Глава 9

Груша оказалась почти спелой: хрустела как надо и давала сок, но не настолько, чтобы потом отмывать руку до локтя. Мелочь, а приятно. Он лежал на заднем дворе усадьбы, вытянув ноги на грубоватом деревянном шезлонге, и лениво жевал, щурясь под краем соломенной шляпы. Трава касалась босых ступней, в стороне стрекотали насекомые, а под правым локтем в подлокотнике торчал сучок, который местные плотники уже дважды обещали срезать и оба раза забывали. Сучок пока не мешал настолько, чтобы ради него портить редкий момент тишины. Мелочь, конечно. Но из таких мелочей потом и складывалась нормальная жизнь, а вставать, искать кого-нибудь и снова объяснять очевидное ему сейчас не хотелось. Пять месяцев назад у него наконец начали получаться кристаллы света — уже не мутные каменные огрызки и не бесполезные светляки на один вдох, а нормальные рабочие заготовки. С тех пор двор успел зарасти травой, усадьба получила нормальную крышу, на столике лежали ещё две груши, а он наконец мог просто лежать и ничего не делать. Спокойной жизнью это ещё не называлось, зато двор перестал быть грязной ямой, крыша больше не текла, а шезлонг наконец-то можно было считать удобным. Для начала хватало. Он откусил ещё кусок груши и довольно выдохнул. — Ляпота, — тихо сказал он. Почти праздник — если бы он умел хоть на время выключать голову. С тех пор как он разобрался с сенсорикой, округу он держал где-то на задворках сознания: можно лежать, жевать, щуриться от солнца — и всё равно краем восприятия держать всё вокруг. Так было удобнее, спокойнее и безопаснее. Он прикрыл глаза, позволил себе ещё несколько мгновений тишины и чуть расширил то, что и так держал постоянно. Сначала в ощущениях проступил двор: шероховатое дерево под пальцами, тёплая трава у ступней, сладкий сок на языке. В доме негромко стукнуло, за стеной усадьбы хлопнула дверь, и он повёл внимание дальше. За двором тянулась усадьба: стены, прохладные комнаты, кладовые, а дальше — улицы. Город шумел, и он всё ещё иногда ловил себя на слове «посёлок», хотя оно уже не подходило: крыш, дорог, мастерских и людей со своими делами стало слишком много для прежнего слова. Жил он криво, шумно, но пока справлялся без его руки. Он не стал цепляться за городские мелочи и повёл внимание дальше, к дальним огням. За жилой частью маяки днём почти терялись для глаз, зато в сенсорике оставались ровными, тяжёлыми узлами силы. Пятьдесят шесть таких маяков стояли широким кольцом в четырёх километрах от центра поселения. Внутрь попадали дома, поля, мастерские, дороги и запас места для роста. От каждого маяка уходил направленный поток света, настроенный против Пустых. Один поток обжигал тварь и отталкивал назад, а там, где десятки потоков пересекались, между маяками собиралась плотная завеса. Для него этот слой был почти осязаемым: давил наружу ровно и жёстко. Обычная стена здесь всё равно ничего бы не решила: Пустых не остановишь брёвнами и глиной, да и город рос быстрее, чем люди успевали обживать новые улицы. Обычная душа могла пройти через завесу без настоящего вреда. Приятного в этом было мало — давление, тепло под кожей, дрожь в коленях, — но защита не жгла, не убивала и не выталкивала за границу. На эти кристаллы ушло слишком много крови, времени и испорченных заготовок, чтобы относиться к ним как к красивым светильникам. Настройка всё ещё была грубой: слишком многое приходилось нащупывать заново, но она уже держалась надёжно. Крупным маякам он давал установку: узнавать природу Пустых, давить её, жечь и не пропускать через границу. Одной силы для кристалла не хватало. Просто влить рейрёку было мало: свету нужно было задать намерение, образ цели и чёткую задачу. Стоило ему сбиться, и заготовка начинала мутнеть, терять форму или уходить в сторону. Средние помогали земле, воде и корням. Он насыщал их мягкой положительной энергией, которую фонари понемногу отдавали наружу ровным свечением. Почва держала влагу лучше, корни цеплялись