Глава 7

Вечер выдался тихим. Не мирным — до мира этому поселению ещё копать, строить, ругаться и пару раз получать по голове, — но тихим. Днём Руконгай скрипел, кашлял, спорил у воды, стучал молотками, орал на бывших бандитов и вообще жил как умел. К вечеру он наконец выдохнул: где-то ещё хлопнула дверь, кто-то лениво выругался у канавы, но в целом посёлок сделал вид, что умеет вести себя прилично. Я вышел со двора Мацуры без особого энтузиазма, зато с ясным пониманием: дальше отмазываться уже не выйдет. Ноги, как уже выяснилось, были не казённые. После дневной беготни они напоминали об этом почти вежливо, но настойчиво, а бегать ими за каждой мелочью становилось всё глупее. Каждый раз лично проверять, не пинают ли балду мои новые работники — бывшие любители ножей, а ныне начинающие мастера лопаты, — было расточительно. Следить за ручьём, канавой, стройкой общего дома, полями, кладовыми и прочими одарёнными гражданами, которые умудрялись без злого умысла ломать всё, к чему прикасались, — тоже. Особенно скучно это становилось на третьем круге по одним и тем же лицам. Мне требовалась сенсорика. Не красивая, не великая и желательно без названий вроде «ока императора» или «золотого взора владыки», после которых самому себе хочется врезать. Просто способ понять, где опять назревает беда, раньше, чем ко мне прибежит очередной дурень с глазами по пять копеек и сообщит, что у кладовой орут, у канавы дерутся, а где-то, кажется, уже горит. Для начала я выбрал край поселения — тот самый сухой бугор, с которого ещё недавно разглядывал кривые крыши, поля, ручей и будущий объём головной боли. Под ногами шуршала сухая трава, внизу темнели крыши, от домов тянуло дымом и варёной крупой. Место удобное: с одной стороны дома, с другой поля, дальше ручей, а вокруг достаточно пустоты, чтобы случайно не придавить чью-нибудь душу лишним давлением. После Пустого и площади местные и так косились на любое моё движение так, будто за ним обязательно последует новый закон, чудо или чья-нибудь быстрая смерть. Иногда, справедливости ради, они были не так уж далеки от истины. Я встал на вершине бугра, несколько раз медленно вдохнул и позволил вечернему шуму отойти к краю внимания. Внизу кто-то ещё таскал воду, ведро глухо стукнуло о камень. У общего дома запоздало стучали молотки. Со стороны канавы доносилось недовольное бурчание — скорее всего, кто-то снова обнаружил, что земля не испытывает почтения к чужой усталости и сама себя копать не собирается. Хорошо. Жизнь двигалась через ругань, пинки и попытки увильнуть, но всё-таки двигалась. Я прикрыл глаза и потянулся внутрь, к уже знакомому океану рейрёку. За прошедший месяц он не стал меньше и понятнее — куда там, — зато я хотя бы перестал мысленно замирать перед его размерами. Большая, странная, опасная сила постепенно превращалась в инструмент — медленно, через ошибки и желательно без потери пальцев, души и чувства юмора. Сначала я взял верхний слой. Лёгкий, подвижный, почти воздушный. Он охотно откликнулся, поднялся к поверхности и потянулся наружу тонкой нитью. По коже прошёл слабый холодок — не неприятный, скорее непривычный. Не давлением, не волной, не грубым выбросом, которым можно пугать местных бандитов до внезапного просветления, а именно нитью — длинной, мягкой, почти невесомой. Я вытянул её вперёд на несколько шагов и остановил. Нить дрожала не от сопротивления, а скорее от слишком большой свободы. Я поймал себя на том, что даже дышу тише, будто мог спугнуть собственную рейрёку. Верхняя фракция прекрасно расходилась в пространство, но держать форму не любила: стоило ослабить внимание, и она расползалась тонким облаком, оставляя только смутное ощущение воздуха, земли, ближайших камней и пары мелких тварюшек, которым до моей метафизики не было вообще никакого дела. — Ну да, — пробормотал я. — Слишком лёгкая. Я собрал нить обратно и попробовал иначе: не прямо, а дугой, вдоль склона. Она прошла метров двадцать, мягко скользнула по траве, коснулась камня, обогнула торчащий корень — и распалась, едва я попытался вытащить из неё больше подробностей. Картинка была, но плохая. Не слепота, нет. Скорее взгляд через мокрое стекло: формы угадываются, движение чувствуется, но стоит захотеть точности — и всё превращается в зыбкую кашу. Для грубого ощущения «там кто-то есть» годилось, для нормального контроля поселения — нет. Я повторил ещё несколько раз и быстро убедился, что чудо, как обычно, пришло без инструкции. Пустил щуп по земле — получил слишком много шума от кочек, трещин и сухих