Новый Орлеан

      «Кэролайн, здравствуй.       Сейчас я дома, добрался-таки, неделю назад уехал не только из Мистик Фоллс, но и из твоей жизни. Уехал к океану, чтобы выдохнуть, переосмыслить положение дел, вдохнуть соленый влажный воздух, закрыть глаза и стереть твой милый образ из памяти. Видел по меньшей мере сотню дельфинов и завидовал их беспечности, вряд ли они думают о ком-то. Океан был неспокоен последние пару дней, что я был на его берегу, самовлюбленно будет подумать, что переживал обо мне и моем душевном состоянии.       Я думаю о тебе, Кэролайн. Думаю, когда жгучий ветер обжигает лицо, иногда он чередуется с солнцем — оно жжет не меньше, кажется, если снять кольцо — сгорю за пару секунд. Но я скорее подружусь со стихиями, нежели сниму эту серебряную удавку, ведь я не самоубийца, у меня впереди целая вечность, как и у тебя.       Кто знает, может встретимся однажды в одном из переулков знакомого нам штата — одинокие и разбитые, дадим друг другу ещё шанс и вряд ли его упустим. Усмехаюсь написанному и не знаю, чем закончить».       Не дописывает, рука дрожит, слова не подбираются, толщина линии плавно увеличивается ближе к концу письма, как итог: ломается карандаш, грифель откалывается и становится небольшим мелком, что затирает штрихами на листе сложно различаемый портрет. А через минуту пергамент сваливается в руках, подобно теннисному мячу, и отправляется в урну.       Никлаус злится за проявленную слабость, осознает ненужность данного письма — ему дали понять, что совместная дорога невозможна, мол, не параллельные прямые, а лишь две линии, что пересеклись в одной точке на определённый промежуток времени, решили внутренние проблемы друг друга и пошли своими путями, не имея возможности пересечься. Майклсон смеётся, закрывает глаза руками, не понимает: в чем соль этой ситуации и жизни в целом?        Новый Орлеан возвращает к жизни, выводя из состояния самобичевания своими яркими красками, обильными празднествами и потоком туристов, ради которых когда-то и был основан этот город. Основан, чтобы вдохнуть жизнь в людей, дать отвлечься, перезагрузиться и вернуться в обыденность с новыми силами и рвением. Уличный джаз навевает на тёплые воспоминания о прошлом: единение с семьей, создания собственного «гнезда», где Майклсоны существовали долгие годы, и надежду на светлое будущее, которое строилось вместе. Новый Орлеан для Клауса больше, чем город — это дом, место, которое примет тебя со всеми твоими загонами, неверными мыслями, склочной натурой, прижмет к своей теплой груди и решит любые проблемы.       А ночной Французский квартал залечит все существующие раны отличным Бурбоном в одном из уличных баров, где бармен выступит лучшим психологом, а иногда и не только бармен. Изобилие женщин также вытащит из самой затяжной депрессии, собственно, гибрид не откланяется от канонов квартала и соблюдает все пункты, начиная с Бурбона и заканчивая в постели с вычурной фигуристой мадам, которая отдается со всей присущей страстью, проталкивая свой блядский язык к нему в рот, извивается пошло, грязно и самоуверенно. Громкие стоны срываются с уст с заядлой периодичностью, отдаваясь эхом в его сознании, которое сравнивает их с другими, приходя к выводу, что Форбс справляется с этим гораздо лучше.        На рассвете покидает постель, в которой уже выветрился запах новой пассии из бара, поднимается на крышу, наблюдая за первыми восходящими лучами нового дня. Ветер обдувает сонное лицо, спутывая их и закрывая обзор глазам. Правда ветер уже не обжигает, а ласково очерчивает известные только ему воздушные линии. Да и солнце он полюбил, хоть эта любовь и является для него опасностью в своем проявлении. Улыбается, закрывает глаза и подставляет лицо солнцу и ветру.

New Orleans forever.