Глава 11

— Шинигами, — сказал я без вопроса. — Бывший, судя по виду. Старик не вздрогнул и не стал изображать оскорблённое недоумение. Только медленно выдохнул. По дороге сюда он уже успел понять, что его ведут не как обычного переселенца, и теперь я просто назвал причину вслух. За спиной старика порубежник чуть заметно напрягся. Молодой ещё, но уже с тем особым взглядом, который появлялся у тех, кто не раз видел тварь с белой маской в десяти шагах от себя и всё равно не бросил арбалет. Он ждал приказа и не лез вперёд сам. Для порубежника у завесы это было важнее лишней храбрости. — Выйди, — сказал я. Порубежник коротко поклонился и вышел без лишних вопросов. Дверь закрылась. Старик остался передо мной, опираясь на кривую палку, и несколько мгновений молча прислушивался к давлению моей силы. Обычная душа в такой близости уже начала бы пятиться или опускать глаза; он только чуть прищурился, будто сверял видимое с тем, что чувствовал глубже. — Бывший, — сказал он наконец. — Давно бывший. Настолько давно, что от того шинигами во мне осталось меньше, чем от этой ноги. Он слегка стукнул палкой по полу. Без жалобы, скорее для порядка. — Имя? — Сугая Рэнсэй. Сейчас чаще зовут просто Рэн. Или дед. Как кому удобнее. Я отметил совпадение про себя и не стал комментировать. В городе уже был один Рэн, старый писарь с больной ногой. Дальний Руконгай, похоже, любил повторять удачные типажи. — Садись, Сугая. — С удовольствием, — сказал он после короткой паузы. Старик сел на лавку у стены осторожно, с привычной бережностью к больной ноге. Я убрал с края стола несколько глиняных табличек с отметками по периметру и сел напротив, оставив между нами достаточно места. Сугая чувствовал мою силу лучше обычных душ, но не паниковал и не пытался выторговать себе безопасность. Он был болен, изношен и слишком спокоен для человека, которого только что назвали бывшим шинигами. — Не стал отрицать. — А зачем? — спросил Сугая. — Я стар, господин. Бежать далеко не смогу, врать вам тоже занятие для молодых и самоуверенных. Да и после трёх дней в вашем городе трудно делать вид, что я совсем ничего не понял. — Что именно понял? — Сначала — что завеса давит не сама по себе. Потом почувствовал источник глубже в городе. А когда за мной пришли отдельно от остальных переселенцев, стало ясно: заметили не только старика с клюкой. После этого притворяться обычной дряхлой душой было уже привычкой, а не планом. Я кивнул. Объяснение держалось на том, что он видел и чувствовал сам. — Из какого отряда? — Одиннадцатого. Я опустил взгляд на карту. До нормальной географии ей было далеко: догадки, примерные дороги, слухи от караванов и кресты там, где люди чаще всего исчезали. Но для дальнего Руконгая даже такая кривизна уже считалась роскошью. — Судя по тебе, в отряде ты был полезен не мечом. — Меч носил, форму носил, строевые глупости терпел, как все. Но когда меня брали в дальний патруль, смотрели не на руку, а на слух. — Сенсор. Старик кивнул. — У меня неплохо получалось слышать Пустых. Не так, чтобы хвастаться перед офицерами, но достаточно, чтобы не идти носом в засаду. В дальних патрулях такие нужны: кто-то должен понять, что кусты шевелятся не от ветра, раньше, чем туда вломятся мечники. — Как оказался здесь? Сугая посмотрел не на свои руки, а на карту. На край листа, где линии дорог расползались в пустоту. — Нас отправили далеко. Официально — патруль и проверка слухов о сильном Пустом. На деле — наказание. Один младший офицер поссорился не с тем человеком, остальные пошли вместе с ним. В одиннадцатом такое случалось. Может, и сейчас случается. Не знаю. — Слухи подтвердились? Старик тихо усмехнулся. Без веселья, но и без надрыва. — Слухи иногда врут в меньшую сторону. Мы нашли следы слишком поздно, а он нашёл нас слишком рано. Первым умер тот самый младший офицер, потом ещё двое, а дальше строй развалился, если это вообще можно было назвать строем. Сугая ненадолго замолчал, будто проверял старое ощущение. — Я почувствовал тварь сбоку — не увидел, именно почувствовал, как она обходит нас по