Глава 6 Первый

Дорога на Совет была знакомой до каждого камня. Дориан ехал её столько раз, что мог бы узнать даже в темноте — сначала мощёный тракт от цитадели, потом поворот у старого дуба, потом спуск к реке и снова подъём, к серой громаде Дома Совета. В детстве он сидел в седле впереди отца и считал ворон на обочинах. Теперь он ехал рядом, и вороны были те же, но мысли — другими. За спиной остался месяц работы. Не той, о которой пишут в хрониках, — не битв и не громких речей, а долгих, выматывающих переговоров. Они с отцом провели их вместе. Сандерсы — три встречи, и после второй старый лорд перестал торговаться о каждой мелочи и начал слушать. Хольты — эти даже не сомневались, им нужно было только подтверждение, что старые долги не всплывут. Эшфорды держались до последнего, и Дориан присутствовал на обеих встречах. Адриан говорил с ними прямо: «Ты хочешь сохранить свои земли — мы их не тронем. Ты хочешь, чтобы твой голос что-то значил, — он будет значить. Но ты должен понять, что без общего закона твои земли не удержит никто. Ни ты, ни твои наследники». Старый лорд слушал, хмурился, но на второй встрече перестал возражать. Не из страха. Из расчёта. Мелкие Дома колебались, но их голоса ничего не решали. Важно было другое: Мерек из Закатных и Риверс из Речного Щита. Оба подтвердили союз. Риверс, связанный будущим браком, был надёжен — насколько вообще можно быть надёжным в политике. Мерек держался иначе: он не спорил, не возражал, но и не обещал ничего прямо. Дориан знал эту его манеру — говорить много, а сказать мало. Теперь, в седле, за час до Совета, он перебирал в уме список лордов, как перебирают чётки. Кто скажет «да», кто будет колебаться, кто ждёт сигнала от соседа. — Ты сегодня молчалив, — сказал Адриан, не оборачиваясь. — Думаю о Совете. — И что надумал? — Что Вейр снова промолчит, а Мерек будет говорить больше всех и в итоге согласится. Адриан хмыкнул. — Мерек поддержит, — сказал он спокойно. — Я знаю его больше сотни лет. Ему нужна публичная победа. Он встанет и скажет речь, и будет долго говорить о том, что именно он отстоял свободы Младших Домов. А потом проголосует за нас. — Если он хочет выглядеть спасителем, зачем ему поддерживать нас? — Потому что он уже выглядит им в глазах своих сторонников. Он выторговал у нас ограничения и теперь представит их как свою заслугу. Чем больше он говорит о своих победах, тем крепче он связан с нами. Ему нужен этот союз не меньше, чем нам. Дориан кивнул. Он знал Мерека достаточно, чтобы понять логику отца. Мерек был из тех, кто никогда не выступает прямо, но всегда оказывается на стороне победителя. — Остаётся Вейр, — сказал он. — Если он ждёт сигнала, а Мерек проголосует за нас, то... — То Вейр получит сигнал, — закончил Адриан. — Но не раньше, чем Мерек встанет и скажет свою речь. Поэтому не дави на Вейра. Не смотри на него. Не обращайся к нему. Дай ему возможность присоединиться молча. Он из тех, кто не любит, когда его замечают. Впереди, за поворотом, показался Дом Совета. Его серая громада нависала над дорогой, а над куполом кружили галки, потревоженные чьим-то ранним приездом. У ворот уже стояли несколько фигур — Дориан разглядел высокую фигуру лорда Риверса и рядом с ним тёмный силуэт Лианы. Она ждала их. — Помни, — сказал Адриан, поправляя плащ. — Сегодня мы не давим. Мы предлагаем. Если кто-то хочет спорить — пусть спорит. Чем больше они говорят, тем быстрее устанут. Наша задача — дождаться, когда они устанут. — И тогда? — И тогда мы предложим то, от чего они не смогут отказаться. Он тронул коня, и кавалькада двинулась к воротам Дома Совета. Зал встретил их гулом голосов. Пятнадцать кресел вокруг круглого стола были почти все заняты — лорды прибыли раньше и теперь разбились на группы, переговариваясь в ожидании начала. Дориан занял место справа от отца и обвёл взглядом собравшихся. Мерек из Закатных сидел напротив, скрестив руки на груди. Его сыновья, оба старше Дориана, расположились по бокам — молчаливые, с теми же холодными светлыми глазами, что и у отца. Риверс из Речного Щита занял место слева, ближе к Тибирам, и что-то