Часть 1

      Незнакомые улицы вгоняли её в тревогу, особенно если район попадался глухой, поэтому в глухие районы она заглядывала частенько. Свободный вечер — два часа прогулки по случайным дворам и переулкам. В этот раз пошла на север города, мимо заброшенного с девяностых крытого бассейна, ресторанов, в которых ни разу не видела посетителей, и запущенных скверов. Эти места ещё были ей знакомы — от дома минутах в тридцати от силы. Здесь она всё исходила вдоль и поперёк, а вот дальше на мысленной карте расплывалось сплошное белое пятно.     Она прошла парк насквозь, выскользнула через покосившуюся калитку, до которой раньше не добиралась. Вариантов, куда идти дальше, было множество, но она не колеблясь перебежала проезжую часть и зашла в сырой тёмный двор. Дома здесь были интересные, сталинские, с перегруженными фасадами, но дворы ещё лучше — они открывали вид на голые стены с облупившейся краской. Ей нравились такие изнаночные места. Они оставляли ощущение, что удалось подглядеть какую-то часть реальности, не предназначенную для зрителя. Примерно по той же причине она обследовала всякие закоулки: хотела пробраться туда, куда судьба не должна была заводить. Увидеть то, о существовании чего не подозревала бы, плыви она по течению.     Двор вёл к гаражам, за гаражами начиналась дорожка вдоль строительного забора, очень пыльная, по которой уверенно шли такие же пыльные и невразумительные люди. Казалось, они жили где-то здесь, и ей приятно было чувствовать себя чужой и незаметной. Это маленькое вторжение, отступление от намеченной жизнью траектории, чудесно холодило загривок. Она вертела головой, вглядывалась в окна, стараясь выхватить из-за стёкол подробности чужого быта. Развешанное на верёвках белье, замызганные шкафы на балконах. Уютно. Знакомо.     Район утопал в зелени; когда тропинка между домами вывела к тихой неширокой улице, она шагнула в глухую тень тополей, растущих вдоль тротуара, и продолжила разглядывать уже ветки. Захотелось изменить маршрут, но больше отворотов во дворы не было, а переходы на другую сторону улицы никак не попадались. Там, напротив, выстроились безликие цветочные ларьки. Несколько подряд, казалось, были абсолютно одинаковыми, на витринах краснели как под копирку собранные букеты, и даже пятна испарины на стёклах выглядели неотличимо. По её сторону толпились светлые брежневки с разномастными балконами, тянулись к небу деревья. Чем дальше она шла, тем чаще попадались люди. Старушки с собаками, компании подростков, мамочки с колясками, пропитые работяги... Улица начала уходить куда-то вниз, как будто к набережной, но русло реки — она не могла запутаться, всегда ориентировалась прекрасно — проходило в другой части города, здесь никакой набережной быть не могло. И всё-таки внизу, вдалеке, где розовым дымом залёг закат, висело неясное марево, так что рассмотреть, куда ведёт улица, было невозможно.     Людей становилось всё больше, и они двигались навстречу. Она задалась вопросом, почему все идут оттуда, но никто не идёт туда. На мгновение поймала себя на смутном, неприятном беспокойстве совсем не сродни тому, за которым обычно охотилась в сумерках незнакомых улиц, но вскоре выдохнула. Волноваться не о чем, как-то же все эти люди туда попали. Какими-то дорогами дошли. Может, там где-то автобусная остановка. Автобусы по пути, правда, не попадались, но их можно было и не заметить. Пейзаж же в целом нормальный — дома, деревья, ларьки. Всё ещё ларьки. «Какая-то цветочная улица», — пришло ей в голову.     Люди прибавлялись, поток полнел и раздавался вширь, теперь её периодически задевали сумками и плечами, а улица клонилась всё ниже, к никак не расходившейся закатной дымке. На тротуаре напротив не было ни души, но машины всё ещё неслись, перебегать не хотелось; сворачивать было некуда; сдаваться и идти обратно было бы уже попросту кощунственно. Оставалось двигаться вперёд.     