Глава 27 (Финник)

Стеклянные двери лифта разъезжаются с тихим, почти издевательски вежливым шелестом. На пороге пентхауса стоят миротворцы, а между ними — маленькая фигурка в сером больничном халате. Энни. Она стоит ровно, плечи расправлены, подбородок вскинут, но этот вид обманчив. В её глазах — та самая звенящая пустота, которую я видел у выброшенных на берег рыб. Взгляд, устремленный в никуда, сквозь стены, сквозь нас, прямо в ту мутную воду, которая всё ещё плещется в её легких. — О, небеса! Энни, дорогая! — Пикси, не в силах сдержать эмоций, бросается к ней, шурша своими многочисленными юбками. Когда её руки касаются плеч Энни, та резко дёргается назад, словно от удара током. В её глазах на секунду вспыхивает дикий, животный ужас. Пикси замирает, обиженно поджав губы. В углу Тиффи и Лулу, поправляя свои парики, перешептываются так громко, что их слышит весь этаж. — Какое жалкое зрелище, — цедит Тиффи, рассматривая свои ногти. — Она совсем сломалась. Как мы будем представлять это публике? Я не трачу силы на гнев. Весь мой мир сейчас сузился до одной точки — до бледного лица передо мной. Подхожу к ней медленно, стараясь не делать резких движений, как к раненому зверю. — Энни, — шепчу я, заглядывая в её зрачки, которые почти не реагируют на свет. — Посмотри на меня. Ты ела? Помнишь, где мы? Ты... ты знаешь, кто я? Она медленно переводит взгляд на мое лицо. Её веки тяжело опускаются и поднимаются в одном-единственном, едва заметном кивке. Она помнит. Она здесь, но заперта в комнате, к которой у меня нет ключа. Следующие три часа превращаются в лихорадочный кошмар подготовки. Стилисты работают над нами, как над восковыми фигурами. Энни облачают в пышное короткое платье цвета морской пены — Лука потрясающе поработал, создав наряд из тысяч мелких кристаллов, которые сверкают, как капли воды на солнце. Она выглядит как самая дорогая кукла в магазине игрушек: прекрасная, холодная и абсолютно пустая внутри. На мне строгий костюм в тон её платью — бирюза и золото. Мы — идеальная пара победителей из Четвертого, символ стабильности и красоты Панема. — Удачи, золотые мои! — машет платочком Пикси, когда нас выводят к сцене. Интервью проходит для меня как в густом, вязком тумане. Я сижу рядом с ней на диване у Цезаря Фликермана, чьи волосы сегодня сияют ярко-розовым неоном. Я держу её за руку, чувствуя, какая она ледяная, и говорю. Говорю без умолку. Я отвечаю за неё на вопросы о стратегии, о чувствах, о том, как «великий Капитолий» вдохновлял её бороться. Энни просто кивает в такт моим словам, глядя куда-то поверх голов восторженной толпы. Под конец Цезарь, сияя своей ослепительной улыбкой, наклоняется к ней. — Энни, милая, — его голос сочится приторным сочувствием. — Весь Панем молится о твоём голосе. Но посмотри вокруг! Теперь все прелести Капитолия у твоих ног. Лучшая еда, лучшие дома, вечное обожание. Твоя прекрасная жизнь только начинается! В студии воцаряется торжественная тишина. И в этой тишине раздается звук. Это не плач и не слово. Это смех. Резкий, надрывный, переходящий в жуткую истерику. Энни смеется, запрокинув голову, и этот звук бьет по ушам сильнее, чем взрыв плотины. Безрадостное, только чистое, дистиллированное безумие и издевка над всем этим фальшивым миром. Улыбка Цезаря на мгновение сползает. Он быстро ориентируется и делает операторам резкий жест ладонью — «заканчивайте». — Что ж... — он пытается вернуть лицу выражение светской грусти. — Эмоции переполняют нашу героиню. Нам всем нужно время. Эфир гаснет. Софиты выключаются. Я подхватываю Энни, которую всё еще трясет от этого страшного смеха, и прижимаю к себе. — Всё, — шепчу я ей на ухо, пока миротворцы расчищают нам путь к лифтам. — Всё закончилось. Мы едем домой. Домой. К морю. Туда, где шум волн заглушит этот смех, и где, возможно, в тишине песка я смогу найти её снова. Едва погасли софиты в студии Цезаря, нас буквально вытолкнули в закулисье. Никаких банкетов, никаких прощальных рукопожатий. Поезд в Четвертый дистрикт уже ждал на платформе, пуская пар в холодный ночной воздух. Мы успели только сбросить с себя эти расшитые кристаллами доспехи. Я с облегчением натянул привычные свободные хлопковые брюки и рубашку, в которой наконец-то мог