Глава 7. Экспресс в неизвестность.

Чемодан стоял у порога уже три часа. Эшлин в десятый раз проверила, всё ли на месте: мантия аккуратно сложена поверх учебников, на дне зимняя одежда, пижама и старые ботинки. Котёл примотан верёвкой к ручке, чтобы не бренчал, коробка с палочкой — в кармане лёгкой куртки, как самое ценное. В рюкзаке лежали найденные монеты, пересыпанные в три тканевых мешочка, старая фляжка с водой и засохший тост с джемом. Она снова выглянула в окно. Улица была пуста. Только соседский кот неторопливо пересёк дорогу и скрылся в кустах. Ни мамы, ни её громких шагов, ни раздражённого голоса, который мог бы крикнуть: «Ты ещё здесь?» Мама так и не появилась ни через неделю, ни утром, ни накануне вечером. Её не было, когда Эшлин вернулась из Косого переулка с самой необычной волшебной палочкой в кармане и в красивом голубом платье, которое она всё равно не решилась бы показать. Лишь соседка миссис Кроу не забывала заглядывать, мягко упрекая Эшлин в том, что мать не хочет возвращаться домой из-за неё и её наглости — выбрать другую школу, просто чтобы всех позлить. На самом деле, впервые в жизни Эшлин не чувствовала ни за что вины. Она знала: мать противилась её отъезду не из-за магии, а потому что ненавидела отца. Всё, что напоминало о нём — её лицо, глаза, а теперь ещё и магия, — было для матери личным оскорблением. Эшлин подумала, что мать может вообще никогда не вернуться. По сердцу пробежала лишь лёгкая нить тоски. Всё-таки хотелось попрощаться перед дорогой. Но никого не было. Она любила маму, даже зная, что та — нет. Но сейчас она чувствовала лишь одно — горящее огнём предвкушение перед новой жизнью. Оно затмевало всё остальное. Эшлин взяла билет, перечитала знакомые буквы: «Платформа 9¾, вокзал Кингс-Кросс. Поезд отправляется в 11:00». Часы на стене показывали без пятнадцати девять. Если она не выйдет сейчас, опоздает. А если опоздает — что тогда? Останется здесь, в этой тишине, с пустым чеманом и невысказанным прощанием? Она подхватила тяжёлый чемодан, перекинула лямку рюкзака через плечо и, всё же с тоской оглядевшись, шагнула за порог. * * * До метро она почти бежала. Старый чемодан подпрыгивал на неровном асфальте, единственные два неполоманных колеса стучали в такт её взволнованному сердцу. Рюкзак тяжело оттягивал плечи, хотя внутри из тяжёлого были лишь монеты и несколько тетрадей с заметками о Хогвартсе, которые она переписала из недавно купленных учебников. Главная и ценная тяжесть была в кармане куртки: чёрная коробка с палочкой, которая то и дело напоминала о себе едва уловимым теплом. На остановке пришлось ждать почти десять минут. Эшлин стояла на краю платформы, нервно вглядываясь в пустые рельсы, и чувствовала, как взгляды прохожих скользят по ней — девочка со старым чемоданом, в красивом голубом платье и в поношенной огромной куртке, достающей до подола. Поезд пришёл громкий и многолюдный. Она втиснулась в вагон, прижав чемодан к ногам, и уставилась в запотевшее стекло. За окном поплыли серые лондонские улицы — знакомые и чужие одновременно. Вот магазин, где мама покупала себе одежду. Вот школа, которую она так ненавидела. Вот ларёк, где продавали жареные каштаны, и Эшлин иногда просила у соседей мелочь, чтобы купить горсточку. Всё это оставалось позади. И, хочется думать, навсегда. Она сунула руку в карман и нащупала коробку. Палочка отозвалась едва заметным теплом — не обжигающим, а ободряющим, словно говорила: «Я здесь. Всё по-настоящему». Поезд замедлял ход. Кингс-Кросс. * * * Эскалатор вынес её наверх, и Эшлин замерла. Вокзал оказался огромным — гораздо больше, чем она представляла. Стеклянный потолок уходил куда-то ввысь, пропуская серый лондонский свет, который разливался по каменному полу мутными пятнами. Толпа гудела, как растревоженный улей: люди бежали, обгоняли друг друга, тащили сумки на колёсиках, сжимали в руках билеты и кофейные стаканчики. Где-то играла уличная музыка, где-то плакал ребёнок, а над головами пассажиров мерцали огромные чёрные табло с белыми буквами, которые то и дело обновлялись с тихим щелчком. Эшлин никогда не была на таких больших вокзалах. Самый дальний её путь — несколько остановок на автобусе до школы и обратно. Здесь же всё было чужим, шумным, пугающим и