дуге. Крикнул, но меня уже никто не слушал. Все орали, кто-то рвался вперёд, кто-то назад. Пустой был быстрый. Очень быстрый. Он говорил ровно. Не как человек, которому нужно оправдаться, а как старый свидетель, у которого эта сцена давно выгорела до голых фактов. — И ты ушёл. — Да. Живой сенсор после мёртвого отряда — неудобный человек. Особенно если отряд послали не ради славы, а чтобы он исчез подальше от белых стен. Меня бы спросили, почему я один выжил, потом спросили бы жёстче. Может, поверили бы, может, нет. Я тогда решил, что не хочу проверять. — Поэтому ушёл глубже в Руконгай. — Тогда мне казалось, что глубже — значит дальше от Сейрейтея. Потом понял, что здесь от всего дальше: от порядка, от помощи, от памяти. Даже от собственной смерти иногда дальше, чем хочется. Он сказал это спокойно и замолчал, не пытаясь оправдаться дальше. — А сейчас боишься? Сугая посмотрел на меня и впервые за разговор улыбнулся почти открыто. Криво, устало. — Вас? Да. Было бы глупо не бояться. Но не так, как молодой боится наказания. Я много лет жду, что однажды не проснусь, не дойду, не успею почувствовать Пустого или просто сяду у дороги и больше не встану. После такого страх остаётся полезным, но хозяином уже не становится. — Тогда почему пошёл с караваном? — Потому что услышал слухи. О городе за золотым светом. О Пустых, которые бегут к завесе и дохнут там, а не вцепляются в первого слабого. О большом правителе, который страшен, но своих не жрёт. В дальнем Руконгае такие слухи обычно заканчиваются ямой, бандой или новой формой поборов. Он медленно обвёл взглядом комнату, карты и отметки патрулей. — А здесь оказалось иначе. Мягкости здесь не прибавилось, доброты тоже, да и спокойным это место назвать трудно. Просто оно оказалось другим. За три дня я увидел, как узлы проверяют и возвращают, слабых не оттирают в грязь, а порубежники у завесы убивают Пустого буднично, будто чинят крышу. Этого хватило, чтобы понять: здесь сильный не хватает первое, что плохо лежит, а отвечает за то, чтобы остальные дожили до следующего дня. Я некоторое время смотрел на него молча. Сугая говорил не про красивую завесу и не про слухи; он перечислял конкретные вещи, которые успел увидеть сам. — Наблюдательный старик для человека, который хотел пройти обычным переселенцем. — Я не собирался лезть к вам с поклонами, — поправил Сугая. — Это другое. Старикам полезно молчать, пока их не спрашивают. Особенно если вокруг слишком много молодых с оружием. У ваших хотя бы есть понимание, зачем они стоят у завесы. — Мне не нужны поклоны, Сугая. Мне нужно понять, где я нахожусь, чья это формально территория и когда сюда придут люди в чёрном с мечами. Старик устало прикрыл глаза. — Придут, — сказал он. — Не знаю когда, но придут. Слухи уже идут дорогами вместе с людьми. Если город будет расти, кто-нибудь в чёрной форме в конце концов услышит достаточно, чтобы проверить слухи. — Начнём с простого. Какой район? Он посмотрел на карту внимательнее. На мои отметки, на кривые линии дорог, на пометки возле ручьёв, холмов и старых охотничьих мест Пустых. Попросил палочкой указать пару направлений, откуда пришли последние караваны. Я показал. Сугая молчал, водя взглядом по линиям дорог. Он сверял мои грубые отметки с тем, что ещё держалось в памяти от старых карт. — Край восьмидесятого, — наконец произнёс он. — Дальний край. Возможно, самый дальний из тех, что вообще кто-то пытался отмечать на старых схемах. Если идти к Сейрейтею, сначала будут места, где уже встречаются поселения покрупнее, потом семидесятые. Но здесь почти конец карты. Я постучал пальцем по краю листа. — Почти конец — это не конец. — Для Сейрейтея разница небольшая. На бумаге всё может быть ровно и красиво: районы, направления, патрули, обязанности. На земле здесь долго можно идти и не встретить никого, кроме голодных душ, бандитов и того, что охотится на тех и других. — Кто отвечает за этот участок? — Одиннадцатый отряд. Формально. Семидесятые и восьмидесятые районы всегда считались опасными, грязными, удобными для тех, кто любит драку или кого