дышать. Для Энни я выбрал мягкий кашемировый костюм бежевого цвета — ткань, которая не кусается, не жмёт и дает хоть какое-то чувство защиты. Она позволила одеть себя, как послушный ребенок, лишь иногда вздрагивая, когда мои пальцы случайно касались её кожи. Прощание с командой было коротким. Пикси что-то лепетала о «незабываемом сезоне», Лука сухо пожал мне руку. И вот — тишина вагона. Мы зашли в наш вагон, он встретил нас приглушённым светом и запахом полированного дерева. И я на секунду забыл, что поезд домой — это не только возвращение победителя. Это возвращение всех участников. В центре общего зала стоял закрытый гроб. Тяжелый, оцинкованный, он выглядел чужеродным пятном среди золоченого интерьера поезда. Риан. Капитолий «милостиво» позволил вернуть тело домой для захоронения. Энни замерла в проходе. Её пальцы судорожно вцепились в рукав моей рубашки, и я почувствовал, как её начало бить крупной дрожью. Я открыл рот, чтобы сказать какую-то дежурную фразу о соболезнованиях, но слова застряли в горле. — Это он? — раздался тихий, хриплый голос. Я застыл. Сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой. Я медленно повернул голову. Энни смотрела на гроб, и её губы все еще подрагивали, но она говорила. Я смог только кивнуть. Энни сделала несколько неуверенных шагов вперед и коснулась ладонью холодной поверхности дерева. — Ты всё-таки меня дождался, — прошептала она, и в её голосе было столько нежности и боли, что у меня защипало в глазах. — И мы едем домой вместе. Я сглотнул ком, подкативший к горлу. Я должен быть сильным. Я её ментор, её опора, и не имею права на слабость сейчас, когда она наконец-то начала выходить из своей немоты. — Энни... ты говоришь, — я осторожно подошёл ближе, стараясь говорить максимально мягко. — Это чудо. Слышишь? Мы едем домой. Еще немного, и ты увидишь море, увидишь своих родных. Она резко обернулась ко мне. Глаза, которые секунду назад были полны печали, теперь горели каким-то лихорадочным, обвиняющим огнем. — Зачем ты это сделал? — спросила она почти выкриком. Я растерялся. — Кто? Что сделал, Энни? — Там, на Арене! — она наступала на меня, её голос становился всё громче и резче. — Ты! Ты душил Лею! Я видела это своими глазами, Финник! Зачем ты там был? Холод пробежал по моей спине. Я вспомнил слова врача: «Яд Ткачей в сочетании с чудовищным шоком может вызвать галлюцинации и провалы в памяти. Граница между реальностью и бредом для неё сейчас размыта». Он путает образы. — Энни, послушай меня, — я взял её за плечи, стараясь зафиксировать её взгляд на себе. — Посмотри на меня. Я не был на Арене. Я был здесь, в Капитолии, всё это время. Я не отходил от мониторов. — Нет! — она попыталась вырваться. — Я звала тебя! Ты обернулся! — Это был не я, — твердо сказал я, глядя ей прямо в зрачки. — Это была игра твоего воображения, Энни. Яд играет с разумом, она подсовывает нам самые страшные и самые желанные образы, чтобы сломать. Тебя укусил паук, помнишь? Это был Кейн. Кейн из Десятого дистрикта. Она затихла, тяжело дыша, и в её глазах на мгновение промелькнуло сомнение. Я притянул её к себе и крепко обнял, чувствуя, как она постепенно обмякает в моих руках. — Всё, что ты видела там — это морок, — шептал я, поглаживая её по волосам. — Теперь есть только этот поезд и дорога домой. Я здесь. Я настоящий. Энни уткнулась носом в мою грудь и тихо всхлипнула. Я смотрел на гроб Риана через её плечо и понимал: её голос вернулся, но цена, которую она заплатила за эту победу, была гораздо выше, чем я мог себе представить. Дрожь в её теле постепенно утихает. Я чувствую, как напряжение покидает её плечи, и когда она поднимает голову, в её глазах наконец проступает она — та самая Энни, которую я знал. Не сломанная кукла, не безумная тень, а живая девушка, возвращающаяся из долгого и страшного плавания. — Чего ты хочешь? — спрашиваю я, не выпуская её рук. Стол в вагоне ломится от капитолийских деликатесов — жареное мясо, соусы, экзотические фрукты, — но всё это кажется пластмассовым. — Может, перекусишь? Тебе нужны силы. — Я хочу полежать, — её голос звучит совсем тихо, как шелест гальки под откатывающейся волной. — Идем, я провожу тебя, — я осторожно направляю её к дверям купе. Вагон погружен