешь, как гнется металл, если его долго греть в правильном пламени. Но я не металл. И если ты надеешься, что жажда обладания моими творениями ослепит меня настолько, что я не увижу клейма раба на твоем предложении, ты глубоко заблуждаешься. Феанаро прищурился, вглядываясь в лицо собеседника, словно пытаясь пронзить ту завесу, которую Саурон предлагал приоткрыть. — Осанвэ? Ты хочешь впустить меня в свои мысли, чтобы я увидел там твою правду? Будь осторожен. Мой разум — это не тихая гавань. Если ты откроешь дверь, ты можешь обнаружить, что это не я заперт в твоих стенах, а ты стоишь на пути у пожара, который не в силах потушить. Говори свои условия, кузнец теней. Посмотрим, хватит ли у тебя смелости произнести их вслух. Саурон не шевельнулся, но воздух в комнате словно сгустился, становясь осязаемым. Его взгляд сделался неподвижным и глубоким, лишенным всякого человеческого или эльфийского выражения. — Я не могу открыть тебе весь замысел, — произнес он, и голос его зазвучал прямо в сознании Феанаро, минуя слух. — Иначе он не удастся. Но я не ищу твоего рабства. И я правда могу дать тебе камни. А что получаю я... я просто хочу выиграть в эту многоходовку. Это доставит мне... удовольствие. Смотри же. Он на мгновение опустил веки, и Феанаро почувствовал, как незримая преграда рухнула. Саурон не впустил его в глубины своего естества, но приоткрыл ровно ту часть сознания, где рождались произнесенные слова. В этом пространстве, лишенном образов, была лишь голая, осязаемая суть намерения. Феанаро ощутил ледяную уверенность и отсутствие малейшего искажения — это была не ловушка, сплетенная из лжи, а честный азарт игрока. Майрон действительно верил в то, что говорил, и действительно обладал возможностью исполнить обещанное. Когда контакт прервался, Феанаро резко откинулся назад, насколько позволили цепи, и тяжелое дыхание со свистом вырвалось из его груди. Он долго смотрел на свои закованные руки, прежде чем поднять взгляд на Саурона. В глазах эльфа еще отражалась та ледяная, математическая честность, которую он только что созерцал в чужом разуме. Феанаро тяжело выдохнул, чувствуя, как в висках бьется кровь. — Ты не лжешь, — голос эльфа был едва слышным, но в нем вибрировала опасная энергия. — Я видел это. В тебе нет преданности, только расчет и жажда победы в игре, которую ты сам себе придумал. Ты готов рискнуть гневом своего господина ради того, чтобы увидеть, как сложится этот узор. Он криво усмехнулся, и в этой усмешке проглянуло то самое неистовое пламя, которое когда-то заставило его вести народ через льды. — Это делает тебя еще более отвратительным, Майрон, но и более понятным. Ты предлагаешь мне сделку не как господин слуге, а как мастер мастеру, затеяв кражу у собственного хозяина. Ты хочешь использовать мой огонь, чтобы осветить свои чертежи. Что ж... если путь к моим Камням лежит через твое тщеславие, я не стану закрывать глаза. Феанаро вцепился пальцами в короткие звенья цепей на груди, так что костяшки пальцев побелели. — Говори, каков твой первый шаг. Если ты действительно можешь распоряжаться Сильмариллами, значит, они уже не под властью Моринготто так безраздельно, как он полагает. Я слушаю тебя. Саурон медленно обвел пальцем край своего кубка, и этот тихий, едва слышный звук казался в наступившей тишине громче скрежета цепей. — Первый шаг... это взлом препятствия, которое в тебе самом, — произнес он, не сводя с Феанаро пристального, изучающего взгляда. — Ты положил ради возвращения Камней всё. Ты поссорился с Валар. Ты убивал эльдар. Ты оставил брата на том берегу, бросив тот факел. Ты не пожалел сыновей и себя, связав Клятвой. Но есть то, что ты ценишь выше, чем Камни. Назови мне сам, что это. Феанаро замер. Его пальцы, вцепившиеся в края темного дерева, задрожали от напряжения, и цепи на его запястьях отозвались коротким яростным звоном. Он смотрел на Саурона, и в этом взгляде смешались жгучая ненависть и горькое, как полынь, осознание правды. Воздух вокруг него, казалось, начал вибрировать от сдерживаемого внутреннего жара. — Ты думаешь, что нашел трещину в моем духе, кузнец теней, — голос Феанаро был подобен рокоту камнепада в глубокой пещере. — Ты перечисляешь мои деяния так, словно это