крепче, растения легче переживали жару, скудную воду и плохую землю. Малые выходили нестабильными и одноразовыми: слабая защита, зато хороший наконечник для стрелы или болта, если доставить его туда, куда надо. Лучше всего — в маску. Он задержал внимание на маяках ещё на мгновение, проверяя плотность потоков и слабые места. Север держался спокойно. Восток чуть проседал там, где вчера меняли крепление на одном из столбов, но в пределах допустимого. Запад держался ровно. Юг по-прежнему мутнел. Он не пошевелился на шезлонге и только задержал внимание на проблемном участке чуть дольше обычного. За границей держались те же трое — грязные провалы в его восприятии, комки отрицательной рейрёку, неприятные даже на расстоянии. За четыре дня они не ушли и не попытались прорваться прямым рывком. Вместо этого кружили вдоль юга, возвращались к одной точке, почти одновременно давили на завесу, обжигались, отступали и снова подходили. Именно эта согласованность ему не нравилась: трое не рвали друг друга на части и почти не мешали друг другу давить на защиту. За последние месяцы к поселению лезло столько тварей, что герой уже ничему не удивлялся. Лучше от этого не становилось. Один был длинный, с вытянутой рыбьей маской и телом, двигавшимся рывками, словно его тянули за невидимую леску. Второй — тяжёлый, перекошенный, с пастью в брюхе и короткими лапами. Третий прыгал чаще остальных; маска у него была узкая, почти птичья, а движения — быстрые и резкие. Поодиночке такие твари были проще. Втроём они становились куда опаснее: кривая, голодная, почти неразумная стая, которая снова и снова возвращалась к тому же месту. Когда они сбивались в одной точке, их отрицательная рейрёку ложилась слоями и давала мутную пелену. Свет всё равно жёг, но прожигал медленнее, тратя часть силы на эту пелену, прежде чем добраться до твари. Один Пустой у такой завесы быстро обжигался, терял напор и откатывался назад. Трое уже могли продавить слой глубже: не прорвать его сразу, не при нынешней плотности защиты, но заставить её просесть. Он медленно дожевал кусок груши и только после этого проглотил. В первой версии контура по всему периметру стояло тридцать пять крупных кристаллов, и тогда ему тоже казалось, что запаса хватит: крупные опоры, приличная плотность света, широкий вынос за дома — в расчётах всё выглядело надёжно. Когда к границе вышел первый Пустой, защита держалась уверенно. Тварь кружила снаружи, совалась к свету, обжигалась и отступала. Через несколько дней пришла вторая, и кольцо уже начало работать с заметным напряжением: южный участок мутнел чаще, восстанавливался медленнее, а потоки приходилось проверять чаще. Когда появился третий, запас прочности закончился почти сразу. Они сосредоточились на одной точке, их отрицательная рейрёку легла слоями, и световой слой начал терять плотность быстрее, чем успевал восстановиться. Примерно через полчаса слабое место стало опасным. Тогда он остановил испытание раньше, чем этот участок успел превратиться в настоящую брешь, и остался недоволен результатом. Контур требовал усиления, а значит, ему снова предстояло вскрывать себе вены ради очередной партии кристаллов. Теперь маяков было пятьдесят шесть, и новая защита держала троих четвёртый день. Но запаса прочности всё ещё могло не хватить. Он мог уничтожить их в первый же день: лук стоял в доме, стрелы с малыми кристаллами были готовы, дальности и сенсорики хватало. Только убитый Пустой не давал новых данных. А ему нужен был предел: сколько защита выдержит, где начнёт слабеть, как быстро восстановится и стоит ли делать ещё десяток крупных кристаллов. С каждой лишней каплей приходилось считаться: кровь не была тем, что можно тратить ради лишней уверенности. Поэтому трое оставались живы. Пока. Это не было игрой на удачу: южный участок он держал под постоянным контролем. Рабочих оттуда сняли заранее, ближайшие люди оставались вне опасной зоны, а оружие лежало достаточно близко, чтобы