завораживающим одновременно. Она стояла посреди главного зала с чемоданом в одной руке и рюкзаком за плечами и чувствовала себя крошечной песчинкой, которую вот-вот смоет людским потоком. Повсюду сновали пассажиры — кто-то бежал, вжав голову в плечи и прижимая к груди портфель, кто-то неторопливо шёл с чашкой кофе в одной руке и газетой в другой. Стук колёс чемоданов сливался в один сплошной грохот, и Эшлин казалось, что она слышит его даже спустя годы — этот звук вечной спешки, смешанный с объявлениями по громкой связи и детским плачем. У входа пара обнималась так крепко, словно расставалась навсегда. Девушка в длинном пальто поправляла парню шарф, а он держал её за руки и что-то говорил, улыбаясь. Рядом женщина средних лет махала платком вслед удаляющейся фигуре в форме, и в глазах у неё блестели слёзы. Маленький мальчик сидел на чемодане и болтал ногами, пока его отец спорил по стационарному телефону у стены, размахивая билетами. Группа подростков в одинаковых футболках с гитарами перекрикивалась у входа на платформу — они смеялись и толкали друг друга, поддразнивая. Эшлин перевела дух и зашагала вперёд, лавируя между пассажирами. Над головой снова застрекотало табло, рассыпая буквы на несколько строчек. Она подняла глаза и прочитала знакомые названия: Лидс, Эдинбург, Кембридж… Но «Платформа 9¾» не значилась нигде. В животе от страха неприятно кольнуло. Она попыталась собраться и подумать логически. «Никто не должен знать о существовании школы, значит, платформа спрятана. Но как?» Эшлин остановилась у края зала, пропуская мимо себя очередную волну пассажиров. В голове перемешались обрывки из разговора с миссис Плам, подслушанные фразы в «Дырявом котле» и собственные догадки. «Волшебники не стали бы строить что-то очевидное. Если вход в Косой переулок — через стену в пабе, то и платформа… наверное, тоже через стену. Но где? Между какими платформами?» Она подняла глаза и просканировала взглядом огромные чёрные табло с расписанием. «Платформа 9», «Платформа 10», «Платформа 11»… Никакой девятой с четвертью. Никакой подсказки. «Может, она между девятой и десятой? — мелькнула догадка. — Девять и три четверти — это же почти десять, но чуть меньше. Логично было бы спрятать вход где-то посередине». Она вспомнила, как проходила через стену в Косой переулок. Тогда пауки показали ей три кирпича, и стена просто… расступилась, вбрасывая Эшлин внутрь. Но теперь пауков не было, и она не знала, на какие кирпичи нажимать. Но стена между платформами — это не кирпичная кладка в тёмном закоулке. Это десятки людей, которые снуют туда-сюда и увидят, как какая-то девочка пытается пройти сквозь кирпичи, похлопывая по ним. А если у неё не получится? Если её примут за сумасшедшую и отправят в полицию? Эшлин поёжилась. «Но никто ведь не обращает внимания на детей, — убеждала она себя. — Все заняты собой. Своими поездами, билетами, чемоданами. Главное — сделать вид, что так и надо». Она сжала ручку чемодана, поправила лямку рюкзака и, опустив голову, двинулась к указателю «Платформы 9–11». Сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными. Она свернула в широкий проход между рядами скамеек и вдруг замерла. Впереди, прямо по курсу, маячили две платформы. Девятая и десятая. А между ними — обычная кирпичная перегородка, ничем не отличающаяся от всех остальных стен в этом вокзале. Эшлин перевела дух и, оглядываясь, подошла к ней. Сначала она пыталась вспомнить последовательность нужных кирпичей, которые были за пабом, но ничего не выходило. Тогда она стала похлопывать руками по каждому кирпичу, до которого смогла дотянуться. Снова — ничего. Девочка даже развернулась и прижалась к стене спиной — вдруг это тоже важное действие для открытия портала? Но опять — ничего. Люди вокруг не обращали на неё внимания. Кто-то пробежал мимо, задев чемодан. Кто-то разлил недалеко кофе. Маленькая девочка лет пяти смотрела на Эшлин круглыми глазами, но мама потянула её за руку в сторону. «Господи, и что делать… Почему нет пауков? Они ведь всегда мне подсказывали…» — подумала Эшлин. Она отошла на шаг, вглядываясь в кирпичную кладку, будто та могла заговорить. Ничего. Обычная стена. Серая, холодная, равнодушная. В отчаянии она достала из кармана коробку с палочкой