негромко обсуждал с Сандерсом. Эшфорд сидел так, чтобы видеть одновременно и Тибиров, и Закатных. Вейр, как всегда, был неподвижен. Когда последние из опоздавших заняли свои места, старый Хольт ударил посохом о каменный пол. — Совет округа Великих Рек собран. Да будет слово свободным, а решение — честным. Творец свидетель. — Творец свидетель, — ответили все. Адриан поднялся первым. Он дал тишине установиться и заговорил, только когда стихли последние шёпоты. Дориан смотрел на отца и думал о том, сколько раз он видел это: спокойное лицо, прямой взгляд, голос, который никогда не срывается на крик, но заполняет зал до последнего угла. — Вы все знаете, зачем мы здесь. Месяц назад мы говорили о порядке. О том, что округ раздроблен, что каждый Дом сам вершит суд, сам собирает налог кровью, сам решает, с кем враждовать. Мы спорили и разошлись, чтобы подумать. Теперь мы собрались снова. Я говорил со многими из вас за этот месяц. Я знаю ваши сомнения. Вы боитесь, что Тибиры хотят стать над всеми. Но посмотрите на то, что мы имеем сейчас. У каждого из вас есть вооружённые люди — стража, охрана, дружина. Маленькие личные армии. Они служат только своему Дому. Они не защищают округ — они защищают ваши земли от соседа. Я предлагаю заменить этот хаос единой армией. Армией, которая будет подчиняться не мне лично, а тому закону, который мы установим вместе. Командиры в ней будут из разных Домов. Каждый из вас получит право выдвигать своих людей в офицеры. И эта общая армия будет использоваться только для одной цели: поддержания порядка внутри округа. Для прекращения ссор. Для защиты от тех, кто нарушит общий закон. Ваши личные дружины останутся при вас — но в том размере, который мы вместе утвердим как необходимый для охраны ваших земель. Всё остальное перейдёт под общее командование. Он обвёл зал взглядом и продолжил: — И чтобы этот порядок работал, нужен не только меч, но и аппарат. Единые чиновники, которые будут собирать налог кровью по общим правилам. Единые судьи, которые будут вершить суд по общим законам. Единые писцы, которые будут вести учёт. Всё это будет подчиняться не мне лично, а закону. Но закон — это слова на бумаге. Кто-то должен следить, чтобы он работал. Кто-то должен двигать армию, когда двое соседей схватились за оружие. Кто-то должен назначать чиновников и следить, чтобы они не воровали. Этот кто-то — Первый. Он не пишет законы. Законы пишете вы. Он не судит нарушителей. Судят назначенные вами судьи. Он действует. Быстро. Без проволочек. В рамках закона, но без необходимости ждать, пока Совет соберётся на голосование по каждому частному случаю. Если в законе сказано, что междоусобица должна быть подавлена, — Первый поднимает армию и подавляет её. Не спрашивая разрешения. Потому что закон ему это разрешает. А если он превысит свои полномочия, если использует армию не для подавления ссоры, а для сведения личных счётов, — тогда в дело вступаете вы. Совет. Вы следите за соблюдением закона. Вы имеете право сместить Первого, если он нарушит закон. Двумя третями голосов. Это будет записано в Договоре. Не как обещание — как механизм. Он остановился и обвёл зал долгим взглядом. — Первый — это не тот, кто ждёт разрешения. Первый — это тот, кто действует по закону и отвечает перед вами за свои действия. Я не прошу вас стать моими слугами. Я прошу вас создать такой порядок, при котором ваши люди перестанут гибнуть в стычках с соседями. Вы выберете не хозяина. Вы выберете того, кто будет делать грязную работу. Первого среди равных. Он сел. В зале повисла тишина. Первым поднялся Мерек. Его речь была короткой и резкой, как Дориан и ожидал. — Хорошо, Адриан. Допустим. Ты говоришь, что Первый действует сам, без оглядки на Совет. А Совет следит и смещает, если он превысит полномочия. Это понятно. Но вот что меня тревожит. Ты говоришь: «в рамках закона». А закон — это слова на бумаге. И тот, кто командует армией, всегда может истолковать закон в свою пользу. Ты предлагаешь нам довериться тебе. Но доверие не возникает от красивых слов. Какие гарантии ты дашь, что через десять лет общая армия не