2.1 Уэйкфилд-Стрит 13

Лето 1994 года тянулось вязко, и привычный бег времени, который Рейн всегда чувствовала кожей, вдруг сбился с шага. Исчезли его привычные ориентиры: утренняя суета перед завтраком в Большом зале, ритмичная смена уроков, и та особенная, вязкая тишина отбоя, которая ровно в десять вечера опускалась на Хогвартс, накрывая его одеялом покоя. Там, в замке, дни всегда были наполнены до краёв – учебой, бесконечными коридорами библиотеки, шёпотом друзей за ужином. Прошлым летом профессор Дамблдор разрешил ей остаться, и Рейн уже начала верить, что это станет их маленькой традицией, чем-то тёплым и постоянным, что продлится до самого её выпуска. Но сейчас она сидела на холодном подоконнике в незнакомом доме на Уэйкфилд-Стрит 13, и задумчиво следила за тем, как серые облака лондонского неба, медленно плывут над крышами. У неё появился опекун. Точнее, он был у неё всегда, просто долгие годы Рейн об этом не знала. Четырнадцать лет она считала себя сиротой в самом горьком, абсолютном смысле этого слова – человеком без корней, без прошлого, без единой живой нити, которая связала бы её с кем-то на этой земле. А потом, в апреле, он пришёл. Рейн помнила тот день до мельчайших подробностей, до запаха старых книг и воска в кабинете директора, до легкого скрипа винтовой лестницы под ногами.  Она поднималась, стараясь не думать о худшем, но в голове метались тревожные предположения: может, она нарушила какое-то правило? Или, что было ещё страшнее, – что-то случилось с Джейн или Джоэлом? Кабинет директора встретил её привычным, уютным полумраком. Всё было на своих местах: полки, заставленные серебряными фигурками, которые тихо дымились и вращались в такт чужой, невидимой жизни. Портреты бывших директоров на стенах перешёптывались, и их голоса звучали мягким, убаюкивающим шорохом старых страниц. На столе Дамблдора, как всегда, восседал Фоукс. Оперённый, ярко-красный, с умными чёрными глазами, он склонил голову набок, будто разглядывая гостью, и издавал тихий, мелодичный звук. Рейн показалось, что в этом звуке не было ни жалости, ни осуждения – только спокойное, глубокое, как море, древнее знание. В кабинете находилось трое. Первый – Альбус Дамблдор. Он сидел за столом, сложив пальцы домиком, и на его губах играла привычная загадочная полуулыбка. Однако за стёклами очков-половинок в глазах директора прятался не столько обычный добрый блеск, сколько настороженное ожидание. Второй – профессор Снейп – стоял у стены, привычно скрестив руки на груди. Он всегда выбирал для себя место, с которого открывался лучший обзор, и этот день не был исключением. Его чёрные глаза смотрели на Рейн непроницаемо, холодно, изучающе. Каменная маска, за которой не было ни тени эмоции – только расчёт и выжидание. И третий. Незнакомец. Он сидел в кресле напротив стола директора. Мужчина, на вид средних лет, высокий и худощавый, с резкими, словно выточенными из камня чертами лица и глубоко посаженными глазами. Волосы его, белые, как у Рейн, были гладко зачёсаны назад, открывая бледный высокий лоб. На нём была дорогая, но небрежно помятая тёмно-синяя мантия, а под глазами залегли тени такой глубины, будто он не спал не одну ночь, а целую вечность. Он выглядел уставшим. Или больным. Или тем и другим одновременно – тем, кто носит в себе давнюю, неизбывную боль. Когда Рейн вошла, незнакомец резко поднял голову, и их взгляды встретились. Его глаза расширились, и в них, словно в тёмной воде, мелькнуло что-то сложное, многогранное: удивление, всплеск радости, почти болезненное облегчение – и всё это было замешано на чём-то тёмном, запрятанном глубоко, от чего он сам, казалось, не мог избавиться. — Мисс Фостер, — голос Дамблдора мягко прервал повисшую в воздухе тишину. — Проходите, садитесь, пожалуйста. Директор сделал нарочитую