и, посмотрев по сторонам, открыла её и осторожно коснулась кончиком ближайшего кирпича. Ноль реакции. Тогда она постучала — сначала тихо, потом громче. Кирпич даже не шелохнулся. — Ну пожалуйста, — прошептала она, обращаясь то ли к стене, то ли к палочке, то ли к паукам, которых стало так не хватать. Но ни пауков, ни движения в стене не было видно. Эшлин уже собиралась отойти в отчаянии, чтобы обдумать всё ещё раз, как вдруг заметила странную пару. Пожилая женщина в изумрудной мантии, высокой шляпе и с лисьей шкурой на плечах уверенно шагала к стене, таща за собой чемодан. Рядом с ней, едва поспевая и путаясь в собственных ногах, семенил круглолицый мальчик с клеткой в руках. Они явно знали, куда идут — не колебались, не оглядывались, не сверялись с табличками. Эшлин сжала ручку чемодана и сделала шаг к ним. Потом ещё один. И замерла. «Подойти. Спросить. Они выглядят необычно… как волшебники. Ну же…» — уговаривала она себя, но язык словно прилип к нёбу, а ноги стали ватными. Она стояла в двух шагах от них, опустив глаза, и делала вид, что очень занята своей застёжкой на чемодане. — Невилл, не отставай! — строго сказала женщина. — И держи спину прямо! Ты едешь в Хог-… В школу!, а не на каторгу. — Да, бабушка, — пискнул мальчик, сжимая клетку так, что внутри что-то жалобно шуршало и пищало. Они почти поравнялись со стеной, но вдруг мальчик остановился. — Бабушка, — позвал он тихо, — посмотри. Женщина обернулась. Мальчик кивал в сторону Эшлин, которая стояла, вжав голову в плечи, и изо всех сил делала вид, что не смотрит на них. Миссис Лонгботтом перевела взгляд на девочку, потом на стену, потом снова на девочку. И всё поняла. — Ты тоже ищешь платформу? — прямо спросила она. Эшлин подняла голову, встретилась с цепким взглядом женщины и тут же снова уставилась в пол. Щёки залились краской. Она кивнула, не в силах выдавить ни слова. — Сама? — уточнила миссис Лонгботтом. — Без родителей? Эшлин снова кивнула. Женщина вздохнула, но взгляд её смягчился. Она переглянулась с внуком. — Невилл, — сказала она, — покажи девочке, как проходить. — Х-хорошо, — мальчик поставил клетку на пол и подошёл к Эшлин. — Э-э… Это не страшно, честно, — сказал он, и хотя его голос дрожал, в глазах читалась искренняя попытка поддержать. — Я сначала тоже боялся. В прошлом году провожал кузена, думал, что врежусь. А потом просто шагнул — и ничего. Главное — не останавливаться. И не думать. — Он помолчал, потом добавил: — Я Невилл. Невилл Лонгботтом. А тебя как зовут? — Эшлин Гринголд, — тихо ответила девочка. — Ну, Эшлин, — Невилл несмело улыбнулся, — давай я помогу донести чемодан. А ты просто иди в стену и внимательно смотри на неё. Не отводи взгляд. И ни о чём не думай. Эшлин уставилась на него, как на сумасшедшего. «Что значит „иди“? Куда идти? В стену?!» Она перевела взгляд на кирпичную кладку. Серую, холодную, твёрдую. Настоящую. Если ударить — будет больно. Если разбежаться — сломаешь нос. — Я не могу, — прошептала она, чувствуя, как голос срывается. — Это стена. Я не могу пройти сквозь стену… Она разве не должна сначала… расступиться? Невилл виновато посмотрел на неё, потом на бабушку. — Ба, может, ты… — Нет, — отрезала миссис Лонгботтом. — Невилл, иди первым. Покажи девочке, что ничего страшного нет. Невилл вздохнул, поправил клетку с чем-то писклявым внутри и, бросив на Эшлин ободряющий взгляд, шагнул в стену. И исчез. Эшлин моргнула. Потом ещё раз. Стена была цела. Ни трещины, ни дыры. Кирпичи не разъехались, так и остались обычной стеной. А мальчик с клеткой… испарился. — Как… — прошептала она. — Магия, милая, — мягко сказала миссис Лонгботтом. — Ничего сложного. Главное — верить и не бояться. А теперь твоя очередь. — Я не могу, — повторила Эшлин, пятясь назад. Её чемодан остался на той стороне вместе с Невиллом. Оставаться здесь без вещей было страшно, но идти в стену — ещё страшнее. — Там же кирпичи. Твёрдые. Если я… — Если ты просто шагнёшь, то ничего не случится, — твёрдо сказала женщина. — Я понимаю, для маглорождённых это звучит безумно. Мой муж тоже был маглом, он через это проходил. Но поверь: стена — это не стена. Это дверь. И она ждёт тебя. Ты просто должна войти. Эшлин сглотнула и снова посмотрела на стену. Потом на свои руки, сжимающие коробку с палочкой. Потом на миссис Лонгботтом, которая смотрела на неё без насмешки, а скорее с каким-то суровым участием. — Шагай. Не думай. Просто иди. Эшлин сделала глубокий вдох. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги дрожали. Она закрыла глаза. «Сейчас или никогда», — прошептала она про себя. И шагнула. На мгновение мир потемнел, воздух сжался, и Эшлин показалось, что она снова упадёт на лестницу. Но через секунду — тишина. И голоса. Много голосов. Она открыла глаза. Платформа 9¾ раскинулась перед ней. Блестящий на свету красный паровоз выпускал клубы белого дыма под высокую стеклянную арку. Люди в мантиях махали руками, дети обнимали родителей, совы ухали из клеток. А в двух шагах от неё стоял Невилл с её чемоданом и радостно улыбался. — Получилось! — воскликнул он. — Я же говорил! Эшлин не могла вымолвить ни слова. Она просто стояла и смотрела на поезд, на платформу, на волшебников, которые толпились вокруг, — и не верила своим глазам. — Ну вот, — раздался за спиной голос миссис Лонгботтом. — А ты боялась. Эшлин обернулась. Женщина стояла позади, отряхивая мантию, и смотрела на неё с чем-то, отдалённо напоминающим одобрение. — Я… я прошла, — выдохнула Эшлин. — Прошла, — кивнула миссис Лонгботтом. — И даже не ударилась. — Она помолчала и добавила уже мягче: — Ты смелая девочка, Эшлин. Не каждый первокурсник решается с первого раза. Невилл, например, в прошлом году полчаса у этой стены топтался. Мальчик смущённо покраснел. Женщина поправила шляпу. — Ладно, хватит разговоров. Загружайте вещи в поезд, а то места не останется. Она взяла Невилла за плечо и повела к вагону, а Эшлин зашагала следом, крутя головой, то и дело открывая рот в удивлении от волшебной платформы. Вокруг кипела жизнь: паровоз выпускал клубы белого пара, словно уже был готов вот-вот тронуться, совы ухали из клеток, дети в мантиях прощались с родителями. Кто-то плакал, кто-то смеялся. Эшлин бросилась в глаза большая семья с рыжими волосами. Двое мальчиков о чём-то спорили с матерью и уже тащили в вагон огромную клетку, перекрикиваясь о каких-то пирожках. — Не отставай, — скомандовала миссис Лонгботтом, и Эшлин поспешила за ней, крепче сжимая ручку чемодана. Рядом семенил Невилл, то и дело поправляя клетку с жабой. Эшлин украдкой оглядывалась по сторонам. Высокая темноволосая женщина поправляла мантию своему сыну — тот стоял с каменным лицом, ни разу не улыбнувшись. Чуть дальше девочка с густыми волосами, напоминающими вату, что-то взволнованно объясняла родителям, размахивая списком книг. — Вон там, — миссис Лонгботтом кивнула в сторону вагонов, — грузите вещи. Невилл, помоги Эшлин. Ты ведь джентльмен? — Я сама… — попыталась возразить Эшлин, но Невилл уже схватил её чемодан и потащил к дверям. Она невольно улыбнулась, оглянулась на платформу — на все эти волшебные семьи, провожающие своих детей, — и в который раз подумала: «У меня нет никого». Сердце неприятно кольнула тоска и чувство одиночества. Ей так хотелось, чтобы мама была рядом. Эшлин отвернулась к окну вагона, делая вид, что поправляет лямку рюкзака. На глаза навернулись слёзы — обидные, беспомощные. Она закусила губу и моргнула, прогоняя их. «Прекрати, — приказала она себе. — Ты же решила изменить всё». — Эшлин? — раздался голос Невилла. Он уже закинул чемодан и теперь стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Ты чего? — Ничего, — она шмыгнула носом и выдавила улыбку. — П-пыльно просто. Мальчик ничего не сказал. Только молча протянул ей носовой платок — чистый, выглаженный, пахнущий лавандой. — Бабушка всегда даёт с собой, — пояснил он смущённо. — Говорит, джентльмен должен иметь чистый платок. Эшлин взяла его, вытерла глаза и тихо сказала: — Спасибо. — Не за что, — Невилл покраснел и зашагал к вагону. — Пойдём, а то места не останется. Поблагодарив миссис Лонгботтом за помощь и подождав, когда та попрощается с внуком, Эшлин шагнула в вагон следом за Невиллом. Внутри было шумно и тесно — дети и взрослые сновали по узкому коридору, толкаясь чемоданами и клетками. Кто-то уже открыл дверь купе и громко спорил, кому где сидеть. Где-то в конце вагона раздался звонкий смех рыжеволосых близнецов, которых она заметила на платформе. — Сюда, — Невилл показал на дверь