не жалко туда отправить. У одиннадцатого хватало людей, которые радовались первому и становились вторыми. — Формально, — повторил я. — До таких мест патрули почти не доходили даже в мои годы. Слишком далеко, слишком мало выгоды, слишком много Пустых и почти некому жаловаться. В семидесятых их ещё можно встретить. Временами. До края восьмидесятого… — он посмотрел на карту и покачал головой. — Если сюда и приходили, то редко. Очень редко. — А если приходили? Сугая не стал делать вид, что вопрос сложный. — Бывали нормальные: пришли, проверили следы, убили тварь, если нашли, ушли. Бывали такие, после которых жители боялись чёрной формы не меньше белой маски. Еду забрать, женщину увести, мечом махнуть ради смеха, заставить кого-то тащить груз до следующего поселения… В дальних районах статус шинигами весит много. А свидетели там лёгкие, исчезают быстро. Шинигами с мечами становились отдельной задачей. Неприятной, но уже не неожиданной. — Жители узнают их по чёрной форме и мечам? — уточнил я. — Да. Чёрная форма, меч, манера говорить так, будто всё вокруг уже принадлежит им. Белое хаори… — старик осёкся, словно проверяя, знаю ли я слово. — Капитаны. Он кивнул. — Простые патрульные белого не носят. Если кто-то в дальнем Руконгае говорит, что видел белое хаори, он либо видел капитана, либо врёт, либо перепутал с чем-то от страха. Чёрной формы хватает, чтобы люди прятали еду. Полезно. На таких мелочах потом ловятся ложные рассказы. — Если сильная душа появляется в дальнем районе, что делает Сейрейтей? — Смотря какая душа, кто её нашёл и кому доложили. Иногда забирают в Академию, если есть смысл и если человек не успел кого-нибудь важного разозлить. Иногда давят на месте, если считают опасной. Иногда используют как местную дубинку, пока удобно. Иногда вообще не узнают. Дальний Руконгай большой, господин. И грязный. Там много чего можно не заметить, если очень не хочется. — А город? Старик снова посмотрел на карту. — Такой город не спрячется. Свет видно издалека, люди уходят сюда караванами, а дороги за его спиной начинают пустеть. Сначала пойдут слухи, потом кто-то из патруля, потом кто-то проверит, почему патруль не вернулся, если он не вернётся. Это не кучка хижин за оврагом. Даже если Сейрейтей не любит смотреть сюда, однажды кто-нибудь всё равно повернёт голову. Я провёл пальцем по линии последних караванов, потом по другой, ещё более кривой. Люди шли к нам всё чаще, слухи ползли быстрее людей, а Пустые тянулись к манку и умирали у завесы. На карте это выглядело как несколько неровных линий. В жизни — как след, который однажды кто-нибудь прочтёт. — Исчезновение патруля спишут на Пустых? — спросил я. — В этих местах? Скорее всего. Один патруль — да. Два — возможно. Если исчезать начнут часто, кто-то задумается. Но одиннадцатый… — Сугая помолчал, подбирая слова. — Там не любят выглядеть слабыми. Иногда проще сказать, что люди погибли в достойной драке, чем признать, что их кто-то вырезал, а ты не знаешь кто. — Или что они сами напросились. Старик посмотрел на меня долгим взглядом. — Такое тоже бывает. Я убрал палец с карты. — Понятно. Над этим придётся подумать. Сугая просто кивнул. На этом разговор о Сейрейтее можно было пока оставить. — Теперь о другом, — сказал я. — Сенсорика. Старик поднял бровь. — Моя? — Твоя. Ты чувствуешь Пустых, отличаешь их от обычных душ и понимаешь, как не спутать сильный фон с целью. Мне нужны люди, которые научатся хотя бы основам. — Я не учитель Академии. — Я и не открываю Академию. Мне не нужны красивые стойки, названия приёмов и рассказы о славе отрядов. Мне нужно, чтобы человек на периметре понял: с северо-запада идёт Пустой, а не телега с испуганными переселенцами. Сугая медленно провёл ладонью по колену и впервые за разговор задумался не о прошлом, а о работе. — Это трудно. У большинства слабая чувствительность. Они будут путать вашу завесу со всем подряд. Здесь слишком много света. Слишком ровный фон. Он забивает мелкие следы. — Значит, начнёшь с тех, кто способен не путать. — У вас есть такие? — Найдём. Если не