в полумрак. Мы здесь практически одни — сопровождающие и миротворцы скрылись в своих отсеках, наблюдая за нами через объективы камер, установленных в общих коридорах. Но внутри личных купе — слепая зона. Единственное место в этом проклятом мире, где нас не видят. Когда мы заходим в её купе, Энни не отпускает мою руку. Она оборачивается, и в её взгляде я читаю немую мольбу. — Останься. Пожалуйста. Внутри меня всё переворачивается. Я боюсь этого. Боюсь той ответственности, которая ляжет на мои плечи, если я переступлю этот порог не как ментор. Но в то же время я желаю этого так страстно, что во рту становится сухо. — Хорошо, — выдыхаю я. Я ложусь поверх покрывала, и Энни тут же пристраивается рядом, доверчиво прижимаясь щекой к моей груди. Это странное, почти забытое ощущение. По приказу Сноу я прыгал из одной роскошной койки в другую, менял тела и маски, но только сейчас, в этом раскачивающемся вагоне, я чувствую себя собой. Здесь тепло. Здесь пахнет не тяжелыми духами капитолийских львиц, а чем-то родным и чистым. — От тебя пахнет мятой... — шепчет Энни, вдыхая запах моей рубашки. — Я так скучала по этому запаху. Она замолкает на секунду, а потом её пальцы начинают судорожно перебирать пуговицы на моем воротнике. — Скажи честно... это ведь не конец? Игры никогда не оставят меня, правда? Как ты справился? Как ты вообще живешь с этим каждый день? Я смотрю в потолок, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с моим. Скрывать правду бессмысленно. Не от неё. — Мне снятся кошмары, Энни. Каждую божью ночь. Я вижу лица тех, кого не спас, и тех, кого убил сам. Я просто стараюсь быть сильным. Маскируюсь, улыбаюсь, шучу... Иначе я бы сошел с ума давным-давно. — А я уже сошла, — просто отвечает она, и от этой простоты мне хочется закричать. Она приподнимается на локте, и наши лица оказываются совсем рядом. Свет ночника выхватывает золотистые искры в её глазах. — Можно попросить тебя об одном одолжении? Всего одна просьба. Можно... я украду твой поцелуй? Мой пульс пускается вскачь. — Энни, не стоит... — мой голос звучит неубедительно даже для меня самого. — Нам не нужно переходить эту черту. Но она не отводит взгляда. Она смотрит так открыто и беззащитно, что все мои барьеры, выстраиваемые годами, рушатся за секунду. Я сдаюсь первым. Я наклоняюсь и накрываю её губы своими. Нежный, чувственный поцелуй. Её губы невероятно мягкие, прохладные, и я чувствую, как она делает судорожный вдох, словно наконец-то вынырнула на поверхность. Я запускаю пальцы в её шелковые волосы, притягивая ближе, и в этот момент в моей голове наступает оглушительная тишина. Всё, что было до этого — Сноу, контракты, наряды Луки, Плутарх, — всё исчезает. Остается только это тепло. И только сейчас, ощущая вкус её дыхания, я осознаю правду, от которой бежал все эти недели. Я влюблен в неё. Без памяти, до боли в ребрах. Не хочу её отпускать. Не хочу делить её ни с кем — ни с Капитолием, ни с её прошлым, ни с этим миром. Она моя. Но в какой-то момент в моей голове вспыхнуло лицо Сноу. Его ледяная улыбка. Я не хотел, чтобы он использовал Энни, как очередной рычаг давления на меня. Или заставлял делать что-то её, прикрываясь мной. Я резко отстранился, тяжело дыша. — Нет, — выдохнул я, глядя в её испуганные глаза. — Прости, Энни. Не могу. Я вскочил с кровати. Гнев. Чёрный. Едкий. Он затапливал меня. Я злился на себя за то, что дал слабину. Злился на мир, который превратил нашу любовь в смертный приговор. Злился на эту систему, где даже искренний поцелуй — это зацепка для врага. — Отдыхай, Энни, — бросил я, не оборачиваясь. Почти выбежав из купе, едва не задел гроб Риана в гостиной. Запершись в своей комнате, я ударил кулаком в стену. Боль в костяшках была единственным, что помогало мне не сойти с ума. Сноу победил. Он сделал так, что даже близость с любимым человеком теперь ощущалась как предательство. Я любил её. И именно поэтому я должен был держать её на расстоянии вытянутой руки. Потому что каждый мой поцелуй делал её мишенью. Сев на пол, прижался спиной к двери, и слушал, как поезд несёт нас в дистрикт, где нас ждали только могилы и новые цепи. Примечание: Энни и Финник на интервью https://pin.it/5H3U3ZC3w В поезде https://pin.it/1VJm4A0C2