стеблей. Поднял выше — пространство стало чище, но детали почти пропали. Провёл рядом с домами — лёгкая рейрёку поймала тёплые пятна душ, движение за стенами, жар печи и общий фон жизни, но смешала всё так, что сразу было не разобрать, где человек, где коза, а где бывший бандит, который, судя по позе, снова решил, что работать лёжа удобнее. Последнее я, правда, отметил отдельно. Потом разберусь. Я выдохнул, развернул плечи и втянул щуп обратно. Одной лёгкой фракции было мало: воздушная, быстрая, послушная — и почти бесполезная, если требовалось не просто махнуть рукой в темноту, а понять, что именно там шевелится и насколько срочно оно собирается испортить мне вечер. Значит, нужна была плотность. Я осторожно зачерпнул из среднего слоя. Не много: средняя фракция рейрёку уже не раз показывала, что к дозировке относится как хороший кузнечный молот: полезна, пока держишь её правильно, и очень убедительна, если промахнулся по пальцам. Я смешал её с верхним слоем почти на краю сознания — осторожно, как соль в похлёбку, которую потом всё равно придётся есть самому. Щуп сразу стал тяжелее. Не грубо, не опасно, но ощутимо. Он перестал расползаться от малейшего ослабления внимания и потянулся вперёд плотной, упругой нитью. — Уже лучше. Я пустил его по прежней дуге. На этот раз камень был не просто серым пятном в ощущениях, а формой: округлый край, трещина сбоку, небольшая пустота под ним, где пряталась какая-то мелкая живность. Мелочь, но приятно. Корень стал корнем, а не «чем-то длинным в земле». Трава перестала сливаться в общий шум и распалась на десятки тонких касаний — ненужных, раздражающих, но понятных. Щуп прошёл дальше. Тридцать метров. Пятьдесят. Семьдесят. На восьмидесяти он начал тяжелеть, а обратная связь стала запаздывать. Я добавил немного верхней фракции — щуп ускорился, но снова начал расплываться. Убрал лишнее — стал плотнее, зато потянул внимание так, будто я держал длинную палку в воде против течения. Хорошо. Значит, настройка есть. Я провозился с этим, наверное, час. Может, больше. Время немного расползлось, потому что каждое новое соотношение давало другую картину мира. Слишком много среднего слоя — и щуп превращался не в сенсорную нить, а в духовную жердь, которой можно было не столько чувствовать, сколько случайно ткнуть кого-нибудь в душу. Один раз я переборщил, задел край ближайшего дома, и внутри кто-то испуганно икнул. Я тут же убрал давление. — Извини, — пробормотал я в сторону дома. — Технические работы. Слишком мало среднего слоя — и всё снова превращалось в туман: где-то люди, где-то стены, где-то движение, но общая картина такая, будто её рисовал пьяный картограф на мокрой ткани. Постепенно пропорция начала попадаться в руки. Верхний слой давал дальность и скорость. Средний — форму, сцепление и вес обратной связи. Вместе они создавали не зрение в обычном смысле, не картинку перед глазами и не карту с аккуратными значками, а объёмное ощущение пространства — будто часть меня вытянулась наружу, потрогала мир и вернулась с докладом. Доклад получался очень подробным, даже слишком. Когда щуп впервые уверенно прошёл примерно на сотню метров и начал описывать круг вокруг меня, я на несколько секунд просто замер. Мир раскрылся. Не весь, конечно. Не надо драматизировать. Но в пределах этого круга вдруг стало слишком много всего: стены, крыши, щели, канавы, камни, люди, их положение, движение, слабое давление душ, остаточное тепло очагов, коза за забором, двое детей под навесом, которые пытались делить что-то маленькое и, судя по жестам, уже готовились перейти к дипломатии кулаками. Где-то хлопнула ставня, и щуп тут же принёс мне эту мелочь, как особенно ценную новость. Я ожидал боли, перегруза, хоть чего-нибудь. В прошлых жизнях сенсорные техники почти всегда требовали привычки. Магическое зрение давало головную боль, если открыть его слишком широко. Ауры превращались в цветную кашу. Техники ци поначалу путали живое, больное, злое и просто плохо пахнущее. В одной жизни я три месяца учился слушать вибрации земли и первые две недели отличал приближение всадника от приближения коровы примерно никак. А здесь мой мозг просто принял поток. Не идеально и не без усилия, но принял и не начал стучать изнутри по черепу с требованием немедленно прекратить этот цирк. Я стоял на бугре, водил вокруг себя тонкий смешанный щуп рейрёку и понимал, что могу удерживать десятки, сотни мелких деталей, не превращаясь в стонущую кучу с мигренью. Тело Императора, разросшаяся душа или вся эта новая духовная природа вместе — не