паузу, давая ей время собраться, и повернулся к незнакомцу. — Рейн, это… Но договорить ему не дали. Незнакомец подался вперёд, в его движении чувствовалась резкая, почти нетерпеливая порывистость. Кресло под ним жалобно скрипнуло, и в этом звуке Рейн почудилось что-то неправильное – будто даже мебель протестовала против его внезапного порыва. Его глаза загорелись тем особенным, лихорадочным светом, который бывает у людей, долго ждавших и наконец дождавшихся. — Меня зовут Тэйган Лэгранд, — голос его дрожал, но не от страха, а от того избытка чувств, который некуда было деть. — Я твой дядя. Рейн замерла. Внутри неё всё оборвалось. Не резко, не больно, а как-то тягуче, будто кто-то невидимый перерезал тонкую нить, на которой держалось всё её хрупкое равновесие. Дядя. Родственник. Эти слова не укладывались в голове. Они были слишком большими, слишком тёплыми для того крошечного, ледяного пространства, которое Рейн всегда отводила под понятие «семья». Она давно похоронила эту надежду – закопала глубоко-глубоко, чтобы она не болела. И вот сейчас кто-то бесцеремонно откопал её, отряхнул от земли и протянул ей, заставляя смотреть. — Я вижу, ты на Слизерине, — его голос дрогнул от восхищения, когда он взглянул на её изумрудный галстук. — Я, знаешь, тоже в своё время учился на этом факультете. Рейн попыталась улыбнуться в ответ – вежливо, машинально, – но её взгляд вдруг застыл на его левом предплечье. Рукав мантии плотно закрывал его, но Рейн не видела – она чувствовала. Этот холодный, липкий пульс магии, который она узнала бы из тысячи других. Тот самый, который пульсировал в руке профессора Снейпа, который сочился из дневника Тома Реддла, который гудел в стенах подземелий, когда Голос в её голове становился особенно навязчивым. Тёмная Метка. По спине Рейн пробежал холод, и внутри всё сжалось в тугой комок. Не от страха – от разочарования. От этого леденящего пульса, который наползал на её сознание, как туман с болот, грозя затопить всё вокруг. Она инстинктивно взглянула на декана. Снейп стоял неподвижно, по-прежнему скрестив руки на груди. Его взгляд был устремлён на неё, и в нём не было ничего, кроме привычной, ледяной непроницаемости. Но когда их глаза встретились, Рейн заметила едва заметное движение. Профессор чуть приподнял бровь. Едва-едва, так легко, что никто другой не обратил бы внимания. Она поняла. Он знал. Он тоже видел это. И в этом безмолвном признании было странное облегчение – она не одна в этом кабинете, кто замечает правду. Рейн снова повернулась к Тэйгану. Голос, когда она заговорила, прозвучал чужим и отстранённым, будто она смотрела на происходящее со стороны – на девочку, которая сидит в кресле напротив незнакомца и изо всех сил старается не показывать, как дрожат её руки, стиснутые в замок на коленях. — Я… я не знала, что у меня есть родственники, — сказала она. — Я думала… думала, что я одна. Тэйган улыбнулся. Улыбка его была грустной, почти виноватой, и в ней не было ни капли той хищной радости, которой Рейн, сама не зная почему, ожидала от человека, получившего то, чего хотел. Наоборот – в ней была боль, давняя, застарелая. Это была улыбка человека, видевшего слишком много, чтобы уметь радоваться по-настоящему. — Я знаю, — сказал он. — И мне очень жаль. Я должен был найти тебя раньше. Но… обстоятельства… «Обстоятельства».  Пустое, неловкое слово, за которым, как за дверью, могло скрываться всё что угодно. Рейн смотрела на него, пытаясь понять, что там, за этой дверью. Что могло помешать ему искать её четырнадцать лет? Четырнадцать лет в приюте – и он появляется только сейчас? Она перевела взгляд на Дамблдора. Директор сидел неподвижно, всё так же сложив пальцы домиком, и выражение его лица было для Рейн загадкой. Не жалость, нет. Что-то другое.  