Глава 10 (Финник)

Когда я вернулся на свой этаж, ребята уже были там. Охрана привела их обратно, и теперь они сидели в гостиной, опустошенные и тихие. Пикси уже порхала вокруг, Лука подбирал ткани, но всё это было лишь фоном. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. Мы все ждали одного — когда на огромном экране в центре комнаты загорятся цифры. Индивидуальные баллы. Приговор или путевка в жизнь. — Ну что, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Посмотрим, насколько сильно вы сегодня напугали Капитолий? На огромном экране зажигаются цифры, и они бьют наотмашь. Риан — 8. Энни — 6. Лука радостно хлопает Риана по плечу, Пикси взвизгивает, перечисляя спонсоров, которые теперь точно раскошелятся на «сурового парня из Четвертого». Риан кивает, его лицо расслабляется — восьмерка дает ему право на жизнь. Я поздравляю его, жму руку, говорю правильные слова, но краем глаза слежу за тонкой фигуркой, которая тихо ускользает из круга света. Энни выходит на балкон. Я нахожу ее там через несколько минут. Она стоит, вцепившись в холодные перила, и смотрит на Капитолий, который внизу кажется россыпью ядовитых драгоценных камней. Ветер треплет ее волосы, и в этом сиянии она выглядит еще более болезненной, чем вчера. Я подхожу и становлюсь рядом. Горло перехвачено, слова застревают, как колючая проволока. Что сказать? Что шесть — это не приговор? Ложь. Шесть — это массовка. — Ну что, Финник? — она заговаривает первой, не поворачивая головы. Голос ровный, пугающе спокойный. — Еще один день? Скажи... что ты чувствуешь, когда раз за разом отправляешь нас на бойню? Как ты с этим живешь? Я молчу. Этот вопрос — как нож, провернутый в старом шраме. Я смотрю на свои руки, которые Капитолий считает золотыми, и вижу на них невидимую кровь всех тех, кого я не смог вернуть домой. — Я помню твою Жатву, — продолжает она, и в ее голосе проскальзывает странная, горькая нежность. — Я была маленькой, стояла в толпе и восхищалась тобой. Весь дистрикт восхищался. Я и сейчас восхищаюсь, Финник. Но я никогда, ни одной секунды в своей жизни не хотела оказаться на твоем месте. Она горько усмехается, и этот звук режет мне слух. — Хотя дома тоже был ад. Мой отец... он грезил деревней Победителей. Он пил и пытался выдрессировать из меня добровольца. Думал, что, если будет избивать меня каждое утро, я стану сильнее. Синяки и гематомы — вот и всё мое «обучение». Неудачный проект, понимаешь? Я не боюсь за себя, Финник. Мне уже всё равно. Но он... он теперь, наверное, ставит эти опыты на моих сестрах и брате. Она наконец поворачивается ко мне. В ее глазах — такая глубина отчаяния, что я едва удерживаюсь, чтобы не отшатнуться. — Пообещай мне. Пожалуйста. Я знаю, что я тебе никто. Просто девчонка из твоего дистрикта. Но когда меня не станет... позаботься о них. Не дай ему превратить их жизнь в то, во что он превратил мою. Пусть это будет моя последняя воля. — Обещаю, Энни, — выдыхаю я, и это самая честная клятва в моей жизни. — Клянусь тебе. Твоя семья будет под моей защитой. Чего бы мне это ни стоило. Она смотрит на меня долго, внимательно, словно запоминая каждую черточку моего лица. — Спасибо, — шепчет она. — Знаешь... в какой-то другой жизни, где нет этого города и этих Игр, я могла бы влюбиться в тебя. По-настоящему. И даже мечтать, что ты ответишь мне взаимностью. Она легко касается моей руки — мимолетный жест, от которого сердце делает болезненный кувырок. — Но сейчас мне надо идти. Пикси ждет. Интервью само себя не проведет и мне надо как следует подготовиться, верно? Мне впервые нечего сказать. Её монолог снова выбивает почву из-под моих ног. Она уходит, оставляя меня в одиночестве на холодном балконе. Воздух