знаю. Но факт оставался фактом: пропускная способность у меня была неприличная. — Вот же зараза... — тихо сказал я. — И ведь удобно. Соблазн тут же вытянуть щуп дальше был почти физическим. Двести метров, триста, полпосёлка, весь посёлок, поля, ручей, дороги — всё сразу. Красиво же: полный контроль, полная картина, никакой беготни ножками, никакой неизвестности за углом. Я остановил себя раньше, чем успел сделать глупость. Слишком лёгкие успехи портят хуже неудач. Неудача хотя бы бьёт по носу сразу, честно и без лишней философии. А лёгкий успех ласково ведёт за руку к яме и ещё по дороге рассказывает, какой ты молодец. Я медленно сократил круг обратно до сотни метров и заставил щуп пройти ещё один оборот. Потом ещё один. Потом изменил высоту, провёл его над крышами, опустил к земле, коснулся края канавы, скользнул по стене ближайшего дома и аккуратно обошёл людей, не задевая их давлением. Работало: сыро, криво, местами шумно до желания почесать мозг изнутри, но работало. До полного контроля над посёлком было ещё далеко. До пяти километров — тем более; туда пока лучше не смотреть слишком жадно. Но теперь это уже не казалось красивой мечтой из разряда «когда-нибудь, если мироздание внезапно воспитает в себе совесть». Теперь это выглядело задачей: большой, сложной и очень полезной. Я открыл глаза. Ночь успела стать темнее. Над крышами тянулся дым, где-то плакал ребёнок, у строящегося общего дома наконец стихли молотки. На краю моего нового восприятия тот самый лежачий работник медленно поднялся, оглянулся и с видом человека, которого абсолютно никто не поймал, взялся за лопату. Я усмехнулся. — Правильно, — сказал я тихо. — Смотрю. Потом подумал, что звучит это как-то слишком мрачно для человека на бугре с духовной верёвкой, и махнул рукой. Как ни назови, а канава сама себя не докопает. На этом первый вечер и закончился. Великого просветления не случилось, зато в руках наконец появилась рабочая нитка, а с ниткой уже можно было не гадать, а доводить. Следующая неделя прошла под знаком щупа, головной боли, самоконтроля и нескольких людей, которые так и не поняли, почему им вдруг стало не по себе возле собственного забора. Я к концу второго дня уже ловил себя на том, что стою на бугре с лицом крайне занятого человека и тяну из души духовную верёвку. Очень dignified, как сказали бы в одной прошлой жизни. Почти не смешно. Иногда хотелось назвать технику каким-нибудь приличным словом, чтобы не объяснять самому себе всю эту картину слишком честно. Название, к счастью, так и не придумалось. Первый вечер дал рабочую сотню метров. На второй день я задел щупом старуху у забора, и она ещё полчаса ругалась на злых духов, соседей и погоду. На третий — перепутал козу с сидящим человеком, пару секунд очень серьёзно пытался понять, почему работник жуёт тряпку, и решил, что сенсорике пока рано доверять управление. На четвёртый научился вести щуп не одним кругом, а несколькими короткими проходами: дом, канава, поле, ручей, снова дом. Картинка получалась не цельной, но полезной — как если бы вместо карты тебе дали десяток кривых зарисовок и сказали: радуйся, раньше были только ноги. Я радовался сдержанно, иногда матерно. К концу недели щуп уже уходил почти на километр — если не пытаться держать всё пространство сразу и не требовать подробностей по каждой крысе, кочке и ленивому работнику. Через несколько минут чёткость начинала плыть, а вместе с ней — терпение. После таких проходов хотелось не спать, а просто минут десять смотреть в стену, не моргать и ничего не чувствовать — желательно вообще, даже собственные мысли. Полный контроль пока оставался красивой сказкой для тех, кто любит с разбегу прыгать лицом в неизвестную магию, но периодически пройтись кругом по окраинам, зацепить поля, ручей, дорогу и ближайшие пустоши я уже мог. Не идеально, зато достаточно, чтобы понять одну приятную вещь: теперь если кто-то решит подкрасться к посёлку, ему придётся быть сильно осторожнее обычного идиота. После рассказов Ханы о Пустых я не ждал, что следующая тварь обязательно явится завтра, но считать каждый тихий день законом природы не собирался. Щуп ходил по окраинам не из паранойи, а из обычной рабочей осторожности. Параллельно посёлок выбирался из привычной грязи. Бывшие бандиты копали, таскали, месили глину, ругались, пытались лениться и очень быстро вспоминали, что лениться теперь лучше творчески, незаметно и где-нибудь за пределами моего нового восприятия. Правда, с последним у них пока выходило плохо: фантазии хватало на то, чтобы лечь