найдём, вырастим. Если не вырастим, хотя бы поймём, почему. Когда я заговорил о сенсорике, Сугая пригляделся ко мне внимательнее. Так смотрит человек, которому наконец назвали понятную работу. — И что вы хотите от старика, который давно не держал меч и ещё дольше не видел нормального строя? — Чтобы он научил моих людей слышать опасность раньше, чем она подойдёт к завесе. Меч можешь оставить молодым. — У вашей завесы нет ворот. — Значит, уже начал приносить пользу. Сугая тихо рассмеялся. Сухо, с кашлем, но без горечи. — Хорошо, господин. Попробую. Обещать чудес не стану. — Чудеса здесь по другой части. Мне хватит пользы. — Тогда нужна тишина, несколько людей с хоть какой-то чувствительностью и место не у самого периметра. Там фон слишком тяжёлый. Лучше ближе к городу, но не рядом с вашим домом. От вас тоже… шумно. — Подберём. — И ещё. Если переселенцы будут приходить чаще, среди них могут быть такие же, как я. Не шинигами. Просто души с чуть более острым слухом. Их не всегда видно по силе. Иногда человек слабый, а опасность слышит раньше крепкого бойца. — Будешь смотреть. — Буду. На сегодня хватало. Остальное лучше было вытаскивать из памяти Сугаи медленно: через дороги, слухи, старые названия и чужие рассказы. Я позвал порубежника за дверью. Тот вошёл сразу. — Отведёшь Сугаю к Тамэо. Скажешь: бывший сенсор, под присмотр, еда по обычной норме, работа по моей отметке. Потом найдёшь Коду и передашь, что на северной дуге нужны две новые стойки для тяжёлых арбалетов до вечернего обхода. Не «когда люди освободятся», а до обхода. Порубежник кивнул. Приказ был достаточно точным: кто идёт, куда идёт, что передаёт и к какому сроку. Сугая поднялся с лавки. Нога у него действительно болела, но слабее, чем он показывал. У двери он задержался. — Господин. — Что? — Если одиннадцатый всё же придёт… не все в чёрной форме одинаковые. Я поднял на него взгляд. — Это предупреждение или просьба? — Старческая глупость. Иногда она похожа на оба. — Принято. Иди. Дверь закрылась. Я остался у стола и некоторое время смотрел на край восьмидесятого района. Формально чужая территория. Практически — ничья земля, которую жрали Пустые, банды и расстояние. Теперь на этой земле стоял город с золотой завесой и манком для тварей. Сейрейтей когда-нибудь заметит. Не сегодня, может, не через месяц и даже не через год, но заметит. Система могла быть ленивой, слепой и высокомерной, но совсем мёртвой она не была. А я слишком сильно светился, чтобы долго оставаться пятном на краю карты. Я поставил маленькую зарубку на глиняной табличке рядом с пометкой «северные дороги». Пока это была только отметка, к которой придётся вернуться позже. Потом отодвинул карту и взял другую табличку. На ней были имена порубежников. Со стенами всё было понятно. Завеса жгла тварей, манок тянул их к периметру, арбалетчики били группой, малые кристаллы рвали маски и выжигали мерзость. Система работала всё лучше. Именно поэтому следующим слабым местом становились люди. Стена могла держать удар, арбалет — пробить маску, кристалл — взорваться светом. Человек у периметра всё ещё оставался слабым местом: обученным, вооружённым, но слишком лёгкой добычей, если тварь прорвётся достаточно близко. Пустой не просто убивает. Он ест душу. Для города это значило потерю бойца, для твари — питание. Такой обмен меня не устраивал. Первый рабочий вариант искры света лежал в маленькой каменной чаше на отдельном столе. Снаружи он почти не выглядел предметом: тусклая золотая искра, завёрнутая в тончайшие красные нити, которые то проявлялись, то уходили внутрь. Глазами — почти ерунда. Сенсорикой — сжатая команда, маленький узел давления и света, выращенный из моей крови, рейрёку и намерения. Кристаллы были проще: сосуд вокруг сердцевины, понятная форма, понятная задача. Искра была неприятнее. Ей нужно было войти в духовное тело, зацепиться за связь тела и души, давить ровно, развивать медленно и не разорвать носителя от усердия. На животных она уже работала: сначала плохо и криво, потом лучше. Несколько первых попыток я вспоминать не любил, но именно