станет твоей личной гвардией, а закон — тем, что ты сам будешь переписывать под себя? Конкретные. Не обещания — механизм. Он сел. По залу пробежал гул. Адриан поднялся снова. — Механизм, лорд Мерек, таков. Первое: закон пишет Совет. Не я. И пока вы живы, ни одна строка в нём не изменится без вашего общего согласия. Я не могу переписать закон под себя. Я могу только исполнять его. Второе: офицеров в общую армию назначаете вы. Из своих людей. Тибиры получат квоту, как и все остальные. Армия не станет моей личной гвардией, потому что командовать ею на местах будут ваши сыновья, ваши вассалы, ваши люди. Они присягают закону, а не мне. И третье: если я превышу полномочия, Совет может сместить меня двумя третями голосов. Это будет записано в Договоре. Он обвёл зал взглядом. — Я не прошу доверия. Я предлагаю вам механизм. Если вы считаете, что он недостаточен, — предложите свой. Мы здесь для того, чтобы договориться. Мерек не ответил сразу. Он смотрел на Адриана несколько долгих секунд, потом медленно кивнул — не соглашаясь, а признавая, что ответ прозвучал. В зале стало тише. Дориан заметил, как расслабились плечи у Сандерса. — Хорошо, — произнёс Мерек. — Тогда последний вопрос. Чиновники. Ты говоришь — единый аппарат. Сборщики, судьи, писцы. Кто будет их назначать? Ты? Совет? И кому они будут подчиняться? Адриан кивнул. — Назначать будет Первый. Но по правилам, утверждённым Советом. Каждый чиновник будет сдавать экзамен и получать должность не по рождению, а по умению. И подчиняться они будут закону, а не мне. Если чиновник нарушит закон — его судят по закону, а не по моему слову. Мерек помолчал, потом опустился в кресло. Больше он не спрашивал. Спор продолжился, но его тон изменился. Лорды больше не возражали против самого принципа — они обсуждали частности. Сандерс потребовал уточнений о пошлинах. Хольт — о статусе старых долгов. Эшфорд долго говорил о том, что квоты на офицеров должны быть равными для всех, а не пропорциональными силе Дома, и Адриан согласился — на удивление быстро, и Дориан понял, что это было запланировано заранее. Вейр за всё утро не проронил ни слова. Он сидел, как каменное изваяние, и только один раз, когда Мерек говорил о гарантиях, Дориан заметил, как он едва заметно переглянулся с кем-то из южных лордов. Сигнал? Или просто случайный взгляд? Дориан не понял, но запомнил. К полудню Хольт объявил перерыв. Лорды расходились — кто в отведённые покои, кто в боковые залы. Дориан вышел в галерею и остановился у окна. Внизу, во дворе, толпились слуги и младшие вассалы. Солнце стояло высоко. Разговор не закончился — он просто взял паузу. К нему подошла Лиана. Он почувствовал её присутствие раньше, чем услышал шаги. Она была в цветах Речного Щита — тёмно-синее с серебром, скрещённые вёсла на броши у плеча. — Твой отец только что пообещал им всё, — сказала она негромко. — Он дал им механизм. Не власть. Механизм. — А ты? Дориан повернулся к ней. — А я бы дал меньше, а взял больше. Лиана чуть усмехнулась и встала рядом, глядя вниз, во двор, где били в колокол. — Мой отец сказал, что поддержит вас. Но я видела его лицо, когда твой отец говорил о квотах. Ему не понравилось. — Что именно? — Что квоты равные для всех. Он считает, что офицеров должен назначать Совет персонально, а не по разнарядке. — Она помолчала. — Но он проголосует за вас. Пока что. В её голосе прозвучало что-то, что Дориан не сразу распознал, — не тревога, не сомнение, а скорее усталость от того, что она знает больше, чем говорит. Дориан встретил её взгляд и не отвёл. Колокол смолк. Лорды возвращались в зал. Когда лорды вернулись в зал, Дориан ожидал, что спор возобновится с новой силой. Так и вышло, но иначе, чем он предполагал. Первым взял слово не Мерек и не Эшфорд, а Вейр. Тот самый Вейр, который всё утро просидел молча, не проронив ни слова. Он поднялся неожиданно для всех и заговорил тихо, но в наступившей тишине его голос прозвучал отчётливо. — Лесной Дом не ищет ссор, — произнёс он. — Но мы хотим, чтобы новый закон охранял не только пашни и виноградники, но и леса. Если быть Первому, пусть его власть