всё закончилось сразу, если завеса начнёт проваливаться. Он ещё раз проверил сектор. Трое снова сбились ближе друг к другу: рыбий вытянулся вдоль светового давления, тяжёлый упёрся лапами и качнулся вперёд, а прыгучий замер чуть позади, повернув маску боком. Слой перед ними помутнел. Пока не опасно. Он выдохнул через нос. Если пятьдесят шесть маяков удержат пятерых, дальше можно будет на время остановиться. Скопление больше пяти Пустых он пока считал маловероятным, но отмахиваться не собирался: после нескольких десятков жизней со словом «невозможно» стоило обращаться осторожно. Четвёртый должен был показать, где у нынешнего контура настоящий предел. Если четверо начнут давить на свет всерьёз, пятого ждать уже не придётся. Если предел окажется ниже нужного, придётся снова усиливать периметр и несколько дней терпеть слабость, тяжесть в теле и злость на собственные расчёты. Трое у южного участка снова отступили от завесы. Защита выровнялась, и он чуть ослабил фокус: новый нажим он заметит сразу, но держать троицу в центре внимания уже не требовалось. Груша в руке успела нагреться на солнце. Он открыл глаза, глянул на неё и всё-таки откусил. Отдых выходил не таким беззаботным, как хотелось, но пока его ещё можно было продолжить. Раз уж защита пока держалась, можно было посмотреть, что именно эти маяки защищали. Он проверял привычно: не горит, не падает, не гниёт — значит, пока можно не вставать. Первыми под внимание попали поля. Внутри контура свет работал мягче: не давил, не жёг, а ровно уходил вниз, в землю. Добился он этого не сразу: ругани и испорченных заготовок ушло много. Средние кристаллы-фонари стояли в центре крупных полей. Под ними земля держала ровное тепло, влага уходила медленнее, а ростки легче переживали жару. Остальное всё равно делали люди: чуть дальше тележка застряла колесом в рыхлой земле, и двое мужчин пытались вытолкать её, пока третий стоял сбоку и давал советы с безопасного расстояния. У фруктовых деревьев было оживлённее: один мальчишка сидел на ветке с серьёзным видом, второй внизу держал подол рубахи мешком, третий пытался сбить плод палкой и уже два раза попал не туда. Девчонка лет десяти командовала остальными уверенно и без лишних сомнений. Голодное воровство выглядело иначе. Он слишком хорошо знал это злое, отчаянное движение; эти воровали от наглости и азарта: висит — значит, достать можно. Пусть. Выдержит ветка — город переживёт потерю нескольких груш. Не выдержит — урок получится наглядным, а скорее всего, ещё и полезным. У ручья скрипело водяное колесо — неровно, с хрипом. Пила ходила криво, доска выходила неровной, зато в дело шла. Рядом орал Кода: — Если ты ещё раз поставишь эту скобу наоборот, я тебя самого туда поставлю! Ученики вокруг лесопилки двигались заметно быстрее всякий раз, когда он набирал в грудь воздуха, и слушались без лишних споров. За лесопилкой дымили печи черепичного участка: жар, глина, штабеля готовой черепицы и ругань над треснувшей партией. Никакой красоты — зато крыши потом не текли от первого приличного дождя. У поста на южной дороге принимали очередную группу переселенцев. Их встречали коротко и привычно: вода из бочки, место под навесом, несколько вопросов. Люди пришли усталые, пыльные, недоверчивые; красивых обещаний им не давали. Пока и этого хватало. Герой ещё раз проверил внутреннюю сторону контура. Всё там было недоделанное, кривое и местами опасное, но уже работало без его постоянного присмотра. Он медленно вернул внимание к телу. Сначала вернулся двор: тепло травы, солнечные пятна под листьями, шершавое дерево шезлонга; следом — тяжесть собственной руки и груша, которую он всё ещё держал, хотя успел почти забыть о ней. На юге всё оставалось под контролем — пока. — Вот это я понимаю, — пробормотал он, не открывая глаз. — Работает и без меня. Он усмехнулся, протянул руку к столику за следующей грушей — и замер, не дотянувшись до плода: на краю восприятия вспыхнула новая грязная