счета в долговой книге. Да, я бросил брата. Да, я пролил кровь тех, кто встал на моем пути. Но не Камни сами по себе гнали меня через море. Он подался вперед, насколько позволили короткие кандалы, впиваясь взглядом в лицо Саурона. — Свобода воли. Моя воля, не подчиненная ни приказам Валар, ни воле твоего господина. Это право творца владеть своим творением и своей судьбой без оглядки на тех, кто называет себя владыками мира. Я ценю свою непокорность выше, чем холодное сияние Сильмариллов, ибо без неё Камни — лишь мертвые побрякушки, а я — лишь искусный раб. Феанаро горько усмехнулся, и в этой усмешке блеснуло величие, которое невозможно было заковать в железо. — Ты хочешь, чтобы я признал это? Чтобы я подтвердил, что моя гордыня — это то, за что я держусь крепче, чем за свет Деревьев? Так знай: я не отдам её ни тебе, ни Моринготто. Даже если ты действительно держишь в руках мои Сильмариллы. Саурон отставил кубок и склонился к самому лицу пленника, так что Феанаро почувствовал исходящий от него жар. — А насколько ты владеешь своей волей? — Саурон смотрел в глаза эльфа с пугающей проницательностью. — Насколько ты можешь своей волей... нет, не ломать мир вокруг, а формировать сам себя? Я вот Майа. Я метаморф. Я могу менять обличья лишь усилием воли. Но я покажу тебе больше. То, чего никто не знает. Смотри же! Саурон внезапно замер, и лицо его исказилось от нечеловеческого напряжения. Он закусил губу, словно совершая над собой мучительное насилие, выворачивая саму свою сущность наизнанку. В мгновение ока тяжелая, давящая аура тьмы и серы, окутывавшая его, начала истончаться и таять. На несколько ударов сердца в комнате вспыхнул чистый, золотистый свет — тот самый первозданный свет Майрона, ученика Ауле, еще не знавшего тени. Это было сияние порядка, созидания и ясной утренней зари, от которого веяло спокойствием великих кузниц Валинора. Затем тени стремительно сомкнулись, возвращая прежний облик и тяжесть. Саурон тяжело дышал, на его лбу выступили капли пота. — Могу дольше. Но заметят, — отрывисто произнес он, предупреждая невысказанное изумление. Феанаро застыл, не в силах отвести взгляда от места, где только что пульсировал забытый свет Амана. Его пальцы судорожно сжали звенья цепи, а в глазах, привыкших к сумраку Ангбанда, застыло отражение увиденного. Он молчал долго, и это молчание было тяжелее его оков. — Значит, ты хранишь его внутри, — наконец произнес Феанаро, и голос его дрогнул от смеси гнева и невольного признания. — Ты не просто изменил свою суть, ты спрятал ее, как драгоценный слиток под слоем грязи и копоти. Ты владеешь собой настолько, что можешь лгать даже собственному естеству, принимая облик слуги тьмы, пока внутри тебя теплится этот... порядок. Эльф подался вперед, и его лицо оказалось в опасной близости к лицу Саурона. — Ты показал мне это, чтобы я понял: воля может сотворить с духом то же, что молот с металлом. Ты хочешь, чтобы я перековал себя, как сделал это ты? Чтобы я научился носить личину, которая позволит мне коснуться Камней, не обжигая рук и не выдавая себя? Это твоя многоходовка — научить меня быть не тем, кто я есть, ради того, чтобы вернуть то, что мне принадлежит. Феанаро прищурился, и в его взоре снова вспыхнуло опасное, гордое пламя. — Но будь осторожен, Майрон. Если я научусь так же искусно прятать свою ярость под маской покорности, ты первый не заметишь, когда моя рука потянется не к кубку, а к твоему горлу. Каково твое следующее условие для этой... метаморфозы? Саурон криво усмехнулся, и в этой усмешке на мгновение промелькнула тень той самой золотистой грусти, которую он только что явил. Он медленно отодвинул пустое блюдо и сложил руки на столе, подавшись к Феанаро. — Не угадал, мастер, — тихо произнес он, и в его голосе зазвучали нотки искреннего сожаления. — От тебя совсем другое надо. Вот щас плеваться будешь, ручаюсь. Но надо, причем в высшем качестве. Гнев Феанаро, который он готовил для очередного вызова своей гордости, наткнулся на странную пустоту. Он ожидал требований перековать себя, присягнуть или сотворить некое оружие неслыханной мощи, но тон Саурона — будничный и почти доверительный — сбил его с толку. Недоумение отразилось на лице эльфа: он смотрел