Что-то её беспокоило в этой толпе. В таких похожих друг на друга рабочих, в отпечатанных как по шаблону подростках и одинаково трухлявых бабушках. Дело было не в том, что они делали что-то странное, дело было в том, что они чего-то не делали. Чего-то очень важного и нормального. Чего-то, о чём она пока не могла вспомнить.     Она опустила голову и уставилась в асфальт. Мелькали кроссовки и туфли, раношенные мокасины, ботинки... Громкие звуки шагов. Очень громкие. Ветер есть, машины, а шаги всё равно слышны. Обычно они почему-то незаметны. Что-то их заглушает. Что-то...     Разговоры. Люди обычно разговаривают. Она вдруг поняла: толпа шла абсолютно молча. Никто не смотрел на соседа, не смеялся. Все глядели перед собой, нейтрально улыбались и молчали.     Она поёжилась и кое-как пробралась к кромке тротуара, поближе к проезжей части. Оглянулась, вытянула шею. Никто за ней не шёл. Никто не шёл в одну с ней сторону. Все оттуда, никто туда. «Как-то же они туда попадают, — опять сказала она себе, — может, каким-то другим путём. Вот я дойду и посмотрю. Потом поверну где-нибудь налево, там уже места знакомые». Ларьки не заканчивались. Деревья не становились ни выше, ни ниже. Не встречались дорожные знаки, рекламные баннеры, автобусные остановки и ларьки с сигаретами. Не было вокруг ничего нового, только уже давно изученное, только улица вела всё ниже и ниже, на запад, только тлело у горизонта солнце. Закат тоже не шёл к ночи, держался в одной поре, но вид не надоедал. Вид пугал. От тревоги понемногу начинало трясти руки, потому что она видела: всё неправильно. Понятно и знакомо, но живёт явно по нездешним законам.     Она шагнула на проезжую часть и перешла на бег. Тёплый асфальт стелился всё ниже и ниже, и наконец впереди выросло что-то серое. Не протянулась нить реки или набережная, не открылся пустырь. Что-то заслонило солнце, но до этого чего-то ещё нужно было добежать. Чем ближе она подбиралась, тем яснее видела, что это дома — две невысокие панельки, сходящиеся под прямым углом, как будто венчающие улицу стрелкой. В животе что-то закололо. Она видела такое во многих дворах и всегда думала, что эти слепые углы выглядят пугающе. Как тюремные стены, что ли. Как непроходимая преграда на краю мира.     Люди заслоняли то, что происходило у стен этих домов, но одно было видно: здания стояли прямо посреди проезжей части, а с неё некуда было сворачивать, и машины, которые она видела раньше, физически не могли ниоткуда взяться. Только откуда-то они всё-таки появлялись; оттуда же, наверное, откуда люди.     Она уже не бежала, потому что не очень хотела видеть то, что ждало впереди. Но она понимала, что это будет страшно и интересно, а это было как раз такое сочетание, какое не позволяло развернуться и пойти домой. Сохранялось ощущение, что сейчас она раскроет кое-что новое об устройстве мира, и упустить это знание она уже не могла.     Бледные пятиэтажки по бокам подпирали другие жилые дома, почему-то всех эпох вперемешку, где-то затесалось даже здание обшарпанного советского НИИ. А люди шли. Люди выходили откуда-то из этих пятиэтажек, хотя дверей видно не было, и отправлялись в странствие по улицам. Теперь она почему-то была уверена, что эта толпа пройдёт весь район, разбредётся по городу, займёт назначенные места и никогда сюда не вернётся.     Она обошла последнюю партию рабочих, заслонявшую пятиэтажки, и замерла.     Она смотрела в угол и до сих пор не видела, куда ведёт улица, но теперь хотя бы понимала, почему все идут отсюда и никто не идёт сюда.     Стены были пустыми. В них не было ничего. Люди просто выходили из бетона, как из тени, и спокойно продолжали путь. Стена успела родить ещё четверых, прежде чем она восстановила дыхание и пошла вперёд. Она шагнула в бетон, вдохнула бетон, проглотила бетон и перестала существовать.