они показали, где искра рвёт носителя, а где давит ровно. Сегодня должна была быть первая человеческая попытка. И только одна. Через полчаса во внутреннем дворе собрались шестеро порубежников. Без толпы и зрителей: рискованную процедуру не стоило превращать в праздник для идиотов. Рядом стояли Тамэо с табличкой, Хана с водой и двое крепких бойцов на случай, если доброволец начнёт биться в судорогах. Старика Сугаю я тоже велел привести. Он стоял в стороне, опираясь на палку, и смотрел не на чашу, а на тонкое золотое давление вокруг неё. Шестеро порубежников молчали. Люди разного возраста, с разными шрамами и одинаковым пониманием: у завесы не держатся красивые речи. Здесь выживали те, кто умел стоять с оружием, стрелять вместе с другими и не бросать место при виде белой маски. — Вы здесь, потому что уже держали периметр и не побежали, — сказал я. — Это не награда. Они слушали внимательно. Даже слишком. Глас в сочетании с моей силой всегда ложился тяжело, поэтому я держал рейацу приглушённой. Мне не нужна была покорность, выбитая давлением. Для этой процедуры добровольность была не украшением, а частью здравого смысла. Я взял каменную чашу с края стола и поднял так, чтобы видели все. — Я сделал новую вещь. Назвал её искрой света. Внутри чаши тускло горела золотая искра, оплетённая тонкими красными нитями. Порубежники смотрели на неё без особого восторга. Правильно смотрели. Людей, которые каждый день дежурили рядом с огромной золотой завесой, трудно впечатлить маленькой светящейся дрянью в миске. — Это не кристалл для стрелы и не часть завесы. В стрелу её не вставишь, на стену не повесишь. Искра должна войти в душу и там зацепиться. Если она приживётся, тело начнёт держать нагрузку лучше, рука быстрее пойдёт к арбалету, а душа перестанет упираться в прежний предел. Тамэо царапнул что-то на табличке. Наверняка запишет именно «прежний предел», а потом будет требовать нормальных цифр. — Сразу вы этого почти не почувствуете. День, два, неделю — возможно, вообще ничего, кроме боли и слабости после внедрения. Если всё пойдёт правильно, польза начнёт накапливаться медленно. Месяцами. Может, годами. Если пойдёт неправильно, искра начнёт рвать душу вместо того, чтобы её укреплять. После этих слов они слушали уже внимательнее. Свет в чаше их не впечатлил, зато риск они услышали сразу. — Но главное даже не в этом. Вы все знаете, чем Пустой страшнее обычного убийцы. Здесь, у завесы, твари пока дохли раньше, чем успевали добраться до людей. На дорогах всё иначе. Многие из вас пришли сюда с караванами. Многие слышали рассказы тех, кто добежал не со всеми. Я дал им несколько мгновений. Объяснять страх перед пожиранием этим людям было не нужно. — Если искра сработает как надо, Пустой не успеет сделать из вас корм. Попытается сожрать душу — получит вспышку света изнутри. Может, сдохнет сразу, может, его добьют остальные. А ваша душа уйдёт дальше, как обычная умершая душа, вместо того чтобы остаться у твари в пасти. На лицах шевельнулось понимание. Развитие души было делом далёким и мутным, а вот шанс не стать едой они оценили сразу. — Это не бессмертие, — продолжил я. — Глупость оно тоже не лечит. Лезть к Пустому в пасть, чтобы проверить, кто ярче взорвётся, по-прежнему плохая идея. Искра — страховка на случай поражения и способ сделать вас хуже как добычу. Для Пустых хуже, для города лучше. Миё, стрелок завесы, коротко усмехнулась. У неё была обожжённая щека и привычка проверять тетиву каждый раз, когда разговор становился неприятным. — Значит, если тварь меня сожрёт, я хотя бы испорчу ей ужин? — Если всё сработает правильно, ты испортишь ей существование. На этот раз усмешки появились ещё у двоих. Нервные, но настоящие. Хорошо. Значит, Миё понимала, куда пришла. — На людях это ещё не проверялось. Отказ не считается трусостью. Никто не потеряет место среди порубежников, паёк, жильё или право держать арбалет. Сегодня я выберу одного. Не шестерых. Одного. Если процедура пройдёт плохо, мне не нужны сразу шесть трупов только потому, что кому-то захотелось быстрее получить