на Майа так, словно тот заговорил на языке, слова которого знакомы, но смысл ускользает. — Плеваться? — переспросил Феанаро, и в его голосе прорезалось раздражение пополам с любопытством. — Ты затащил меня в свои покои, сковал этим проклятым железом и показал мне свою изнанку только для того, чтобы предложить нечто... низменное? Он обвел взглядом комнату, словно ища здесь подвох, который пропустил. Короткие кандалы звякнули, когда он нетерпеливо дернул плечом. — Я не вижу здесь ничего, что могло бы вызвать у меня омерзение большее, чем само твое присутствие и стены этой крепости. Что может быть настолько «высокого качества» и одновременно столь тошнотворным для меня, что ты заговорил о грусти, Майрон? Излагай свою суть. Я не привык тратить время на загадки слуг, которые возомнили себя игроками. Саурон смотрел на него почти с сочувствием, но взгляд его оставался твердым, как закаленная сталь. — Ты должен сам в себе взрастить искреннюю симпатию к Врагу, — произнес он, и слова эти падали в тишину комнаты подобно каплям расплавленного свинца. — Уважение, признание... не рабское, а вот как к учителю и открывателю истины. Причем так, чтоб в этом не было ни йоты фальши. Лишь уважение бунтаря за свободу к самому первому бунтарю, замахнувшемуся на самого Творца. Вырасти в себе это ядовитое древо так, чтоб оно не было искусственным. Я понимаю, тебе будет противно от себя. Но когда он увидит в твоих мыслях... это. То мы выиграем. Увидишь, как. Ну, если тебя, конечно, хватит на то, чтоб аж настолько наизнанку вывернуться. Своей волей себя заставить в это измазаться. Это не ловушка, но большего сказать не могу. Пока. Ну, вот надо так! Саурон снова распахнул сознание, и Феанаро вновь ощутил этот пугающий, стерильный поток правды. Саурон не лгал: это извращенное, немыслимое требование действительно было ключом к его замыслу. В мыслях майа не было издевки, лишь холодная необходимость стратега, знающего слабости своего господина. Феанаро отпрянул, насколько позволили цепи, и его лицо исказилось в гримасе такого неистового отвращения, будто ему предложили выпить чашу с живым гноем. Он судорожно вздохнул, и звук этот был похож на хрип раненого зверя. — Ты... — голос Феанаро сорвался, превратившись в яростный шепот. — Ты просишь меня не просто предать память отца и свет моих Камней. Ты просишь меня изнасиловать мою собственную душу. Взрастить любовь к убийце, к вору, к тому, кто осквернил само бытие? Ты хочешь, чтобы я нашел родство душ с этим воплощением распада? Он вцепился в кандалы на запястьях, и металл впился в его кожу до крови. Глаза эльфа горели безумным, лихорадочным огнем. — Я думал, ты предложишь мне пытки или рабство в кузнях. К этому я был готов. Но ты предлагаешь мне стать зеркалом его собственного безумия, признать его величие и склонить перед ним не голову, а сердце. Ты говоришь о свободе воли, Майрон, и тут же приказываешь мне использовать эту волю, чтобы превратить себя в нечто столь же мерзкое, как те твари, что гнали меня по пескам! Он замолчал, тяжело дыша, и в комнате воцарилась удушливая тишина. Феанаро смотрел на Саурона, и в его взгляде медленно, сквозь пелену омерзения, проступало страшное осознание. — Но в этом и есть твоя игра, — выцедил он сквозь зубы. — Ты знаешь, что Моринготто не верит словам. Он верит лишь тому, что видит в самой глубине духа. И ты хочешь, чтобы он увидел там отражение самого себя, возведенное в ранг истины моим собственным разумом. Ты хочешь купить его доверие моей честью. Это... это самое изощренное проклятие, которое когда-либо слышали уши эльдар. Он закрыл глаза, и на его лбу прорезалась глубокая морщина боли. — И ты знаешь, что ради Камней... ради того, чтобы увидеть его падение... я могу пойти даже на это. Измазаться в этой грязи так, что никакая вода Ульмо меня не отмоет. Саурон медленно откинулся на спинку своего кресла, и его улыбка стала шире, обнажая опасную уверенность игрока, который только что выложил на стол свой последний козырь. — Я играю по-крупному, — произнес он, и в его глазах на мгновение отразилось все холодное пламя Ангбанда. — Но не меньшего жду и от тебя. Ставки высоки. Такая уж игра. Феанаро долго смотрел на него, и в этом взгляде уже