слева. — Кажется, свободно. Он заглянул внутрь и облегчённо выдохнул: — Да, никого. Эшлин заглянула через его плечо. Купе оказалось небольшим, но уютным — два мягких дивана друг напротив друга, большое окно, залитое серым лондонским светом, и багажная полка сверху. На спинках сидений висели медные крючки для мантий. — Заноси, — скомандовал Невилл, хватаясь за её чемодан. Они вдвоём кое-как закинули вещи наверх. Эшлин устало выдохнула и опустилась на диван у окна. Невилл сел напротив, положив клетку на соседнее сиденье. Эшлин прижалась лбом к прохладному стеклу. Поезд тронулся. За окном проплывала платформа — машущие руки, улыбающиеся лица, чьи-то слёзы. Сердце снова кольнуло, но она заставила себя отвлечься. — А кто у тебя там пищит? — спросила она, кивнув на клетку. — Жаба, — вздохнул Невилл. — Её зовут Тревор. Бабушка сказала, что без питомца в Хогвартсе скучно. А я хотел сову… Но Тревора жалко, он постоянно пытается сбежать. В подтверждение его слов в клетке что-то громко шлёпнулось. Эшлин невольно улыбнулась. — Он хотя бы не кусается? — Нет, только убегает. Я его уже два раза терял сегодня. Они помолчали, прислушиваясь к шуму за дверью. Поезд ещё не тронулся, но народ постепенно рассаживался по местам. Где-то рядом хлопнула дверь купе, раздались голоса. Эшлин снова посмотрела в окно. На платформе всё ещё стояли люди — кто-то махал, кто-то вытирал слёзы. Она вспомнила маму и пустой дом. «Ей нет дела до меня», — подумала она и опустила глаза. — Слушай, — сказал вдруг Невилл, — а ты… ты не переживай. В Хогвартсе будет весело. Моя бабушка говорит, это лучшие годы в жизни волшебника. — А твои родители? — спросила Эшлин и тут же пожалела — лицо Невилла омрачилось. — Они… они не могут меня провожать, — тихо ответил он. — Они больны. Эшлин почувствовала, как краснеет. — Прости, я не хотела… — Ничего, — Невилл натянуто улыбнулся. — Ты же не знала. Давай… давай лучше покажу тебе Тревора! Он открыл клетку и сунул внутрь руку. Эшлин смотрела на его сосредоточенное лицо и вдруг подумала, что они очень похожи. У обоих нет рядом тех, кто должен быть. Оба немного потерянные и напуганные. Но вместе — уже не так страшно. В коридоре послышались шаги. Кто-то остановился у их двери. — Извините, — раздался звонкий голос, — здесь свободно? Они оба подняли голову. В дверях стояла та самая девочка с пушистыми волосами, которую Эшлин заметила на платформе. — Везде уже занято, — добавила она. — Можно к вам? Невилл переглянулся с Эшлин. И оба кивнули. Девочка радостно улыбнулась и шагнула внутрь, таща за собой огромный чемодан. — Я Гермиона! Гермиона Грейнджер. А вас как зовут? — Она говорила очень быстро, как будто боялась, что время утекает, а она не успеет сказать всё самое важное. Её голос был высоким, звонким, с какими-то особенными нотками — будто она читала вслух параграф из учебника и хотела, чтобы её обязательно услышали. Эшлин даже на секунду растерялась от такого напора. — Я Эшлин Гринголд, — ответила она. — А это Невилл. — Очень приятно! — Гермиона уже закидывала свой чемодан на багажную полку, ловко и без посторонней помощи. — Вы тоже первокурсники? Я читала, что в Хогвартсе четыре факультета: Гриффиндор, Слизерин, Когтевран и Пуффендуй. Говорят, Слизерин не очень хороший, но я не верю, что факультет может быть целиком плохим, это же предрассудки. А вы какой факультет хотите? Невилл открыл рот, но не успел вставить ни слова. — Я, наверное, Когтевран, — продолжила Гермиона, усаживаясь напротив Эшлин. — Потому что там ценят учёбу. Я прочитала все учебники сразу после того, как купила их, и даже выучила несколько заклинаний. Хотя без палочки это трудно. А у вас есть палочка? Эшлин кивнула, чувствуя, как голова идёт кругом. — А вы конфеты будете? — неожиданно спросила Гермиона, доставая из рюкзака большую коробку. — Мне родители купили, они без сахара, чтобы не навредить зубам. Они стоматологи и много чего знают о вреде для зубов. Вы ведь знаете, кто такие стоматологи? Я слышала, что волшебники не пользуются такими услугами. — Она продолжала тараторить, раздавая каждому по конфете. — Да, я на самом деле из обычной семьи, моя мама — магл, — сказала Эшлин, стараясь прожевать почти безвкусную конфету. Невилл тоже взял угощение, с сомнением покрутил его в пальцах