Внимательное, терпеливое ожидание, будто он знал, что сейчас произойдёт нечто важное, и не хотел вмешиваться. Его глаза за очками блестели в полумраке кабинета, и Рейн не могла понять, одобряет ли он это. Предупредил бы, если бы было опасно? — Где вы были? — спросила она, возвращая взгляд к Тэйгану. — Все эти годы? Вопрос прозвучал тише, чем она хотела. Почти шёпотом. Но в тишине кабинета он упал, как камень в воду, расходясь тяжёлыми кругами. Тэйган вздохнул. Долго, тяжело, как человек, собирающийся открыть дверь в комнату, полную призраков. Он посмотрел на свои бледные руки, сжатые на коленях, потом снова поднял глаза, и в них Рейн увидела то, чего не ожидала. Стыд. — В Азкабане, — честно ответил он. Рейн похолодела. Не от страха – от внезапного, ледяного понимания. Слова упали в тишину, и она ощутила их тяжесть, как если бы они были камнями. Азкабан. Тюрьма, где дементоры высасывают из заключённых все воспоминания, все надежды, саму душу. Тюрьма, где люди сходят с ума. — Двенадцать лет, — продолжил он тихо. Тишина в кабинете стала тягучей, почти осязаемой. Внутри Рейн что-то рухнуло – какая-то последняя, наивная искра, теплившаяся в самом дальнем уголке души: надежда на то, что у неё есть нормальная семья. Она никогда не верила в это по-настоящему, но где-то в подсознании эта искра жила. И вот сейчас её безжалостно задули. — Тебе было два года, когда ты осталась без опекунов, — голос Тэйгана дрогнул, он провёл рукой по лицу, собираясь с силами. — Твоя мать… моя старшая сестра, умерла, когда ты была совсем малюткой. Я воспитывал тебя сам. Думал, что смогу… что у нас всё получится. Он опустил голову. — Но меня арестовали, а тебя отправили в приют. — Так получается… — голос Рейн сорвался, она сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Я воспитывалась в приюте не с рождения? Тэйган медленно кивнул, его серые глаза стали влажными, но он не отвёл взгляда. Рейн смотрела на него, и в голове, как обрывки старой плёнки, крутились неясные образы. Или это только казалось, что она помнит? Тёплые руки. Колыбельная. Смутный запах дыма и корицы. Неужели это был он? Или мать? Она не знала. Не могла вспомнить наверняка. Слишком толстый слой боли лёг на эти воспоминания, и теперь невозможно было отличить правду от вымысла, выдуманного утешения от реальности. — Вас посадили за то, что вы были Пожирателем Смерти? — спросила она прямо. Это был не вопрос. Утверждение, холодное и твёрдое, как лёд. Тэйган выдержал её взгляд. Его серые глаза смотрели прямо, не мигая. — Я служил Тёмному Лорду, — сказал он. — Это было… давно. Я был молод и глуп. Мне тогда казалось, что я делаю правильные вещи. Сейчас я знаю, что это не так. Он сделал паузу, его плечи поникли, словно под тяжестью воспоминаний. Провёл рукой по лицу – усталым, привычным жестом человека, который бесчисленное количество раз прокручивал в голове одно и то же. — Но я никогда никого не убивал, не пытал, — добавил он тихо. — Меня осудили за сам факт причастности. И я просидел двенадцать лет за то, что был рядом с теми, кто это делал. Рейн молчала. Внутри неё, как две враждующие стихии, боролись два чувства: страх и любопытство. И сейчас, в этом странном, пропитанном магией кабинете, любопытство начало побеждать. Потому что страх был её привычным спутником, её тенью, её надёжной защитой. А любопытство было новым, опасным, живым. Оно шептало: «А что, если он говорит правду? А что, если это твой единственный шанс узнать, кто ты?». — Рейн, — голос Тэйгана стал тише. — Я понимаю, у тебя сейчас много вопросов. Может быть, если ты не против… мы могли бы прогуляться и поговорить. Наедине… Он произнёс это с такой неуверенной надеждой, будто боялся, что она откажется. Будто от её ответа зависело что-то очень важное для него. Рейн не ответила сразу. Она перевела взгляд на профессоров. Снейп стоял у