за кучей досок, но не на то, чтобы убрать из-под себя собственные ноги. Стоило кому-то слишком надолго присесть у канавы, остальные начинали коситься не на него, а на площадь — туда, где пыль уже давно прибили ногами, но память держалась лучше любого надсмотрщика. Для начала годилось и это. Дороги, если эти очищенные полосы земли уже можно было так называть без угрозы для языка, постепенно переставали быть канавами с амбициями. У ручья укрепляли берега, на полях торчали люди с мотыгами, лицами мучеников и видом людей, которых земля лично оскорбила до седьмого колена. Мотыги они держали как оружие против особенно упрямой реальности; земля, к её чести, не сдавалась. Общий дом для беспризорников поднимался медленно, зато упрямо. Каждый день он выглядел так, будто вот-вот передумает стоять, но к вечеру всё же оставался на месте. Дерево приходилось экономить, поэтому стены делали из того, что было под ногами: глина, земля, сухая трава, камень, мат, ещё немного глины и ещё больше мата. Получалось некрасиво, зато толсто. А в этом районе «толсто» и «не падает сразу» уже тянули на архитектурный стиль, особенно если рядом никто не кричал, что стена опять поползла. Настоящим порядком всё это ещё не было, скорее черновиком порядка — кривым, грязным и местами матерящимся. Дети вокруг стройки крутились постоянно. Не помогали — мешали с энтузиазмом, зато их можно было кормить в одном месте, считать примерно там же и постепенно объяснять: если тебя кормят, не надо тут же пытаться украсть миску соседа. Особенно если сосед сидит в полушаге и прекрасно видит твою руку. Некоторые понимали со второго раза, некоторые — с пятого. Один маленький паразит понял только после того, как у него самого увели ложку, и это, кажется, стало для него серьёзным жизненным потрясением. Наблюдать за всем этим через сенсорную технику было почти приятно. Потому что вместе с удобством пришла новая проблема: когда видишь слишком много, становится труднее делать вид, что ничего не заметил. Работник лёг у канавы — вижу. Кто-то потащил лишнюю горсть зерна — вижу. Двое подростков устроили драку за дохлую крысу неизвестного происхождения — к сожалению, тоже вижу. Иногда незнание действительно благо. Но в целом неделя вышла полезной. К вечеру седьмого дня я сидел на крыльце дома Мацуры, пил местную заваренную траву, которую жители с большой натяжкой считали напитком, и почти лениво гонял щуп по окраинам. Не на полном внимании, а фоном — как человек, который научился читать вывески краем глаза и теперь раздражается, что раньше проходил мимо слепым. Трава в чашке пахла пылью, корой и чьим-то неправильным решением высушить всё это вместе, а потом ещё и назвать напитком. Пить можно; второго комплимента я ей пока не придумал. Именно в этот момент во двор вошёл Тамэо. Хозяйственного управляющего я нашёл — точнее, Хана нашла, а я вовремя не стал мешать, — на третий день после площади. Сухой мужчина лет сорока пяти, с узким лицом, внимательными глазами и привычкой считать всё, что лежит, стоит, идёт, ест или делает вид, что работает. Даже смотрел он так, будто мысленно прикидывал, сколько пользы можно выжать из собеседника до полного износа. До меня он крутился возле кладовых одного из местных «уважаемых» людей, не лез в первые ряды, не махал ножом и, судя по всему, выжил именно потому, что умел быть полезным и незаметным. Первый раз он понравился мне не поклоном, а тремя кривыми дощечками: еда, люди, инструменты. На первой — сколько осталось мешков. На второй — кто работает, кто болеет, а кто «болеет» только рядом с лопатой. На третьей — куда делись мотыги, верёвки и два ведра, которые вчера ещё были. Никакой красоты, зато впервые вместо слухов, нытья и чужих оправданий у меня на руках оказался учёт. Редкое и очень ценное сочетание. Тамэо не изображал спасителя посёлка. Не зажигал людей речами, не смотрел вдаль и не изображал верность до последней капли крови. Он просто приносил цифры, замечал пропажи и тихо ставил людей туда, где от них было меньше вреда и больше пользы. Для текущего этапа — почти роскошь. Один раз он велел шестерым таскать камень к общему дому; до места дошли четверо, пятый «потерял верёвку», шестой «не понял, что сегодня». Тамэо вернулся, молча посмотрел на меня, получил кивок — и через десять минут оба уже тащили камень так старательно, будто всю жизнь мечтали именно об этом. Чудес он не творил, но после прежней каши даже такая кривоватая управляемость выглядела подарком. Без него я бы до сих пор бегал по посёлку и лично выяснял, кто опять