пахнет озоном и грядущей грозой. «В другой жизни», — повторяю я про себя. На мгновение мир вокруг меня замирает. Неоновые огни Капитолия, ядовитая роскошь пентхауса и даже этот невыносимый гул в голове — всё отступает, смытое соленой, ласковой волной. Я закрываю глаза и позволяю себе самое опасное, что может позволить себе трибут или ментор. Я позволяю себе мечтать. В этом видении нет Капитолия. Нет Сноу. Есть только наш берег, тот самый, где песок на ощупь как сахарная пудра, а море по утрам окрашивается в цвет спелого персика. Я вижу маленький домик, примостившийся у самой кромки прибоя. Его стены выгорели на солнце, а на крыльце сохнут сети. Я вижу её. На ней простое платье из грубого хлопка, волосы растрепаны ветром, а на щеках — настоящие, живые веснушки, а не те, что рисуют ей стилисты. Она смеется. И этот смех не имеет ничего общего с тем надломленным звуком, который я слышал на балконе. В моих руках — маленькое, теплое существо. Наш сын. У него её глаза и мои непослушные волосы. Он не будет вздрагивает от звука фанфар, он не будет знать, что такое Жатва. Его будущее не висит на кончике трезубца. Он свободен. Мы все свободны. Я прижимаю Энни к себе, чувствуя кожей её тепло, запах соли, домашнего хлеба и сладких абрикосов, и понимаю, что это и есть счастье. Тишина, в которой не нужно ждать удара. Это длится всего секунду. Холодный ветер с улицы бьет мне в лицо, возвращая в реальность. Образ рассыпается, как замок из сухого песка. Нет никакого домика. Есть только золотая клетка и шестерка на табло, которая выглядит как приговор. Я открываю глаза. Энни уже ушла к Пикси, её шаги стихли в коридоре. — В другой жизни, — шепчу я в пустоту, и мой голос кажется мне чужим. В этой жизни я должен сделать так, чтобы она прожила хотя бы еще один день. Даже если ради этого мне придется вырвать свое сердце и скормить его этим накрашенным монстрам внизу. Я закрываю за Энни стеклянную дверь балкона, отсекая шум её уходящих шагов, и остаюсь один на один с ночным городом. Но одиночество длится недолго. Краем глаза я замечаю движение в тени. Риан стоит у парапета чуть поодаль, прислонившись плечом к колонне. Он здесь уже давно. Слышал ли он нас? Скорее всего. — Как рука? — спрашиваю я, не поворачивая головы. Голос звучит глухо, почти безжизненно. Риан коротко усмехается. В этом звуке больше лязга металла, чем веселья. — Отлично, Финник. На восемь баллов тянет. Распорядители даже не заметили, что при каждом замахе у меня искры из глаз сыплются. — Извини, — выдыхаю я. Это слово кажется слишком весомым для этого разреженного воздуха — Ты не виноват, — Риан наконец поворачивается ко мне. — Это была случайность. Та дурацкая затея с флагом на крыше Академии... Мы оба были малолетними идиотами. Ты просто оказался быстрее, когда нужно было прыгать, а я — нет. Я сорвался, а исключили нас обоих. — Я был старше. Я должен был понять, что это ловушка тех ублюдков, а не тащить тебя за флагом. — Тебе понравилось там, Одэйр? — голос Риана сочится ядом. — В Деревне Победителей? Или здесь в Капитолии? Ты быстро забыл дорогу к приюту, как только Сноу выдал тебе ключи от новой жизни. — Ты ничего не знаешь, Риан, — шепчу я. Перед глазами всплывает пожар. Четверо детей, которые не успели выбраться. Цена моего первого "нет" президенту. Я не забыл. Единственным способом, который у меня остался, чтобы уберечь остальных — отсечь их от себя. — Ты просто стал слишком чистым для нас, — усмехается Риан. — Нет, — я горько усмехаюсь в ответ. — Я стал слишком грязным. Настолько, что боялся осквернить тебя даже своим присутствием. — На Жатве... когда выкрикнули твое имя, я думал, что сердце остановится. Я обещал себе, что больше не дам тебе