стены, бесстрастный, как скала, но Рейн заметила, как едва заметно дёрнулась его левая бровь – жест, который она выучила за два года и который означал: «Будь осторожна». Или: «Делай, как считаешь нужным». Потом она посмотрела на Дамблдора. Директор сидел, сложив пальцы домиком, и его синие глаза, обычно искрящиеся насмешливым огоньком, сейчас были серьёзны. Он выдержал небольшую паузу, словно давая ей шанс передумать, а потом медленно, ободряюще кивнул. — Да, — произнёс Дамблдор мягко. — Прогуляйтесь. Вам есть что обсудить. Только не слишком долго – ужин скоро начнётся. Снейп чуть скривился – едва заметно, одними уголками губ, – но промолчал. Они вышли в коридор и некоторое время шли молча. Тэйган – чуть впереди, Рейн – на полшага позади. Она рассматривала его спину: широкие плечи, он был очень высок, но в его походке чувствовалась привычная, застарелая сутулость человека, который привык низко опускать голову. — Так почему ты решила, что я – Пожиратель? — спросил Тэйган, не оборачиваясь. Рейн пожала плечами. Она не могла сказать ему правду – что почувствовала его метку ещё в кабинете, что этот холодный пульс был для неё таким же очевидным, как если бы он сам закатал рукав и показал её. — Не знаю, — ответила она. — Просто предположила. Вы сами сказали, что учились на Слизерине. Тэйган усмехнулся, криво и невесело. — Умная девочка, — сказал он. — Прямо как твоя мать. Они пошли дальше. Тишина между ними была почти комфортной, нарушаемая лишь звуком шагов, отдающихся от высоких каменных стен, и мерным капаньем воды где-то в глубине замка. Рейн смотрела на спину Тэйгана – напряжённую, сутулую, – и в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Он знал мою мать. Он видел её живой. Настоящей». Внутри неё разливалось тепло, смешанное с острой, почти физической болью желания. Ей до дрожи хотелось расспросить его обо всём. О том, какой она была. Как выглядела – может быть, у неё были такие же пепельные волосы, такие же серые, с тёмным ободком, глаза?  Спросить, как она смеялась – звонко и заразительно или тихо, задумчиво? Что любила – читать по ночам при свете палочки, гулять под проливным дождём, спорить до хрипоты о справедливости? Боялась ли темноты? Плакала ли, когда никто не видел? Была ли она такой же одинокой, какой чувствовала себя сейчас Рейн? Вопросы роились в голове, как потревоженные пчёлы, – сотни, тысячи, бесконечные. Они жалили изнутри, не давали покоя, требовали немедленных ответов. Рейн открывала рот, чтобы спросить, – и вновь закрывала его. Набирала воздух в лёгкие – и выдыхала, так ничего и не сказав. Что-то её останавливало. Какой-то липкий, стыдливый страх – не перед Тэйганом, а перед правдой, которую она могла от него услышать.  Потому что что, если ответы окажутся не теми, что она так долго рисовала в своём воображении? Что, если мать была не идеальной, не доброй, не смелой, а другой – слабой, равнодушной, сломленной жизнью? Что, если она оставила Рейн не потому, что не могла иначе, а потому, что… не хотела? Что, если она просто ушла? Рейн боялась узнать, что её мать была не героиней из детских снов, а обычным человеком со своими страхами, ошибками и слабостями. Боялась, что образ, который она так бережно строила и лелеяла все эти годы, рассыплется в прах от одного неосторожного, сорвавшегося с губ слова. А ещё она боялась расплакаться. Прямо здесь, в этом бесконечном коридоре, при дневном свете, когда Тэйган шел в двух шагах и ничего не подозревал. Расплакаться от того, как сильно она хотела знать – и как сильно боялась узнать. — Моя мать тоже училась на Слизерине? — наконец спросила она, и голос её прозвучал глухо. — Нет, — Тэйган покачал головой. — Она не училась в Хогвартсе вообще. Она училась в Ильверморни. Рейн удивилась. Ильверморни? Она никогда не слышала о такой школе. В