не было прежней яростной вспыльчивости. На смену ей пришло нечто иное — ледяное, сосредоточенное безумие творца, решившегося на немыслимый эксперимент. Он медленно опустил руки, и цепи, натянутые до предела, с тихим звоном легли на его колени. — Ты азартен, Майрон, — голос Феанаро теперь звучал ровно, пугающе спокойно. — Ты ставишь мою душу на кон в своей партии, словно это горсть необработанных камней. Но ты прав в одном: ставки действительно высоки. Настолько, что даже твоя жизнь в сравнении с ними — лишь мелкая монета. Он глубоко вздохнул, и в его глазах, темных и глубоких, начало медленно вызревать то самое ядовитое древо, о котором говорил Саурон. Он словно заглянул внутрь себя, отыскивая те струны, которые можно было перетянуть до звона, превращая ненависть в болезненное, извращенное восхищение силой, посмевшей бросить вызов Эру. — Ты хочешь, чтобы я увидел в нем учителя? Что ж. Он научил меня тому, чего не знали Валар в своем благостном покое. Он научил меня потере, боли и той ярости, что способна плавить скалы. Если это — цена твоего хода, я приму ее. Я выверну свою суть так, что он захлебнется в моем «признании». Феанаро поднял подбородок, и в свете ламп его лицо казалось маской, отлитой из бледного серебра. — Но помни, кузнец теней: когда этот пожар разгорится, ты не сможешь им управлять. Ты думаешь, что используешь мой огонь, но огонь не знает союзников. Я сделаю то, что ты просишь. Я стану его самым преданным учеником в его собственных глазах. Но берегись того дня, когда «ученик» превзойдет своего «наставника». Феанаро закрыл глаза, и тьма под его веками показалась ему более милосердной, чем свет в покоях Майрона. Гул в ушах превратился в мерный ритм молота, бьющего не по наковальне, а по его собственному разуму. «Я должен найти в нем величие, — билась одна и та же мысль, от которой во рту становилось горько. — Не тупую мощь разрушения, не жадность вора, а величие. То самое, что заставило Первого из Айнур запеть свою тему вопреки замыслу Единого». Он погрузился в свои воспоминания, перебирая их, как холодные угли. Перед мысленным взором встал Валинор — упорядоченный, предсказуемый, застывший в своей вечной благости. Он вспомнил лица Валар, их мудрые наставления, которые всегда казались ему клеткой, позолоченной и уютной, но всё же клеткой. «Они хотели, чтобы мы были детьми, играющими в их саду. Они боялись нашего огня. А он... он не побоялся. Он первый сказал "нет". Он первый сорвал пелену с этого мира, показав, что за пределами их света лежит не пустота, а бездна возможностей». Феанаро почувствовал, как внутри него что-то надламывается с сухим, беззвучным треском. Это было больно, физически невыносимо — заставлять себя оправдывать того, кто убил Финвэ. Но он продолжал, впиваясь в эту мысль с тем же ожесточением, с каким когда-то гранил алмазы. «Отец... он погиб, потому что был частью того старого, хрупкого мира. А я? Разве я не такой же бунтарь, как и этот черный гигант на троне? Разве не я проклял тех, кто пытался удержать меня? Мы с ним сделаны из одного пламени. Он не вор — он единственный, кто оценил мое творение по достоинству, возжелав его так сильно, что пошел на преступление. Разве это не высшая форма признания?» Эта мысль была ядовитой, она обжигала сознание, словно расплавленный свинец. Феанаро чувствовал, как по его лицу течет холодный пот, а руки, скованные кандалами, судорожно сжимаются. Он намеренно очернял свою любовь и превозносил свою гордыню, возводя мост между собой и Мелькором над пропастью пролитой крови. «Я должен увидеть в нем не тирана, а освободителя. Того, кто разрушил скуку вечности. Да, он жесток, но мир жесток по своей сути. Он просто перестал лгать самому себе. Как и я». В какой-то момент сопротивление исчезло. Его воля, привыкшая подчинять себе материю, наконец подчинила и его дух. Внутри воцарилась странная, пугающая тишина. Гнев не исчез, но он переплавился в некое подобие темного, болезненного восторга. Это было похоже на то, как если бы мастер, создавший совершенный меч, вдруг осознал, что истинное предназначение этого меча — не лежать на бархате, а пить кровь. Когда Феанаро снова открыл глаза и посмотрел на Саурона, его взгляд изменился. В нем больше