перепутал лопату с украшением интерьера. Вслух я ему этого, конечно, не сказал. Людей вредно хвалить слишком рано: некоторые от этого расцветают, некоторые наглеют, а некоторые начинают думать, что теперь незаменимы. Последнее особенно вредно для здоровья. Тамэо остановился внизу у крыльца, поправил край рукава и поклонился. Не до земли, не рабски, но достаточно низко, чтобы все вокруг поняли: иерархию он уважает и проверять её на прочность пока не собирается. Даже кланялся он экономно, без лишнего расхода позвоночника. — Господин. — Говори. — Кузнецы сказали, руды хватит. Я машинально провёл языком по зубам. Память услужливо подкинула вкус серой пыли после первого Пустого. Да. Именно поэтому я и велел искать руду ещё в первые дни после площади, а не таскать мне обломки старых ножей. Я поставил чашку на край крыльца. — Именно руды? — Да, господин. Не старое железо. Часть из старых запасов, часть с выработки за ручьём, ещё немного выменяли у людей с северной дороги. Куски дрянные, но кузнец говорит: выбрать можно. — Сколько? Тамэо назвал число. Я посмотрел на него молча, и он правильно понял выражение моего лица, быстро добавив уже нормальным языком: — На один большой клинок хватит, господин. Если не испортить. Вот это было уже полезно. Старое железо годилось для мотыг, скоб, петель и прочей хозяйственной радости. Для меча, которым я собирался бить то, что не должно существовать, хотелось начать с чистого материала, а не с перекованной неизвестно сколько раз дряни. Тамэо объяснений не ждал, и это тоже было одним из его достоинств. — Кузницу подготовить. Старшего кузнеца — ко мне. Остальные пусть смотрят, помогают и не лезут под руку. Умирать сегодня никому не обязательно. Тамэо кивнул. — Да, господин. — И ещё. Поля не останавливать. Канаву тоже. Если кто-то решит, что раз я ушёл к кузнецам, можно лечь и умереть рядом с лопатой, пусть сначала вспомнит площадь. — Напомню, господин. Сказано было ровно, без улыбки. Даже слишком ровно. Но я почему-то был уверен, что напомнит он качественно. Хороший человек, возможно, даже слишком. На следующее утро я пришёл в кузницу. Кузница встретила жаром, копотью и запахом старого угля: маленькая, низкая и мрачная, как большинство мест, где люди пытаются подружить огонь, железо и собственные пальцы. Потолок почернел от копоти, горн сложили грубо, меха скрипели так, будто жаловались на жизнь, а наковальня видала вещи, о которых приличная наковальня предпочла бы молчать. Инструменты простые, но рабочие. Уже неплохо. Старший кузнец, широколицый мужчина с седой щетиной и руками, которые могли бы отдельно от хозяина устроиться грузчиками, вытер ладони о засаленный передник и посмотрел на меня так, будто я пришёл лично оскорбить всю его профессию. Я его понимал. Большой светящийся господин, который вчера занимался законами, полями и бандитами, а сегодня решил сунуться к металлу, — зрелище тревожное. Особенно если ты всю жизнь работал с железом и прекрасно знаешь, сколько самоуверенных идиотов толчётся вокруг любой наковальни. — Руду, — сказал я. Кузнец молча показал подбородком. Куски лежали в плетёных корзинах и на грубой ткани. Тёмные, бурые, местами с красноватыми прожилками, грязные, неровные — не подарок, но и не мусор. Я присел рядом, взял первый кусок и пропустил через него тонкую струю рейрёку. Металл ответил глухо. Не звуком, скорее ощущением: где плотнее, где пусто, где грязь, где примесь, где есть смысл возиться, а где только злить кузнеца и огонь. В одной жизни я работал с металлом, который действительно пел при неправильной температуре. В другой — с рудой, которую приходилось очищать не только от шлака, но и от дурных намерений предыдущего владельца. Была ещё жизнь, где металл проще было уговорить, чем расплавить, но о ней я старался вспоминать редко. Слишком много там было разговоров с молотком. Здесь всё было проще, грубее, а значит — приятнее. — Этот в сторону, — сказал я, откладывая первый кусок. — Этот оставить. Этот бить мельче. Этот выбросить, если не хочешь потом материться на закалке. Кузнец пару мгновений смотрел на меня, потом молча взял кусок, который я велел выбросить, расколол его и увидел внутри ту самую дрянь, которую я почувствовал рейрёку. Щека у него дёрнулась совсем чуть-чуть. Кузнец больше не спорил. Только взял следующий кусок сам, протянул мне и уже не отвёл взгляда, когда я провёл по руде рейрёку. Пальцы у него чуть сжались на камне — не от страха, от интереса. Уже лучше. Работа началась. Сначала руда. Дробить, выбирать, греть, отделять лишнее, снова