книгах по Истории магии упоминались только Хогвартс, Дурмстранг и Шармбатон. Оказывается, мир магии был гораздо больше, чем она привыкла думать. Рейн нахмурилась. — Почему же моя фамилия — Фостер, а не Лэгранд? Мать была замужем? Тэйган покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то тёплого, почти нежного – воспоминание, которое даже Азкабан не смог у него отнять. — Фрея, твоя мать, была мне сводной сестрой, — сказал он. — По матери, по твоей бабушке Хельге. Она была американкой, из старой чистокровной семьи, которая давно осела в Новом Орлеане. Она была замужем за человеком по фамилии Фостер, и от этого брака родилась Фрея. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, словно перебирая в уме ветви старого, разросшегося генеалогического древа. — Когда муж моей матери, твой дед, умер, она переехала в Англию. Здесь встретила моего отца, они поженились, и родился я. Знаю, это сложно, — добавил он с кривой, извиняющейся усмешкой. — Но такая у нас, видимо, семья. Запутанная и странная. Рейн шла молча, переваривая услышанное. Семья. Снова это слово. Оно казалось всё более сложным, многослойным, как старый, пыльный пирог, в который намешали слишком много всего. — Почему вы стали Пожирателем Смерти? — спросила она, сменяя тему. Тэйган вздохнул. Долго, устало, как человек, который отвечает на один и тот же вопрос в сотый раз, зная, что правду всё равно никто не примет. — Это не так легко объяснить, — начал он, но Рейн перебила его. — Но у вас же есть Метка, — её голос стал твёрже, холоднее. — Она не появляется просто так. Её ставят только тем, кто принёс клятву. Тем, кто служил по-настоящему. Тэйган остановился. Повернулся к ней лицом. В его глазах мелькнуло что-то – раздражение? Уважение? Злость на самого себя? Она не поняла. Но в глубине этих глаз снова вспыхнула та самая старая боль, которую не лечат ни годы, ни свобода. — Да, это так, — сказал он медленно. — Метка у меня есть, и я не буду отрицать, что служил ему. Но это было давно… Я вступил в его ряды, когда мне было всего шестнадцать… Рейн смотрела на него в упор, не отводя взгляда. Она уже поняла главное: этот человек не был невиновен. Может быть, он и не убивал лично, может, его руки и не были обагрены кровью. Но он был там. Он выбрал эту сторону. Он носил на левом предплечье чёрную метку – невидимую сейчас, под слоями мантии, но от этого не менее реальную. И двенадцать лет в Азкабане не делают человека святым – они делают его выжившим. Или сломленным. Или и тем, и другим одновременно. «Ему было всего шестнадцать, — вдруг подумала Рейн, и от этой мысли внутри всё похолодело. — Чуть старше меня сейчас». Осознание ударило под дых, как неожиданное заклинание. Она вдруг представила себя на его месте — свою комнату в Хогвартсе, свою палочку, свои ночные кошмары, Голос в стенах, который звал её, манил, обещая силу и признание. Представила, как кто-то приходит к ней не с угрозами, а с красивыми словами, с обещаниями величия, с идеей, что она – особенная, избранная, лучше других. Представила, как легко, до ужаса легко, было бы поверить. Как заманчиво – почувствовать себя частью чего-то большого, важного, правильного. И ей стало не по себе. Не от жалости к Тэйгану, нет. От понимания того, как тонка, почти призрачна грань между правильным выбором и фатальной ошибкой. Как легко, будучи в шестнадцать, сказать «да» тому, кто говорит красиво. И как невозможно трудно потом, спустя годы, декады, жить с этим «да». — Рейн, послушай, — Тэйган сменил тон на более мягкий, почти просящий. — Я твой законный опекун. Теперь, когда я свободен, у меня есть право забрать тебя к себе. Он сделал паузу, давая ей время переварить услышанное. — Конечно, ты уже взрослая, тебе почти пятнадцать. И если ты захочешь, ты всегда можешь остаться в приюте. Я не буду