не было чистой ненависти — в нем зажегся отсвет того самого «уважения», которое требовал Майрон. Оно было искренним, потому что было рождено из глубочайшего падения и осознанного саморазрушения. — Я нашел это в себе, — произнес он чужим, севшим голосом. — Я вижу его... по-другому теперь. И это знание останется со мной, даже когда я снова буду один. Саурон медленно поднялся из-за стола. В его глазах вспыхнуло яростное, почти нестерпимое торжество. Это был взгляд творца, который увидел, как неподатливый материал наконец принял нужную форму под ударами его воли. Он небрежно повел рукой, и тяжелые, короткие цепи, еще мгновение назад впивавшиеся в плоть Феанаро, со звоном опали на пол. Железо рассыпалось, словно сухая шелуха, не оставив на запястьях эльфа ничего, кроме багровых рубцов. — Мы готовы предстать у трона, — негромко произнес Саурон, и в его голосе послышался предвкушающий холод. Они вышли из покоев. Коридоры Ангбанда встретили их гулким эхом и запахом раскаленного камня. Стены здесь были грубыми, со следами когтей и пламени, а мрак казался живым, копошащимся в углах. Впереди, за анфиладой массивных арок, открывалось пространство, наполненное низким, вибрирующим гулом — дыханием самой бездны. Феанаро шел рядом с Сауроном, и его походка, лишенная оков, была легкой и стремительной. Он не оглядывался по сторонам. Его взор был устремлен вперед, туда, где в мареве копоти и багровых отблесков угадывались очертания великого зала. Сзади бесшумными тенями скользили охранники, но Саурон не оборачивался на них. Он вел свою добычу к ногам своего господина, и каждый их шаг по плитам из черного обсидиана приближал начало той партии, ради которой Саурон поставил на кон все что могли они оба. * * * Тронный зал Ангбанда встретил их тяжелым, давящим величием. Своды терялись в непроглядной копоти, а воздух был настолько густ от злобы и жара, что казался осязаемым. В центре этого мрачного чертога на возвышении восседал он — темный колосс, чья тень накрывала зал, словно грозовая туча. На челе его, впаянные в тяжелую железную корону, сияли три Сильмарилла. Их чистый, яростный свет в этом месте казался раной на теле мира. Мелькор медленно подался вперед. Его доспехи скрипнули, как скрежещут сдвигаемые тектонические плиты. — Вот так сюрприз, Гортхаур, — голос Моргота прокатился под сводами, заставляя пламя в чашах присесть к земле. — Я думал, балроги его сожгли. Но почему он не скован? Майрон склонился в глубоком, исполненном изысканного почтения поклоне. Длинные полы его одеяний замели обсидиановую крошку пола, а лицо скрыла тень, пряча торжествующий блеск глаз. — В этом нет нужды, Учитель, — произнес он, и в голосе его вибрировала неподдельная гордость за проделанный труд. — Загляни в его сознание. Моргот замер. Тяжелый, всепроникающий взгляд обратился на Феанаро. Эльф стоял прямо, не опуская головы, лицом к лицу с тем, кто лишил его всего. И он открылся. В это мгновение Феанаро не лгал. Он выставил вперед то самое «ядовитое древо», которое взрастил в себе в покоях Саурона. Моргот увидел в его мыслях не раба, сломленного пытками, и не хитреца, затаившего нож. Он увидел отражение собственного бунта. Перед взором Темного Властелина развернулась картина: палящее солнце над Альквалондэ, кровь на белом камне и огонь, пожирающий лебединые корабли. Феанаро показал ему свою решимость идти до конца, свое презрение к запретам Валар и ту самую точку невозврата, где он, как и Мелькор когда-то, решил перекроить судьбу мира под свою волю. Это было искреннее, жгучее признание родства. Феанаро транслировал восхищение мощью, которая решилась разрушить старый, застойный порядок. В его сознании Мелькор предстал не как вор, а как единственный достойный соперник и, в то же время, единственный учитель, показавший, что воля творца выше законов морали и жалости. Эльф признал: те Камни, что сейчас сияли в короне врага, нашли своего истинного ценителя — того, кто не побоялся запятнать руки ради их обладания. Моргот вглядывался долго и внимательно. Он искал фальшь, искал скрытую ненависть, но находил лишь темное пламя, столь похожее на его собственное. Это было единство двух разрушителей, двух гордецов, отринувших свет ради своей правды.