дробить, снова выбирать. Пыль лезла в нос, жар сушил глаза, молотки отбивали такой ритм, будто кузница пыталась выбить из мира признание. Местные методы были грубыми, но не бесполезными. Люди здесь не были дураками, просто жили в дыре, где хорошее железо ценилось почти как хороший человек: редко встречалось, быстро разбиралось и обычно доставалось тем, у кого больше силы. Я не пытался переделать всю металлургию за одно утро. Очень хотелось, конечно. Руки чесались, язык тоже — так и просился объяснить людям пару полезных вещей, а потом ещё пару, а потом случайно начать промышленную революцию. В голове всплывали печи, меха, способы очистки, уголь, температура, углерод, шлак — куча всего полезного и совершенно несвоевременного. Я придушил в себе внутреннего инженера. Пока мне требовался один хороший меч. Рейрёку я давал понемногу. Сначала едва заметной струёй, пропуская её через отобранную руду, будто промывал не водой, а собственной душой. От этого под пальцами появлялось странное, сухое тепло, не похожее ни на жар горна, ни на обычный нагретый камень. Потом сильнее — на нагреве, когда металл начинал отвечать охотнее. Потом ещё сильнее, когда первые очищенные куски пошли в работу. Никаких знаков, шёпотов и просьб к духам огня, которые в половине миров ещё и счёт выставили бы. Только металл, жар, молот и тонкая струя рейрёку, уходящая в заготовку удар за ударом. Я насыщал будущий металл собой, стараясь сделать так, чтобы клинок потом не был чужой железкой в руке, а принимал мою силу так же естественно, как тело принимает дыхание. Красиво звучит, но на практике это были жара, пот, копоть, болящие плечи, привкус угля на языке и кузнец, который каждые десять минут смотрел так, будто хотел вырвать у меня молот и сделать всё нормально. Я ему не давал. На две недели кузница стала отдельным маленьким адом: жарким, копчёным и работающим по расписанию. Из неё выходили красные, злые и мокрые, как люди, проигравшие спор печке. Днём там ревел горн, хлопали меха, звенел металл, а воздух дрожал от жара и рейрёку. Ночью я выходил наружу, садился под стеной, вытягивал ноги, пил воду так, будто собирался вернуть себе половину ручья, запускал щуп по окраинам и слушал, как посёлок пытается спать, воровать, ругаться и жить дальше. Спина в такие моменты сообщала, что героическое кузнечное дело ей не понравилось. Потом снова возвращался к металлу. Руда стала слитком, слиток — полосой, полоса — заготовкой. Дальше началась самая упрямая часть: огонь, молот, рейрёку и медленное превращение железа в будущий меч. С каждым днём я давил сильнее, но не грубо и не как на Мацуру, которому надо было быстро объяснить устройство мира через колени. Здесь давление было другим: ровным, глубоким, въедливым. Я прогонял рейрёку через металл на нагреве, на проковке, на отдыхе, на каждом важном переходе. Иногда заготовка отзывалась глухо. Иногда — почти звенела внутри моего восприятия. В такие моменты я светился: сначала едва заметно, потом сильнее. Через две недели кузнецы почти привыкли, что во время работы мой голый торс покрывается золотым отблеском, а волосы ловят свет. Свет ложился на копоть, на мокрые от пота лица, на руки кузнецов и на красную полосу металла. Со стороны, наверное, почти свято. Вблизи — жарко, грязно, щиплет глаза и очень хочется пить. Я работал без верхней одежды: только штаны и кожаный фартук. Иначе в этой духовке можно было свариться даже в теле Императора Человечества, а выглядеть величественно, когда с тебя течёт в три ручья, удаётся только очень уверенным статуям. Кузнецы держались на расстоянии, помогали, когда я говорил, и молчали, когда хватало мудрости. Старший кузнец постепенно перестал выглядеть так, будто я убиваю его профессию. Теперь он смотрел на заготовку с той особой жадностью мастера, который видит неправильную, невозможную, но очень интересную работу. Это я уважал. К этому времени клинок ещё не был готов, но уже начинал становиться собой. Заготовка лежала на наковальне тёмно-красной полосой, и я простукивал её кувалдой, выравнивая напряжение после очередного нагрева. До оружия ей было далеко: ни нормальной кромки, ни закалки, ни баланса. В бой с таким можно было выйти разве что ради красивой и очень глупой смерти. Удар сменялся поворотом, короткой паузой и тонкой струёй рейрёку через металл, после чего снова шёл удар. Пот скатывался по виску, но вытереть его было некогда. Сенсорный щуп в это время шёл по привычному кругу. Не постоянно и не на полную глубину. Я давно понял, что держать километр непрерывно — отличный