и откусил маленький кусочек. Его лицо вытянулось. — Она… не сладкая, — осторожно заметил он. — Зато полезная! — бодро ответила Гермиона. — Мои родители говорят, зубы — это… Она не договорила. Потому что в этот момент клетка Тревора, которая стояла на сиденье рядом с Невиллом, вдруг дёрнулась. Крышка приоткрылась — и жаба, зелёная, скользкая и решительная, выпрыгнула наружу. — Тревор! — закричал Невилл, бросаясь за ней. Жаба ловко шлёпнулась на пол, проскочила между ног Гермионы и выскользнула в коридор. — Ой! — пискнула Гермиона. — Она убежала! — Я вижу! — простонал Невилл, выскакивая из купе. Эшлин, не раздумывая, бросилась следом. В коридоре было тесно и шумно. Невилл уже полз на четвереньках под багажными полками, выкрикивая: — Тревор! Тревор, вернись! Жаба, словно назло, скакала всё дальше. Она нырнула под ноги какой-то девочке с длинными светлыми волосами, заставив её подпрыгнуть и вскрикнуть. — Что это? — возмутилась та. — Жаба! — крикнула на бегу Эшлин. — Извините! Тревор завернул за угол, промчался мимо мужчины с тележкой, полной сладостей, и сиганул в приоткрытую дверь какого-то купе. — Туда! — указала Гермиона, которая бежала следом и, кажется, уже начала получать удовольствие от погони. Эшлин влетела в купе первой. Внутри сидели двое мальчишек примерно их возраста, окружённые различными сладостями — один с тёмными взъерошенными волосами и в круглых очках, другой рыжий и веснушчатый. Жаба Невилла сидела прямо на коленях у темноволосого, глядя на него своими выпуклыми глазами с видом полноправной хозяйки. — Простите! — выдохнула Эшлин, краснея. — Это наша жаба! — Ваша? — переспросил рыжий, сдерживая усмешку. — А она всегда такая… наглая? — Только когда сбегает, — пропыхтел подоспевший Невилл. — Тревор, ну зачем ты постоянно убегаешь? Он аккуратно взял жабу с колен очкастого мальчика и прижал к груди. — Извините, — сказал Невилл, пятясь к выходу. — Да ничего, — пожал плечами темноволосый. — У нас тут тоже… весело. Рон только что шоколадную лягушку упустил. — Она прыгала! — оправдывался рыжий. — И вообще, это ты её открывал. Эшлин невольно улыбнулась. Гермиона, стоя за её спиной, прошептала: — Быстро бегает для жабы. — У Тревора талант, — вздохнул Невилл, выходя в коридор. — Жалко, что не к волшебству, а к побегам. Они уже были готовы уходить обратно в своё купе, как вдруг мальчик в очках окликнул их: — Садитесь и возьмите сладости, у нас их всё равно слишком много. Он кивнул на горку разноцветных коробок и пакетов, рассыпанных по сиденьям — шоколадные лягушки, разноцветные драже, тыквенные пирожки, какие-то яркие леденцы на палочках. — Вы правда не против? — спросила Гермиона, но ноги её уже сами шагнули внутрь купе. — Садитесь, — повторил рыжий мальчик. — Я Рон, кстати. Рон Уизли. А это… — он запнулся, бросил взгляд на темноволосого, но тот ответил сам: — Я Гарри… Гарри Поттер. Повисла тишина. Эшлин огляделась на удивлённые лица. Невилл, который уже взялся за ручку двери, замер. Его лицо сначала побледнело, потом вспыхнуло, а глаза округлились до размера тех самых леденцов. — Гарри Поттер? — переспросил он шёпотом. — Настоящий Гарри Поттер? Рон кивнул, пряча улыбку. Гермиона тоже застыла с открытым ртом, но быстро взяла себя в руки. — Простите, — сказала она, стараясь говорить спокойно, — я… я читала о тебе! В «Истории Хогвартса» и в «Современных великих волшебниках». Ты же тот самый Гарри Поттер, который… ну… который выжил после тёмной магии? Гарри смущённо кивнул, поправляя очки. — Вообще-то я ничего не помню, — пробормотал он. — Все говорят, но я… — Это невероятно! — перебила Гермиона, и голос её снова стал быстрым и звонким. — Ты единственный известный человек, который пережил Смертельное проклятие! Об этом пишут в книгах! — Гермиона, — тихо позвала Эшлин, видя, как Гарри сжимается. — Мне кажется, ему эта тема не нравится. Гермиона осеклась и покраснела. — Извините, я просто… волнуюсь. — Все волнуются, — сказала Эшлин, чувствуя, что должна как-то разрядить обстановку. — Я даже вообще не знала… об этом. Потому что жила с маглами. Она опустила глаза, ожидая, что над ней посмеются. Но Гарри вдруг оживился. — Я тоже жил с магглами, — сказал он. — С тётей и дядей. Они не… не очень хорошие. Так что я почти ничего не