результат. Сугая в стороне едва заметно повернул голову. До моих слов про одного добровольца он, похоже, ждал массовой процедуры. Я не собирался проверять новую вещь сразу на группе. Один сорванный опыт ещё можно разобрать по ошибкам. Шесть сорванных опытов — это уже не работа, а бойня. — Кто готов? — спросил я. Все шестеро остались на месте. Никто не шагнул вперёд красиво и не ударил себя в грудь. Они просто остались на месте. Для испытания этого хватало. Я прошёл перед ними, проверяя не лица, а души: плотность, устойчивость, старые травмы и реакцию на мой свет. Несколько человек отпали сразу: у одних духовное тело держалось неровно, у других слишком близко дышал страх. Страх не позор, но для первого раза мне нужен был человек, который не сорвётся, когда искра начнёт резать изнутри. Лучше всех подходил Исао: невысокий, жилистый, с обветренным лицом и спокойными глазами. В порубежники он пришёл без громких речей; увидел болт с малым кристаллом в деле и сказал Тамэо, что руки у него ещё помнят тяжёлую тетиву. — Исао, — сказал я. Он вышел вперёд. Лицо осталось спокойным, только пальцы на мгновение сжались у бедра. — Можешь отказаться сейчас, — сказал я. — Без наказания и без потери места у завесы. Исао коротко кивнул. — Я останусь, господин. — Тогда садись. Во дворе заранее положили толстую циновку. Исао сел, скрестив ноги. Руки положил на колени, но пальцы всё равно сжались. Не сильно. Достаточно, чтобы Хана шагнула ближе с водой. — Будет больно, — сказал я. — Понял, господин. — Если скажу не двигаться, не двигаешься. Если скажу дышать, дышишь. Если потеряешь сознание, это уже моя проблема. — Понял. — Хорошо. Я взял чашу. Искра отозвалась на мои пальцы тонким жаром. Моя кровь внутри неё не была просто кровью: в этом мире тело и душа слишком тесно держались друг за друга, а моё нынешнее тело охотно превращало любую биологию в вопрос духовной инженерии. Подозрительно удобно, но отказываться от подходящего инструмента было бы глупо. Я опустился перед Исао и положил ладонь ему на грудь. — Смотри на меня. Он поднял глаза. — Дыши ровно. Искра скользнула из чаши скорее ощущением, чем предметом. Золотая искра потянулась к моей ладони, красные нити развернулись тонкой спиралью и вошли в духовное тело Исао. Он резко вдохнул. Плечи дёрнулись, но двое бойцов даже не успели шагнуть: Исао удержался сам. Сенсорика ушла глубже. Слова про мясо, кровь и кости здесь подходили плохо, хотя духовное тело привычно изображало всё перечисленное. Я смотрел на связь формы и души, на места, где нажим мог дать рост, а мог сломать. Искра пыталась раскрыться слишком быстро, и я прижал её волей, заставил свернуться плотнее и лечь ниже, ближе к центру, где у Исао держалась самая ровная часть духовной структуры. Он зашипел сквозь зубы. — Дыши. Исао послушался. Вдох вышел рваным, выдох — ещё хуже. На висках выступил пот. Под кожей на шее на мгновение проступил золотой отсвет, будто кто-то провёл тонкой кистью изнутри. Хана побледнела, но не полезла под руку. Она поняла, что сейчас лучше не мешать. Искра зацепилась. Плохо. Слишком близко к верхним слоям. Быстрый отклик, красивое свечение — и, возможно, разрыв через пару дней. Красивый результат здесь мог оказаться отложенной катастрофой. Я сжал пальцы на груди Исао. — Терпи. Он только кивнул. Лицо стало серым. Я продавил искру глубже. Не силой, а направлением: кровь к крови, свет к свету, давление не наружу, а внутрь, не вспышкой, а ровным грузом. Золотая искра дрогнула, красные нити сжались и легли правильно. До идеала было далеко, зато теперь искра не рвала носителя ради быстрого отклика. Исао выгнулся, коротко захрипел и едва не ударился затылком о землю. Бойцы удержали его за плечи. Я не убрал ладонь, пока искра не перестала рваться наружу. Потом первым выдохнул Исао — длинно, с хрипом, будто его вытащили из воды. За ним Хана и кто-то из порубежников, всё это время не замечавший, что задержал дыхание. Я медленно убрал руку. Глаза Исао открылись. В зрачках на мгновение вспыхнул тусклый золотой ободок и почти сразу погас. Сенсорикой