тебя принуждать. У тебя наверняка там друзья, всё такое… Рейн поморщилась. Приют. Холодные стены, казённые койки, воспитатели, которые крестились при виде неё. Друзья? У неё не было друзей в приюте. Были только Джейн и Джоэл, а сейчас, на четвертом курсе, она неплохо сблизилась с Мэдделин Макконел и Винсентом Синклером, но все эти люди жили в другой жизни, которая стала возможна только благодаря Хогвартсу. — Но прежде чем ты решишь, — продолжил Тэйган, делая шаг вперёд, — ты могла бы приехать ко мне, к нам, в наш дом. На летние каникулы. Мы бы побыли вместе, и тогда бы ты решила… окончательно. Что скажешь? Рейн замерла. Этот человек предлагает ей… дом. С Пожирателем смерти, с человеком, который двенадцать лет просидел в Азкабане и теперь хочет играть роль заботливого дяди. Разум подсказывал ей: «Опасно. Беги». Но внутри, там, где жил голод по чему-то настоящему, шевельнулось другое чувство. «А что, если это шанс?» Она вспомнила холодную комнату в приюте, своё одиночество, тоскливое чувство, что ты никому не нужна. Вспомнила, как смотрела в прошлом году на студентов, которые на каникулы уезжали к родителям, сёстрам, братьям, бабушкам и дедушкам. К семье. — Может быть, — сказала она тихо, почти неслышно. — Может быть, я приеду. Тэйган просиял. Улыбка разгладила морщины на его лице, и на миг он показался почти молодым – каким он был, наверное, до Азкабана. До того, как его глаза потухли, а лицо покрылось сетью глубоких морщин. И вот, спустя два месяца после их первой встречи, Рейн стояла на пороге его дома. Прихожая была большой – слишком большой для одного человека. Высокие, украшенные лепниной потолки, старинная люстра, тускло мерцающая в полумраке. Потертый паркет, тёмные пятна на стенах – следы от картин, которые когда-то висели здесь, а теперь исчезли. Дом хранил следы прежней, богатой жизни, как старый человек хранит шрамы. Внутри было тепло, но пусто. Не в смысле «нет мебели» – мебель была. Старая, массивная, из тёмного дерева. Диваны, кресла, столики, когда-то дорогие, сейчас выглядели усталыми и заброшенными. Казалось, сам дом ждал кого-то долгие годы и теперь не знал, как вести себя с вернувшимся хозяином. На всех поверхностях лежал тонкий слой пыли, в воздухе витал запах старого дерева, воска и ещё чего-то едва уловимого – горьковатого, отдающего одиночеством. «Видимо, здесь никто давно не жил», — подумала Рейн. Тэйган стоял в дверях гостиной, засунув руки в карманы, и смотрел на неё так, будто не знал, что делать дальше. Его лицо было напряжённым, почти испуганным, он напоминал человека, который пригласил гостей, но забыл, как их развлекать. — Уютно тут, — сказала Рейн, чтобы нарушить давящую тишину. — Да, — он кашлянул. — Я старался, чтобы было… чтобы тебе понравилось… Он не договорил. Из-за угла, шаркая ногами, вышел домовой эльф. Он был старше тех, которых Рейн видела в Хогвартсе: его морщинистое лицо было покрыто сетью тонких линий, большие уши обвисли, а тёмные, глубокие глаза смотрели на Рейн с каким-то странным выражением. То ли любопытством, то ли осторожной надеждой. И в его осанке чувствовалось достоинство, которое редко встретишь у существ, привыкших к подчинению, – выпрямленная спина и чуть приподнятый подбородок. — У тебя есть домовик? — спросила она, обернувшись к Тэйгану. Она знала, что такие существа издревле обитали лишь в старых, аристократических, чистокровных семьях. Тех, у кого были деньги и власть. В Хогвартсе их было много, но в частных домах они были редкостью, признаком если не величия, то древности рода. И если у Тэйгана есть домовик, значит… семья Лэграндов знатная. Или когда-то была. — Это Киппер, — сказал Тэйган. — Он… он всю жизнь служил нашей семье. Киппер низко поклонился, почти до пола. — Госпожа Рейн, — скрипучим голосом произнёс он. — Добро пожаловать в