способ заработать усталость и начать ненавидеть каждую козу в радиусе восприятия. Поэтому щуп проходил волнами: поля, ручей, дорога, окраина, пустошь, снова поля. Разумеется, случилось это именно тогда, когда заготовка уже начинала походить на будущий меч, но ещё не могла принести никакой пользы. Мироздание всегда уважало чувство юмора. Своё. На границе круга что-то появилось. Я замер между ударами. Кузнец поднял голову. — Господин? Я не ответил. Щуп скользнул обратно — уже не фоном, а жёстко, почти рывком. На краю восприятия двигалась точка: быстро, неровно, со стороны пустошей, ещё за полями. Направление было слишком понятным. Не человек, не животное, не обычная душа и не знакомый шум поселения. От точки скребануло внутри так, что пальцы сами крепче сжали рукоять кувалды. Я уже знал этот мерзкий внутренний скрежет. Первый Пустой оставил после себя не только шрамы. Пустой шёл к посёлку, быстро. Кувалда вылетела из руки и грохнула на пол так, что один из подмастерьев подпрыгнул и едва не сунул локоть в ведро с водой. Я сорвал с себя кожаный фартук и бросил его в сторону. Рейрёку поднялась раньше, чем я успел сделать первый шаг; свет хлынул по коже, плечам и рукам — горячий, плотный. — Пустой, — сказал я. Старший кузнец побледнел. — Где?.. господин? — Уже близко. И я сорвался с места. Полтора месяца назад такой рывок закончился бы сломанным забором, трещинами в земле и моим искренним интересом к ближайшему дереву, с которым я едва не познакомился лицом. Теперь тело слушалось иначе. Не идеально — идеального в жизни вообще мало, а если оно появляется, значит, где-то рядом сидит подвох, — но достаточно хорошо. Я вылетел из кузницы в одних штанах, босой, светящийся, с голым торсом и настроением человека, которому опять помешали нормально заняться железом. На коже ещё держался жар горна, в волосах — запах дыма. Двор мелькнул под ногами. Потом улица. Потом люди, которые успели только повернуть головы на золотую вспышку. Я не давил землю, не рвал дороги, не оставлял за собой трещин. Ступни брали ровно столько силы, сколько нужно, корпус держал траекторию, сенсорика заранее отмечала препятствия: ребёнок с ведром справа, куча досок слева, старик у стены, коза на дороге, мать её за ногу. Козу я обошёл, а она возмущённо мекнула мне вслед, будто это я нарушил правила дорожного движения. Очень хотелось записать это в список личных достижений дня. Коза, кажется, даже не оценила. Со стороны я, наверное, выглядел как золотой метеорит, который с неприличной скоростью несётся через посёлок и почему-то никого не сносит. Люди шарахались уже после того, как я проносился мимо. Кто-то падал на колени. Кто-то просто хватался за стену. Один бывший бандит с мотыгой так и застыл посреди движения, вытянув руку, словно пытался указать мне дорогу, хотя я его уже давно обогнал. Пустой был впереди, но до первых домов он не дошёл. Я увидел его на краю полей: длинная тварь с белой маской, худыми конечностями и движениями, от которых у нормальной анатомии начался бы нервный тик. Он летел к поселению, вытянувшись всем телом, и уже раскрывал пасть для крика. Не успел даже этого. Мой свет настиг его раньше меня: золотая волна прокатилась по земле, траве и воздуху и ударила в Пустого широкой горячей полосой. Видимых ран не появилось. Его не разорвало, не прожгло, не окутало красивым пламенем для зрителей. Но тварь резко затормозила и закричала так, будто свет вцепился ей не в тело, а глубже. Очень глубже. Она развернулась вот так просто. Только что неслась к посёлку, а через мгновение уже драпала обратно, теряя всю хищную решимость. Умная тварь. Жаль, поздно. Я догнал её через несколько ударов сердца. Драться не пришлось. В первом бою такая тварь ещё заставила бы меня считать рёбра и выбирать, куда падать удобнее. Эта уже разворачивалась от одного света. Слабее? Возможно. Я быстрее? Тоже возможно. Разбираться можно было потом. Я не замедлился, не стал выстраивать красивую стойку и не придумывал название приёма, за которое потом пришлось бы себя уважать меньше. Просто вложил силу в корпус, плечо и шаг, вошёл сбоку и ударил всем телом, не сдерживаясь. Пустой разлетелся от удара. Не отлетел, не упал и не получил впечатляющую трещину в маске, а именно разлетелся. Меня протащило сквозь него, как раскалённый нож через мягкое масло. На миг вокруг стало слишком много серо-чёрной дряни, обрывков маски, духовной плоти и мерзкого пепла. Запах тоже был, хотя лучше бы его не было. Золотой свет тут же вспыхнул ярче и начал выжигать ошмётки прямо в воздухе, но