золотой след ещё держался, но глазами его уже было не поймать. — Жив? — спросил я. Исао сглотнул. — Кажется. — Встать сможешь? Исао попробовал пошевелиться и тут же передумал. После такого вмешательства лучше было не торопиться. — Пока нет, господин. — Значит, понесут, — сказал я. — Лежи спокойно. Тамэо поднял взгляд от таблички, но уточнять не стал. Сугая смотрел на Исао так, будто пытался подобрать старое слово для увиденного и не находил. Потом осторожно прикрыл глаза, прислушиваясь уже не зрением, а тем старым сенсорным чутьём, ради которого его когда-то брали в патрули. Завеса давала плотный золотой фон, но Сугая всё равно уловил искру отдельно — маленькую тяжёлую точку внутри чужой души. У шинигами наверняка были техники, печати, способы работы с духовным телом. Это было не их школой. — Стабильно, — сказал я уже громче. — На периметр Исао сегодня не идёт. Двое отнесут его в мой рабочий дом, в заднюю комнату. Аккуратно, без рывков. Хана, вода, еда, тёплая подстилка. Первые часы не оставлять одного. Жар, резь в глазах, золотой свет без команды, судороги, провалы памяти — сразу ко мне. Тамэо, отмечаешь состояние по часам и идёшь рядом, пока его несут. Миё, сегодня берёшь его смену. — Возьму, — сказала она. — Остальные свободны. Массового внедрения не будет, пока я не увижу, как искра ведёт себя хотя бы несколько дней. Кто начнёт рассказывать про светлых бессмертных героев, получит неделю на выгребной яме за вредную фантазию. Горо крякнул. — Поняли, господин. — Надеюсь. Люди начали расходиться. Двое порубежников осторожно подняли Исао и понесли в мой рабочий дом. Тамэо шагал рядом с табличкой и уже задавал сухие вопросы о боли, дыхании и зрении. Сугая остался на месте. — Что? — спросил я. Старик посмотрел на чашу, где уже ничего не осталось. — Я видел печати. Видел, как лечат духовное тело. Видел, как сильные офицеры давят рейацу так, что слабые падают. Но это… — он замолчал. — Не похоже? — Нет. — Хорошо. — Почему хорошо? — Значит, я не повторяю чужую ошибку один к одному. Только свои. Сугая не понял шутку. Ничего страшного. Вряд ли бывший шинигами должен был знать, почему человек с телом Императора Человечества вдруг делает первых улучшенных бойцов через кровь, свет и больную духовную инженерию. Получалось неприятно похоже на первый шаг к собственным космодесантникам. Пока вместо лабораторий, соборов и генетической мясорубки у меня была каменная чаша, один порубежник и слишком много надежды на то, что свет не разорвёт ему душу. Но направление всё равно узнавалось слишком хорошо. Я посмотрел на Исао. Тот лежал в тени, бледный, потный, но живой. Внутри него тускло горел маленький узел света. До легенд, чудовищ и солдат новой эпохи здесь было далеко: передо мной был первый человек, которого Пустому теперь будет опаснее есть. Для начала достаточно. К вечеру город снова вернулся к привычному шуму. Северные стойки для арбалетов всё-таки поставили до обхода, хотя Кода успел наорать на троих учеников и одну телегу. Южный стык завесы я проверил лично, добавил света в два больших кристалла и отметил, что через неделю придётся снова брать кровь. Сон снова пришлось отложить. К ночи Хана передала, что Исао уже может сидеть. Глаза у него больше не светились, но реакция на движение стала чуть резче — не настолько, чтобы заметил посторонний. Искра держалась ровно, давила мягко, иногда пыталась подтянуться к моему фону через завесу, но это я пресёк сразу. Носитель должен развиваться сам, а не висеть на мне духовной пиявкой в золотой оправе. Тамэо принёс первую табличку наблюдений уже через три часа после процедуры. Я посмотрел на кривые отметки и попытку описать духовное состояние словами «жар внутри, глаза тяжёлые, на резкий звук повернулся быстрее обычного». Для первого наблюдения годилось. Когда стемнело, я вышел во внутренний двор своего рабочего дома. День оставил после себя южный стык завесы, наблюдение за Исао, новые сведения о 11-м отряде и неприятное понимание, что город растёт быстрее своей тени. Я сел на низкую каменную ступень и позволил сенсорике