наш дом. Я очень рад, что вы здесь. Рейн неуверенно кивнула, не зная, что ответить. — Киппер, — распорядился Тэйган, — отнеси сумку в комнату. Домовик щёлкнул пальцами, и багаж исчез с тихим, почти неслышным хлопком. — В вашей комнате, госпожа, — сказал Киппер и снова поклонился. Рейн смотрела на место, где только что стояла сумка, потом перевела взгляд на домовика. Она знала, что эти существа умеют колдовать, знала, что они сильнее многих волшебников, но видеть это так близко, в повседневной жизни, было странно. В Хогвартсе они оставались тенями, почти невидимыми, растворяясь в стенах и появляясь лишь для того, чтобы сменить постели или подать обед. Здесь, в этом тихом, пыльном доме, магия Киппера казалась одновременно привычной и чужой. — Твоя комната наверху, — Тэйган указал на лестницу. — Вторая дверь по коридору. Я надеюсь… — он запнулся, подбирая слова, — что тебе там понравится. Он произнёс это так неуверенно и почти виновато, что Рейн стало неловко. Будто он извинялся за то, что не может дать ей большего. Будто боялся, что она развернётся и уйдёт. — Спасибо, — коротко ответила она и, чувствуя на спине его беспокойный взгляд, направилась вверх по лестнице. Киппер проводил её до самой двери, но не вошёл. Остановился на пороге, сложив морщинистые руки на груди. — Если что-то понадобится, госпожа, — сказал он, — просто позовите меня. Я сразу приду. — Спасибо, Киппер, — ответила Рейн. Домовик кивнул и исчез — не хлопнув дверью, не зашуршав, просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и старой ткани. Рейн повернулась к двери и, набрав в грудь побольше воздуха, толкнула её. Она ожидала увидеть что-то мрачное. Такое же, как весь дом: тяжёлое, тёмное, давящее – как всё, к чему она привыкла за эти годы. Но комната оказалась светлой. Не солнечной – в Лондоне в конце августа солнце уже было не щедрым. Но стены были выкрашены в мягкий, бледно-зелёный цвет, напоминающий молодую листву или морскую волну в пасмурный день. У окон висели лёгкие, почти прозрачные занавески, и ветер чуть колыхал их, впуская в комнату прохладу и влажный запах мокрого асфальта. На кровати лежало новое, тёплое покрывало – тёмно-зелёное, с вышитыми серебряными нитями змеями. Слизеринские цвета. Рейн провела пальцами по вышивке: работа была тонкой, искусной, явно не фабричной. На письменном столе стояла ваза с живыми белыми лилиями. У камина – старое, но удобное кресло, а на его спинке небрежно висел клетчатый шерстяной плед, пахнущий лавандой. Запах, которого не могло быть в доме, где двенадцать лет никто не жил. Значит, его принесли недавно. Для неё. На подоконнике примостился маленький горшок с кактусом. Рейн невольно улыбнулась. Кактус выглядел таким неуместным в этом старом, аристократичном интерьере. Колючий, упрямый, цепляющийся за жизнь – он не вписывался в лепнину и старинную мебель. Как и она сама. Она подошла к столу и заметила на тумбочке сложенный листок бумаги. Почерк был мужским, неровным, будто человек старался вывести каждую букву, боясь ошибиться, боясь, что слова получатся недостаточно правильными. «Рейн, надеюсь, тебе здесь будет хорошо тут. Если что-то понадобится — скажи Кипперу. Или мне. Я… не очень умею в это всё. Но я обещаю постараться, Тейган». Рейн перечитала записку дважды, потом трижды. Села на кровать и сжала листок в руке, чувствуя, как от его шершавой поверхности по пальцам разбегается лёгкое тепло. «Не очень умею в это, — повторила она про себя. — Я тоже». Она откинулась назад и уставилась в потолок. Там, высоко, лепнина изображала ангелов с трубами, виноградные лозы и распускающиеся бутоны – всё это застыло в гипсе больше века назад и теперь бесстрастно смотрело на неё с высоты. Она закрыла глаза и позволила тишине этого дома обнять её. Холодной, осторожной, не требующей ничего взамен.