точка. Точка была ещё далеко, но двигалась быстро — слишком быстро для случайного блуждания. Она тянулась к южной дуге, туда, где трое Пустых уже четвёртый день держались у завесы. Груша, шезлонг и тёплая трава исчезли из внимания так резко, будто их вырезали ножом. Герой открыл глаза уже в движении. Он поднялся с шезлонга без рывка и суеты. От ленивого отдыха не осталось ничего: тело собралось, рука опустилась, пальцы на миг сжались и тут же расслабились. Четвёртый. Трое у завесы заметили его раньше, чем он дошёл до проблемного сектора. Рыбий Пустой вытянул маску в сторону приближающейся твари. Тяжёлый перестал давить на свет и качнулся назад. Прыгучий замер почти неподвижно, только голова дёрнулась коротким птичьим движением. Потом вся троица сместилась разом. Плохой знак. Герой вошёл в дом. В коридоре после двора было прохладно. На стене, в специально сделанных креплениях, висел лук — огромный, тёмный, с усиленными плечами. Обычный человек даже не согнул бы его без риска оставить рядом пару пальцев. Рядом стоял колчан с тяжёлыми стрелами; наконечники были закрыты простыми кожаными колпачками, но даже через них чувствовались маленькие беспокойные сгустки света. Малые кристаллы стоили дорого, срабатывали один раз и приносили пользу только тогда, когда попадали куда нужно. Он снял лук, подхватил колчан и уже через несколько шагов вернулся наружу. За это время четвёртый успел приблизиться к границе. Новая тварь была приземистой и широкой, двигалась на четырёх лапах, припадая к земле. Маска у неё была рогатая, тупая, с широким провалом пасти. На детали времени не было: грязная рейрёку ложилась поверх той, что уже давила на завесу, и усиливала общий нажим. У южного участка горели четыре грязные пятна, край завесы просел, а времени оставалось слишком мало. Герой остановился на открытом месте. Со стороны он почти не двигался: босой, огромный, с луком в одной руке и стрелой в другой, голова чуть повернута к далёкой угрозе, глаза закрыты. Шляпа осталась на шезлонге. Внутри шёл расчёт: дистанция, угол, ветер над крышами, плотность светового слоя, четыре цели там же и время до рывка. Пустые закричали все четверо сразу. Звук пришёл до усадьбы глухим, рваным эхом, но главным был не звук. Крик тащил за собой выброс отрицательной рейрёку, собранный в одну тяжёлую волну. Четыре твари вдавили её в один участок завесы, будто ударили по свету тараном. Южная дуга помутнела. Потоки маяков продолжали давить наружу, ровно и упрямо, но общий выброс Пустых на миг продавил слой внутрь. Свет в восприятии дрогнул, помутнел и пошёл рваными провалами. Там, где ещё секунду назад была плотная завеса, образовалась просадка — ещё не дыра, но уже место, через которое можно было рвануть, если не бояться, что свет сдерёт с них куски. Пустые не боялись — или боялись недостаточно. Рыбий первым вытянулся вперёд, прыгучий присел, готовясь метнуться следом, а тяжёлый раскрыл пасть в брюхе. Четвёртый, рогатый, вжал лапы в землю и рванул вместе с ними. Герой вдохнул, положил первую стрелу на тетиву и согнул лук. Выстрел. Стрела ушла вверх не прямой линией к цели, а высокой дугой над крышами, улицами и людьми, отходившими от южного участка. Малый кристалл в наконечнике отозвался на толчок его рейрёку и вспыхнул золотом под кожаным колпачком. Вторая стрела скользнула в пальцы почти сразу, следом третья и четвёртая. Движение слилось в одно: достать, вложить, натянуть, отпустить. Дерево лука пело низко и зло, тетива резала воздух. Четыре светлые черты взметнулись одна за другой так близко, что со стороны их легко было принять за одну рваную линию. Выстрелить оказалось самой простой частью: к каждому наконечнику он прикрепил тонкую нить рейрёку. Не к древку и не ко всей стреле — к световому заряду внутри малого кристалла. Заряд был нестабильным, готовым сорваться, но пока слушался — как раз чтобы довести его до маски. Древко оставалось только носителем; вести нужно было то, что ударит по