распространяется и на чащи, куда не ступала нога сборщика налогов. Дориан переглянулся с отцом. Этого они не ожидали. Вейр, который всегда молчал, теперь выдвигал условие — и условие разумное. Адриан кивнул, и слово взял Хольт, чтобы обсудить, как именно закон будет охранять лесные угодья. Потом поднялся лорд Корвин — тот самый молодой хозяин поместья, у которого Дориан гостил несколько недель назад. Он держался скованно, но говорил по делу: его интересовало, как новый порядок защитит малые Дома от посягательств крупных соседей. Адриан ответил ему лично, и в его голосе Дориан уловил тепло — отец помнил этого юношу и хотел, чтобы тот чувствовал себя в безопасности. Затем слово взяли южные лорды. Талли, сухой и желчный старик, потребовал, чтобы пошлины на речную торговлю были закреплены в общем законе, а не оставались на усмотрении каждого Дома. Грейвз, чьи земли лежали на восточных холмах, говорил о границах и о том, что общая армия должна защищать не только внутренний порядок, но и рубежи округа. Адриан соглашался, уточнял, иногда спорил, но ни разу не повысил голоса. К вечеру в спор включились те, кто прежде отмалчивался. Эшфорд ещё дважды брал слово, и каждый раз его возражения становились всё мельче — он уже не оспаривал саму идею, а торговался о частностях. Риверс, напротив, говорил мало, но когда поднимался — его слушали: он предложил, чтобы налог кровью был единым для всего округа, без поблажек для отдельных Домов, и это предложение вызвало бурный спор. Мерек поддержал Риверса — и это был первый случай за весь день, когда Закатные и Речной Щит согласились друг с другом. Дориан наблюдал за всем этим с растущим чувством, которое он не мог определить. Это была не радость — до радости было далеко. Скорее, изумление перед тем, как хаос постепенно превращается в порядок. Лорды, которые ещё утром кричали друг на друга, теперь обсуждали детали общего закона. Они торговались, спорили, но они больше не грозили разойтись. Они строили. Пусть медленно, пусть со скрипом — но строили. Адриан уступал во многом, но Дориан заметил, что в одном вопросе отец стоял насмерть. Каждый глава Дома, сказал он, поклянётся Творцом перед всем народом, что принимает новый порядок. Не подпись на пергаменте — живое слово, произнесённое прилюдно, на площади, где каждый человек и каждый Лучший сможет это слышать. Мерек возражал: к чему такой театр, если договор уже скреплён печатями? Адриан ответил коротко: «К тому, что слово, данное перед Творцом и народом, нарушить труднее, чем печать на бумаге». И Дориан понял: отец не просто связывал себя законом — он связывал тем же законом всех остальных, так, чтобы ни один лорд не мог потом сказать, что его заставили, что он не соглашался, что договор — лишь формальность. Мерек хмурился, но спорить не стал. Остальные, помедлив, согласились. Ближе к полуночи устроили ещё один перерыв, после чего спор продолжался до рассвета. Никто не устал. Никто не ушёл. Наоборот — чем дальше, тем больше лордов втягивалось в обсуждение, и голоса их звучали всё увереннее. Они спорили о квотах на офицеров, о размере личных дружин, о том, кто будет обучать чиновников и где взять на это средства, Адриан отвечал на каждый вопрос. Наконец, когда первые лучи солнца пробились сквозь стрельчатые окна, старый Хольт поднялся в последний раз. Он ударил посохом о каменный пол, и звук этот разнёсся по залу, заставив умолкнуть даже самых говорливых. В наступившей тишине он развернул свиток, который писцы заполняли всю ночь, и начал читать. — Совет округа Великих Рек, собранный в полном составе, постановляет. Отныне и впредь учреждается титул Первого — пожизненного правителя, чья власть ограничена настоящим Договором и законами, которые будут приняты Советом. Первому вручается командование общей армией, право назначать чиновников и право следить за исполнением законов. Законы пишет Совет. Изменить закон можно только общим голосованием. Совет имеет право сместить Первого двумя третями голосов, если он превысит полномочия. Он перевёл дух и продолжил: — Адриан Тибир, глава Дома Тибир, признаётся Первым. Решение