упасть, Риан. Я замолкаю. Мы оба помним Жатву 65-х Игр. Его имя вытянули из чаши. Риану было тринадцать, он только начал восстанавливаться. И я вышел вперед. Я выкрикнул “Доброволец” раньше, чем он успел сделать шаг. Я думал, что искупаю свою вину за тот сорванный флаг. —Только не говори, что эта жертва ради меня. – Он смягчил на секунду тон, подарив мне надежду, что стена между нами становится все тоньше. Мир намного страннее, чем кажется на первый взгляд, похоже я только отсрочил неизбежное, мне очень жаль. Я просто хотел тебя защитить не только от игр, но и Сноу. — Осторожно, Финник, твои слова звучат почти как мятеж, — Риан сузил глаза, и в этом взгляде не было страха, только горькое любопытство. Я заставил себя рассмеяться. Этот смех был похож на кашель человека, наглотавшегося песка. — Мятеж? Нет, Риан. Мятеж — это роскошь для тех, кому есть за что сражаться. А я… я просто товар с истекающим сроком годности. Я подошел к самому краю балкона. Ночной Капитолий внизу переливался огнями, как ядовитая змея, сменившая кожу. — Ты думаешь, я бросил вас, потому что мне понравились шелковые простыни? — я повернулся к нему, и мой голос стал холодным, как вода в зимнем море. — В ту ночь, когда в приюте случился пожар… ты помнишь, как долго его не тушили? Риан замер. Тень от перил разрезала его лицо пополам. — Старая проводка. Барни говорил, что там всё держалось на честном слове. — Нет, Риан. Не проводка. — Я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до опасного предела. — За день до этого я сказал «нет» человеку, который привык слышать только «да». А на следующее утро четверо детей не проснулись, потому что двери в их спальню оказались заперты снаружи. Воздух между нами задрожал. Я видел, как расширились зрачки Риана. Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. — Сноу не наказывает тех, кто идет против него. Он вырезает всё, что им дорого, — я коснулся его искалеченной руки, на этот раз он не отстранился. — Я ушел не потому, что стал «чистым». Я ушел, потому что каждый мой визит в приют был новой меткой на ваших спинах. Моя дружба — это смертный приговор, Риан. И то, что ты здесь, на этих Играх… это значит, что я всё равно проиграл. — Значит, всё это время… — голос Риана сорвался на хрип. — Ты просто ждал, пока мы все умрем по очереди? — Я надеялся, что если я стану идеальным псом Сноу, он забудет про вас. — Я посмотрел ему прямо в глаза, туда, где закипала ярость, смешанная с осознанием. — Но он не забывает. Он просто копит долги. Риан резко отшатнулся, его лицо исказилось. — И какова была цена? Сколько раз тебе пришлось… «согласиться», чтобы мы прожили эти лишние пять лет? Я промолчал. Ответ был написан у меня на лице, в каждой выученной улыбке, в каждом жесте, который я продавал в Капитолии. Риан ударил кулаком по перилам, и звук металла отозвался эхом в пустой гостиной. — Заткнись, Одэйр. Просто заткнись. Он развернулся и пошел к дверям, но у самого порога остановился. — Если ты думаешь, что это признание делает тебя героем в моих глазах, то ты ошибаешься. Ты трус, Финник. Ты позволил ему превратить себя в это… — он неопределенно махнул рукой в сторону моих дорогих украшений. — Но я не позволю ему превратить в это меня. Даже если мне придется сдохнуть на этой Арене в первый же час. Дверь захлопнулась. Я остался один. Внизу Капитолий продолжал смеяться миллионами огней, не зная, что под его золочёной кожей течет только гниль. Я посмотрел на свои ладони. Пять лет я пытался смыть с них копоть того пожара, но сегодня понял: Сноу не просто сжег мой дом. Он сделал меня частью пламени. Примечание: Энни и Финник на балконе https://pin.it/4MzmCXXMN Мечта Финника Одэйра https://pin.it/2pGXsL73V