знаю о волшебном мире. Даже о себе. — Правда? — Эшлин подняла на него глаза. В его лице не было высокомерия — только усталость и какая-то странная, знакомая ей тоска. — Правда, — кивнул Гарри. — А моя бабушка говорит, — вступил Невилл, всё ещё красный, но уже успокоившийся, — что знаменитости — это просто люди, которые слишком много на себя берут. Это она не про вас, — добавил он поспешно. — Она вообще про всех. Рон хмыкнул. — Твоя бабушка мудрая женщина. — Она просто… строгая, — вздохнул Невилл, усаживаясь наконец на свободное место, не выпуская Тревора из рук. — Слушайте, — сказала Гермиона, садясь рядом с Эшлин, — значит, мы просто будем как есть? Без знаменитостей. Она пододвинула к себе драже, открыла коробку и высыпала на стол горку разноцветных конфет. — Они ведь с сахаром? — встревоженно спросила Гермиона. Все пожали плечами, а Гарри предположил, что это волшебный сахар, который не влияет на зубы. Но Гермиона всё же отрицательно покачала головой в знак того, что ничего не будет есть. А Эшлин взяла ярко-красную конфету и отправила её в рот. Все посмотрели на неё. Она не поняла почему, пока не раскусила драже. Конфета оказалась обжигающе-острой, с перцем и чем-то, похожим на гвоздику. Эшлин закашлялась, слёзы брызнули из глаз, но она не выплюнула. — Ну как? — спросил Рон, держась за болящий от смеха живот. — Остро, — прохрипела Эшлин, смахивая слёзы. — Очень. Все рассмеялись. Даже Гарри улыбнулся, и тень, лежавшая на его лице, немного рассеялась. Невилл выбрал жёлтую конфету, с опаской понюхал и откусил маленький кусочек. Его пухлое лицо вытянулось. — Тоже острая? — спросила Эшлин, всё ещё чувствуя, как горит её рот. — Н-нет… Очень кислая, — пропищал Невилл и потянулся за шоколадкой в форме лягушки, чтобы заесть. — Это драже «Берти-Боттс», — объяснил Рон. — Там никогда не угадаешь. Может быть, ананас, а может, сопли вонючки. Гермиона поморщила лицо, с любопытством посматривая на конфеты. Эшлин смотрела на них и чувствовала, как что-то тёплое разрастается в груди. Поезд нёс их в Хогвартс, а она сидела в купе с тремя странными мальчишками и девочкой, которая говорила без остановки, и улыбалась. * * * Они вернулись в своё купе уже ближе к вечеру. Сладкого было съедено столько, что у Гермионы, которую всё-таки уговорили попробовать сладости, разболелся живот. Невилл усыпил Тревора, закутав его в носовой платок, а Эшлин всё выглядывала в окно, провожая глазами пролетающие леса, холмы и маленькие деревенские станции. — Нужно переодеваться, — сказала Гермиона, когда за окном окончательно стемнело. — Мы почти на месте. Она закрыла дверь купе на щеколду и опустила шторку. Невилл вышел в коридор, оставив девочек переодеваться. А Эшлин смотрела, как Гермиона ловко распаковывает свою школьную форму — белую рубашку, серую юбку, галстук, чёрную мантию. Всё новое, аккуратно сложенное, без единой складки. Эшлин покраснела, когда достала белую рубашку, которая хоть и была аккуратно сложена, всё же помялась. — Что такое? У тебя что-то помялось? — спросила Гермиона, затягивая пояс на юбке. — Д-да, не знаю, как так получилось, я вроде аккуратно всё складывала… — Не беда, — сказала Гермиона, направляя свою палочку на рубашку Эшлин. — Вестио Ректус! — воскликнула она, и ткань прямо в руках начала растягиваться, потом резко комкаться и в итоге стала выглядеть так, словно её только что выпарили утюгом. — В-вау… Спасибо… — Эшлин не переставала трогать гладкую рубашку, восхищённо посматривая на Гермиону. — Пустяки, — отмахнулась та, но было видно, что ей приятно. — Я выучила это по книге «Простые бытовые заклинания» на прошлой неделе, думала, пригодится. У моей мамы вечно проблемы с глажкой. Они обе улыбнулись. И поезд начал замедляться. Сначала это было едва заметно — лёгкое покачивание, сбавленный стук колёс. Но через минуту стало ясно: они прибывают. — Кажется, мы на месте! — воскликнула Гермиона, застёгивая мантию. А Эшлин старалась побыстрее одеться. За окном проплыла платформа, залитая жёлтым светом фонарей. Где-то вдалеке виднелись силуэты людей. Поезд дёрнулся в последний раз и замер. В коридоре разом зашумели: захлопали двери купе, загремели чемоданы, закричали дети. — Первокурсники — сюда! — раздался чей-то громкий голос где-то в начале