вступает в силу немедленно. В течение полугода каждому Дому надлежит передать в распоряжение Первого войска в размере, установленном Договором. В течение того же полугода Первому надлежит создать аппарат управления — суд, казначейство и писчий приказ. Сегодня в полдень, на главной площади города, перед народом, каждый глава Дома принесёт клятву Творцом, что принимает этот Договор и будет соблюдать его. Так решил Совет. И Первый будет стоять там же и принесёт свою клятву — служить закону и защищать округ. Творец свидетель. — Творец свидетель, — ответили все. Дориан выдохнул. Он не заметил, как сжал кулаки. Теперь он разжал их и посмотрел на отца. Адриан сидел с прямой спиной, и лицо его было спокойным, но в глазах стояло что-то, чего Дориан не видел раньше. Не торжество. Не усталость. Облегчение. Лорды начали расходиться. Мерек, проходя мимо, задержался на мгновение и сказал Адриану: «Полгода. Не подведи». И вышел, не дожидаясь ответа. Эшфорд кивнул. Риверс молча пожал руку. Когда они с отцом остались вдвоём в опустевшем зале, Адриан повернулся к сыну и сказал: — Мы сделали это. — Сделали, — ответил Дориан. — Теперь нужно удержать. *** Рейван стоял в оцеплении. Ему и ещё полусотне Безродных выпала эта честь — сдерживать толпу, пока на главной площади будут происходить вещи, которых он не ожидал увидеть в этом округе никогда. Солнце стояло в зените, заливая площадь ярким, почти белым светом, но жары он не чувствовал — как и любой Лучший. Люди — простые люди, из нижнего квартала, из мастеровых, с пристаней — заполнили площадь от края до края. Их собралось столько, что оцепление трещало по швам. Рейван видел их лица: не восторг, не страх, а скорее напряжённое любопытство. Они не понимали, что происходит. Они просто знали, что господа выйдут на площадь и что-то скажут. И этого было достаточно, чтобы бросить работу и прийти. «Странные дела творятся в этом округе, — подумал Рейван, оглядывая толпу. — Интересно, что сказал бы отец, узнав о таком? Наверное, у него вскипела бы его ядовитая кровь». Он усмехнулся про себя. Отец был из тех, кто считал, что любой порядок лучше хаоса, но не верил, что Лучшие способны договориться между собой. «Они перегрызутся раньше, чем подпишут бумагу», — говорил он. И вот теперь, кажется, бумагу подписали, а они не перегрызлись. По крайней мере, пока. На площади появились лорды. Они выходили из Дома Совета по одному, в церемониальных плащах с гербами, и выстраивались полукругом перед каменным помостом, который соорудили за ночь. Рейван разглядел знакомые фигуры: Адриан в тёмно-красном, прямой, как меч, с ним рядом — Дориан, которого он знал уже не просто как наследника, а как человека, с которым вместе выслеживал преступника в лесу. Риверс из Речного Щита в тёмно-синем с серебром; Мерек из Закатных, чьё лицо было, как всегда, непроницаемо; Эшфорд, чьи серебряные волосы блестели на солнце; Вейр в простом зелёном плаще, казавшийся здесь чужим; молодой Корвин, которого Рейван запомнил по поездке; и ещё несколько лордов, чьих имён он не знал, но чьи гербы уже запомнил за время службы — Талли, Грейвз, Сандерс. Но больше всего его внимание привлёк тот, кто вышел первым и теперь стоял, опираясь на посох. Хольт. Рейван знал одного Хольта когда-то — тот служил его семье. Тот Хольт был немолод, но до такого ему было далеко. А этот, на площади, был стар по-настоящему — не просто немолод, а древен. Рейван видел его и раньше, в цитадели, но сейчас, в ярком солнечном свете, он впервые по-настоящему разглядел старого лорда. Его лицо напоминало карту земель, которых больше нет: глубокие морщины рассекали кожу, как русла высохших рек, а глаза из-под тяжёлых век смотрели с тем спокойствием, какое бывает только у тех, кто пережил несколько поколений. Он опирался на посох, и его пальцы, сжимавшие дерево, были узловаты, как корни старого дуба. Рейван замер. Он прожил семьдесят лет, повидал много Лучших, но почти все они были молоды лицом. Даже те, кому перевалило за сотню, выглядели зрелыми, но не старыми. Большинство Лучших не доживало до двухсот — междоусобицы, стычки, несчастные