Пустому. В восприятии натянулись четыре нити. Всё лишнее сразу отступило: шезлонг, двор, дом, люди, колокол. Остались только траектории, маски, летящие наконечники и продавленный участок света. Пустые рванули через просевший край завесы. Не глубоко — только первый шаг внутрь, только рывок через место, где завеса просела сильнее всего. Свет всё ещё жёг их, но мутная пелена отрицательной рейрёку на мгновение держала удар, давая им несколько мгновений для рывка. Эти мгновения он забрал себе. Первый наконечник пошёл к рыбьему. Тварь дёрнулась слишком резко, почти ушла из траектории, и ему пришлось рвануть нить сильнее. В висок ударила тонкая горячая боль. Стрела грубо сменила угол и вошла в вытянутую маску сбоку. Вспышка ударила не по телу, а в маску — и на миг прожгла тварь изнутри. Рыбий Пустой выгнулся, распался рваным пятном и исчез из восприятия. Один. Вторым был прыгучий. Он метнулся влево, рассчитывая проскочить под завесой. Герой подтянул вторую нить, поймал наконечник на снижении и ткнул его почти вертикально вниз — в узкую птичью маску, вытянутую для прыжка. Вспышка хлопнула коротко и сухо. Два. Третья цель была тяжёлой: Пустой с пастью в брюхе шёл напролом, прикрывая настоящую маску широким плечом и плотной рейрёку. Попадание в тело ничего бы не решило. Герой чуть отпустил третью нить, дал наконечнику провалиться ниже и резко поднял угол. Боль в виске стала шире. Наконечник скользнул под защитным движением, ударил снизу вверх и вошёл прямо в маску. Три. Четвёртый, рогатый, оказался самым неприятным. Он не уходил вбок и не закрывался, а просто рвался вперёд, прямо через просевший слой света, уже почти вываливаясь из общей группы. Ещё мгновение — и он окажется слишком далеко, угол станет хуже, а стрелу придётся разворачивать почти поперёк полёта. Герой сжал зубы, и четвёртая нить натянулась так резко, что на миг в глазах вспыхнула белая рябь. Наконечник сорвался с прежней дуги, свет в малом кристалле дрогнул и почти сорвался раньше времени. Он удержал его — грубо, некрасиво, зато удержал. Стрела ударила рогатому между выступов маски. Последняя вспышка вышла ярче остальных. Грязная рейрёку сжалась внутрь, маска треснула светом, и четвёртый Пустой исчез, не успев сделать второго шага. Четыре. Стало тихо: четыре цели исчезли, а просевший участок завесы дрожал, мутнел остатками чужой силы, но маяки уже продавливали свет обратно наружу, уплотняя слой. Герой стоял посреди двора, пустая рука ещё держалась у тетивы, а в висках пульсировала боль. Не сильно, но неприятно. Четыре нити одновременно — уже не прогулка по солнечному двору с грушей в зубах. Он открыл глаза. Воздух казался слишком ярким. На языке всё ещё оставался вкус груши; у шезлонга лежала брошенная соломенная шляпа. Герой медленно опустил лук. Завеса на юге снова набирала плотность: свет выравнивался, маяки работали, а контур не развалился, не погас и не дал Пустым пройти глубоко внутрь. Хорошие новости. Очень раздражающие, потому что эксперимент всё-таки дал ответ. Четверо почти продавили южный участок. Почти — ещё не катастрофа, но он видел, как свет просел, как четыре твари получили мгновение на прорыв и сколько пришлось вложить в четыре стрелы, чтобы снять их прямо у просевшего участка. Значит, пятьдесят шесть маяков — недостаточно. Не провал — хуже: теперь придётся встать, посчитать, добавить, усилить, проверить ещё раз и не делать вид, что всё прекрасно. Крупные кристаллы потребуют крови — много его крови. Герой посмотрел на южную дугу ещё раз, убедился, что чужих отметок поблизости больше нет, и только тогда позволил себе окончательно выдохнуть. — Ну конечно, — пробормотал он. — Опять кровь. Он повернул голову: шезлонг стоял на прежнем месте, соломенная шляпа лежала рядом, перевернувшись на бок, а на столике ждала груша, к которой он так и не успел дотянуться. Герой покосился на грушу с тяжёлым укором, потом на лук в своей руке и снова на неё. Отдых, похоже, снова переносился.