вагона. — Это Хогвартс? — спросила Эшлин, чувствуя, как сердце снова забилось быстрее. — Нет, — ответил только что вернувшийся Невилл, тоже вглядываясь в окно. — Это станция Хогсмид. До школы ещё нужно добраться. Говорят, на лодках через озеро. — На лодках? — переспросила она, вскидывая брови. — В такую темноту? Хогвартс на острове? — На полуострове, — быстро ответила Гермиона. — А лодки по пути в школу — традиция. Главное — не перевернуться. — Ой-ой… — вздохнул Невилл, крепче прижимая Тревора. Эшлин не терпелось поскорее выйти из поезда, чтобы наконец увидеть школу магии. Но даже когда в сопровождении старост они вышли на платформу, ничего, кроме пары покосившихся домиков, не было видно. Тёмная ночь укрывала всё вокруг, и только жёлтые пятна фонарей дрожали в холодном воздухе, отбрасывая длинные тени на мокрые камни. В этот момент раздался голос — громкий, раскатистый, перекрывающий шум толпы: — Первокурсники! Ко мне! Не бойтесь, не кусаюсь! Эшлин обернулась и замерла. К ним шагал великан. Самый высокий человек, которого она когда-либо видела — в два, а то и в три раза выше обычного взрослого. Густая чёрная борода скрывала половину лица, а из-под огромного пальто виднелись сапожищи, от которых, казалось, дрожала земля. В одной руке он держал фонарь — для него он был маленьким, как игрушечный, но светил так ярко, что слепил глаза. — Хагрид, лесничий Хогвартса, — шепнул кто-то из старост. Эшлин не могла отвести взгляда. Великан улыбался — шире, чем кто-либо из тех, кого она встречала за сегодня. Его лицо было грубым, но добрым, а глаза — маленькими, но такими тёплыми, что страх сам собой отступил. — Пошли, пошли, — загудел Хагрид, широким жестом указывая на тропинку. — Уже скоро увидите замок. А сейчас идите за мной! Они двинулись по узкой каменистой тропе, спускающейся вниз. Эшлин то и дело оглядывалась по сторонам, но кроме силуэтов деревьев и редких огней далёких домишек ничего не видела. Пахло сыростью, прелыми листьями и хвоей. — Осторожнее, здесь скользко! — крикнул Хагрид, подхватывая поскользнувшегося первокурсника, и его фонарь заметался впереди, словно светлячок. Тропа вывела их к берегу маленького озера. Тёмная вода блестела, отражая звёзды, которые наконец появились из-за туч. На берегу покачивались лодки — маленькие, деревянные, как в старых книжках про приключения. — По четыре человека! — скомандовал Хагрид. Эшлин села в лодку с Невиллом, Гермионой и ещё одним мальчиком. — Держитесь за борта, — сказал Хагрид, когда лодка отчалила. Вода тихо плескалась о борта, где-то в темноте ухала сова, а над головой, как огромные глаза, горели звёзды. Эшлин смотрела в чёрную гладь озера и чувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, волнующее, почти болезненное. Страх перед неизвестностью перемешался с предвкушением, а предвкушение — с благоговением. Лодки мягко скользили по тёмной воде, огибая огромные валуны и проплывая под нависшими ветвями деревьев. Тишину нарушал только плеск воды и чьи-то взволнованные голоса. А потом они выплыли из-за скалы. И Эшлин забыла, как дышать. Хогвартс возвышался перед ними — огромный, величественный, сказочный. Он не был похож ни на одно здание, которое она видела в своей жизни. Башни и шпили устремлялись в чёрное небо, пронзая его, как копья. В бесчисленных окнах горел тёплый золотистый свет, отражаясь в воде озера тысячами маленьких лун. Где-то на самой высокой башне горели огни — красные, зелёные, синие. Каменные стены, казалось, росли прямо из скалы, и замок был единым целым с этой землёй, с этим небом, с этой ночью. Это было не просто здание. Это была мечта, воплощённая в камне. Эшлин смотрела и чувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Не от грусти. От восторга. От того, что всё это — настоящее. Она здесь. Она видит это. Её жизнь поменяется. Она станет частью этого. — Красиво, правда? — тихо спросил Невилл, но она не ответила — не могла. В горле стоял комок, а сердце билось так часто, будто хотело выскочить из груди и полететь к этим сияющим окнам, к этим башням, к этой новой, невероятной жизни. — Добро пожаловать в Хогвартс, — раздался голос Хагрида, и даже в нём слышался восторг. Эшлин вытерла глаза, подхватила свой рюкзак и ступила на берег. Она была в Хогвартсе.