случаи на охоте. До трёхсот, до настоящей старости, доживали единицы. И вот теперь перед ним стоял один из таких — живое свидетельство того, что бывает, когда Лучший минует все войны и проживает отпущенный ему срок до конца. «Интересно, — подумал Рейван, разглядывая Хольта, — я бы так же выглядел? Или был бы статнее?» Вопрос был глупым, но он всё равно его задал. Не вслух, конечно. Просто смотрел на старика и пытался представить себя через двести лет — с таким же посохом, с такими же узловатыми пальцами, с таким же спокойным взглядом. Не получалось. Толпа стихла, когда Хольт поднял посох и ударил им о камень помоста. Звук разнёсся над площадью, и все разговоры смолкли. — Народ Великих Рек! — Голос старого лорда был сухим и надтреснутым, но летел над толпой далеко. — Сегодня Совет Домов принял решение, которое изменит жизнь каждого из вас. Отныне в этом округе будет единый закон. Единый суд. Единая армия, которая защитит вас от междоусобиц. И будет тот, кто станет следить за порядком. Первый среди равных. Толпа молчала. Рейван перевёл взгляд на лица людей — они не понимали. Для них «единый закон» звучал так же, как «новая подать» или «указ о сборе крови». Ещё одно распоряжение господ, которое их не касается. Но Рейван смотрел не на людей, а на лордов. И видел то, чего не видели простолюдины: как напряжены их лица, как Мерек чуть заметно переступил с ноги на ногу, как Эшфорд сжал челюсти. Хольт опустил посох и отступил. Вперёд вышел Адриан. — Я, Адриан Тибир, — начал он, и голос его, спокойный и глубокий, разнёсся над площадью, — клянусь Творцом и этим народом, что буду служить округу по закону, который принял Совет. Я буду командовать общей армией для защиты порядка. Я буду следить, чтобы закон был един для всех — для Высших и Младших, для Лучших и людей. И если я нарушу эту клятву, пусть Творец отвернётся от меня, а Совет лишит меня титула. Он повернулся к лордам. Теперь настала их очередь. Первым шагнул Мерек. И Рейван заметил то, что, наверное, мало кто разглядел в толпе: глава Закатных помедлил на долю секунды, прежде чем заговорить. Словно до последнего взвешивал слова. — Я, Мерек из Дома Закатных, клянусь Творцом и этим народом, что признаю Адриана Тибира Первым и принимаю Договор о Союзе. Я передаю свои войска под общее командование и клянусь соблюдать законы, которые примет Совет. За ним — Риверс. Голос громче, решимость твёрже. — Я, Риверс из Дома Речного Щита, клянусь Творцом и этим народом, что признаю Адриана Тибира Первым и принимаю Договор о Союзе. Я передаю свои войска под общее командование и клянусь соблюдать законы, которые примет Совет. Потом — Эшфорд. Старый лорд говорил медленно, и каждое слово давалось ему с видимым усилием, но он произнёс клятву до конца. За ним — Вейр, чей тихий голос почти терялся в гуле площади, но слова были те же. Корвин, Талли, Грейвз, Сандерс, Хольт — все по очереди выходили вперёд и повторяли клятву. Некоторые говорили твёрдо. Некоторые — сквозь зубы. Но говорили. Прилюдно. Перед народом. Перед Творцом. Рейван смотрел на это и не знал, что думать. Он никогда не видел такого. Лорды, которые всю жизнь только и делали, что грызлись между собой, теперь стояли на площади и клялись в верности одному порядку. Не знали о том, что именно они подписали в Доме Совета. Знал только общую обстановку: был Совет, долгий и трудный, и в итоге Адриана признали Первым. Что это значило для каждого из лордов, что они выторговали, на что согласились — этого Рейван не ведал. Но, глядя на то, как Мерек медлил перед клятвой, а Эшфорд цедил слова, он мог догадаться: далось это нелегко. Аппарат управления, о котором, по слухам, говорили в Совете, ещё не создали. Законы ещё не написали. Войска ещё не передали под общее командование. У них было полгода. Но клятва прозвучала, и обратного пути не было. «Ну, — подумал он, провожая взглядом последнего из лордов, — теперь порядок». Он не знал, верит ли в это сам. Но на площади, под солнцем, притихшая толпа смотрела на господ, и даже самые громкие крикуны молчали. Этот день останется в памяти. А дальше — время покажет.