развернуться шире: не полным кругом и не до предела, просто привычной волной по ближайшим кварталам и дальше, к ровному кольцу завесы. Город держался. У периметра сменилась порубежная смена, на восточной дороге задержался маленький караван, а в груди одного упрямого порубежника горела новая искра. Значит, день прошёл не зря. Завеса, манок, порубежники, кристаллы и первые искры уже начинали цепляться друг за друга. Проблема оставалась прежней: оборона ждёт, когда к ней придут. Она может убить Пустого у завесы, отвадить слабых тварей, сделать дороги безопаснее и дать людям шанс добежать до света. Но если однажды придёт не Пустой, а отряд с мечами, приказами и правом на бумаге, одной завесой вопрос не закрыть. А если однажды понадобится не ждать, а идти самому, арбалетчики за стеной тоже не решат всё. Простые искры годились для бойцов периметра: для людей, которые держат строй, стреляют группой, выживают чуть лучше и даже после поражения не становятся кормом. Их можно было делать много, объяснять просто и выдавать тем, кто каждый день стоит у завесы. Для другого понадобилась бы другая искра: сильнее, дороже и опаснее. Не из крови и света, а из чего-то такого, к чему я пока не хотел тянуть руки без крайней необходимости. Моё нынешнее тело и так слишком охотно подсказывало имперские решения: построить города, создать бойцов, а потом вырастить себе набор маленьких ходячих проблем с золотыми глазами. Я тихо усмехнулся. — Проторённая дорожка, значит. Сказал почти без звука. В дверь двора тут же постучали. Не громко, но настойчиво. Так стучат маленькие люди, уверенные, что дверь обязана открыться немедленно. Сенсорика скользнула к двери и нашла знакомую маленькую душу: подросшую, упрямую, сердитую и сопровождаемую взрослой женщиной. Я поднялся и открыл. На пороге стояла Хина. Она действительно выросла. Не настолько, чтобы перестать быть мелкой кочерыжкой, но достаточно, чтобы смотреть на меня с новым уровнем строгого осуждения. Волосы по-прежнему жили отдельной жизнью, мордашка была серьёзная, руки упёрты в бока. Рядом переминалась воспитательница из детского дома. — Она сказала, что это важно, господин, — быстро произнесла женщина. — Я пыталась… — Я сама сказала, — перебила Хина. — Он давно не заходил. Воспитательница закрыла рот. Я посмотрел на Хину. — У меня были дела. — У всех дела. Возразить было нечего. — Допустим, — сказал я. — Насколько серьёзное нарушение? Хина прищурилась. — Очень. — Казнить будешь? Воспитательница подавилась воздухом. Хина задумалась. Казнь ей явно не подходила. — Нет. Сладкое принесёшь. — Справедливо. Виноватый должен платить. — И зайдёшь. — Когда? — Завтра. — У меня завтра обход периметра. — Потом. — Потом у меня Тамэо. Хина скривилась так, будто имя Тамэо было невкусной кашей. — Потом после Тамэо. Я поднял руки. — Ладно, ладно. Сдаюсь. Завтра после Тамэо зайду. Она удовлетворённо кивнула. Потом вдруг выпрямилась ещё сильнее. Вся стала торжественной. — И я не Кочерррыжка, — сказала она. Я застыл. Хина смотрела на меня так, будто только что лично победила все неправильные звуки в мире. Буква «р» вышла слишком длинной, рычащей, с явным перебором, но она вышла. Почти настоящая «Кочерррыжка». — Повтори, — сказал я. — Не буду. — Почему? — Уже сказала. Спорить с этим было бесполезно. Я наклонился, подхватил её на руки и поднял. Хина пискнула, но тут же сделала вид, что всё именно так и планировала. — Значит, не Кочерррыжка, — сказал я. — Теперь ты у нас тигра. — Тигррра, — поправила Хина с явным удовольствием. — Опасная. — Очень. — Тогда опасной тигре полагается сладкое. — Два. — Одно. — Два. Я р сказала. С этим было трудно спорить. Я повернулся к воспитательнице. — Передай Хане: две сладкие лепёшки. Одну тигре, вторую тебе за сопровождение особо важного зверя. Воспитательница поклонилась. Хина устроилась у меня на руке удобнее, будто занимала законное место. За моей спиной остались карты, список порубежников, отметка о 11-м отряде и первый носитель искры света. Но сейчас маленькая тигра выговаривала букву «р» и требовала оплату за прогресс.