часть всё равно успела попасть мне на грудь, плечо, лицо и, что особенно оскорбительно, в рот. Я остановился уже за ним, развернулся, сплюнул и ещё несколько секунд выплёвывал остатки чужой посмертной биологии. Во рту было так, будто я лизнул пепельницу, в которой до этого умерла рыба. — Тьфу. Сплюнул ещё раз. Провёл ладонью по лицу, размазал по щеке серую пыль, посмотрел на ладонь, потом на место, где только что был Пустой. — Вот на такой случай мне и нужен меч. Возвращался я уже медленнее, но не потому, что устал. Скорее потому, что рейрёку ещё стояла у самой кожи, а свет продолжал литься из меня волнами. После первого боя сияние держалось остаточным ореолом. Сейчас всё было иначе: сила поднималась легко, чисто, щедро, и я не успел сразу убрать её обратно. Золотой свет расходился по округе, мягкими волнами проходил по траве, земле и краю полей. На окраине кто-то уже стоял на коленях, кто-то тянул руки к лицу, но я почти не замечал этого: был занят тем, что пытался не думать о вкусе Пустого во рту. Я шёл, стряхивал с груди пепел, морщился и думал, что меч надо было начинать ковать ещё вчера, позавчера, а лучше — в прошлой жизни, с доставкой сюда. Поля тянулись вдоль дороги тёмными полосами свежей земли. От них пахло мокрой глиной, травой и человеческой усталостью. За последние недели их успели привести хоть в какой-то порядок: убрать часть камней, разровнять борозды, подтянуть воду, вытоптать меньше обычного и посадить то, что местные с большой надеждой называли будущей едой. Пока всё это выглядело как грязь с амбициями. Я прошёл мимо первой полосы, потом второй — и остановился. Что-то в поле изменилось. Сначала я не понял, что именно. Просто сенсорика зацепила то, чего секунду назад там не было: слишком живой отклик в обычной свежей земле, и я повернул голову. В ближайшей борозде показался росток. Росток был тонкий, зелёный, совсем маленький, но упрямый. Потом рядом появился второй, следом третий. Через несколько вдохов зелёная линия пошла дальше по борозде, будто кто-то невидимый проводил пальцем под землёй и будил семена одно за другим. Чем ближе был мой свет, тем быстрее проклёвывались ростки. Не взрослый урожай, конечно, и не сказочная поляна из детской книжки, а просто первые живые иглы — хрупкие, свежие и совершенно не собирающиеся ждать положенный срок. До еды отсюда было ещё далеко, зато поле хотя бы перестало выглядеть как пустая шутка. Я медленно опустил взгляд. Жухлая трава у моих ног стала зеленее. Не резко и не с фейерверком; просто выпрямилась, наполнилась цветом, будто кто-то снял с неё слой усталости. Сухие стебли рядом тоже ожили, а земля вокруг выглядела темнее, влажнее, здоровее. Я стоял посреди дороги в одних штанах, босой, с голым торсом, перепачканный пылью Пустого, всё ещё светящийся как самодовольный фонарь, и смотрел, как свежее поле прямо на глазах выдаёт первые всходы. На краю поля кто-то уронил мотыгу. Звук вышел сухой, резкий и посреди общей тишины почти неприлично громкий; для такого маленького чуда — слишком громкий. Я даже не повернулся. Потом медленно запустил пятерню в волосы и почесал затылок. — Так, — сказал я. Рейрёку продолжала идти волнами. Свет, который для Пустого был болью, для земли почему-то оказался совсем другой историей. Возможно, дело было в количестве или чистоте потока. Возможно, в том, что за последние недели я перестал лупить силой как дубиной по всему, что шевелится, и начал проводить её ровнее. А возможно, мироздание просто решило подкинуть мне новую задачу, потому что старых, видимо, было мало. Я смотрел на ростки, а они нахально продолжали расти. Где-то сбоку кто-то начал шептать молитву. Ещё кто-то опустился на колени. Один бывший бандит, кажется, икнул так же испуганно, как тот человек в доме неделю назад, когда я случайно ткнул его щупом. Я их почти не слушал. Я сделал полшага назад, и ближайшие ростки будто выдохнули, почти замерли. Стоило шагнуть вперёд, как они снова дрогнули и потянулись выше. Я посмотрел на них, потом на свои светящиеся руки, потом снова на борозду. Ну конечно. Мало мне было Пустых, бандитов, детей и кузницы — теперь ещё и сельское хозяйство подкинуло задачу. Бесплатно такие подарки обычно не раздают, значит, проверять придётся осторожно: расстояние, дозировка, семена, вода и прочая радость, которая превращает хорошую новость в работу. Но сам факт стоил того, чтобы пару секунд постоять и почесать затылок. Я выдохнул, ещё раз глянул на зелёную линию в борозде и хмыкнул. — Хм. Похоже, с едой обойдёмся меньшей кровью, чем я думал.