Глава 2.

К тому моменту, как Хосок прожил в квартире почти неделю, я уже успел убедить себя в том, что первое впечатление было просто результатом усталости. Наверно, именно так люди и успокаивают себя перед тем, как происходит что-то плохое. Находят объяснения. Рационализируют. Превращают тревогу в глупость. В конце концов, ничего ведь не случилось. Хосок не вёл себя странно в привычном смысле этого слова: не шумел, не устраивал беспорядок, не приводил кого-то домой посреди ночи. Наоборот, он оказался почти идеальным соседом. После себя всегда убирал, чужие вещи не трогал, говорил спокойно и редко, а ещё каким-то образом умудрялся выглядеть собранным даже в шесть утра, когда я выползал из комнаты с опухшим после сна лицом и желанием умереть прямо возле чайника. Только вот чем дольше я жил рядом с ним, тем чаще ловил себя на ощущении, что в квартире стало… иначе. Сложно объяснить подобное нормально. Будто воздух изменился. Словно вместе с Хосоком в доме поселилось постоянное ожидание чего-то, чего я пока не мог ни понять, ни назвать. Особенно по ночам. Ресторан встречал меня привычным шумом ещё до того, как я успевал открыть заднюю дверь кухни. Гул вытяжек, стук ножей о разделочные доски, шипение масла и чей-то раздражённый мат смешивались в единый, почти родной хаос, от которого голова начинала работать быстрее ещё с порога. Стоило только переступить внутрь, как тело автоматически вспоминало, что делать. Надеть фартук. Вымыть руки. Рис проверить. Соусы поставить ближе к плите. Ножи разложить. На кухне некогда было думать слишком долго. Именно поэтому я любил это место больше, чем должен был. — Пак Чимин, если ты ещё раз оставишь креветки размораживаться как попало, я лично утоплю тебя в этом чёртовом аквариуме. Голос мистера Чао прогремел раньше, чем я успел нормально поздороваться. Я только устало стянул куртку с плеч и посмотрел на него через половину кухни. — Доброе утро вам тоже. — Уже день. — Для меня утро. — Тогда для тебя у меня плохие новости — ты выглядишь как труп. — Спасибо, шеф. Вы тоже сегодня особенно сияете. Мистер Чао что-то раздражённо проворчал себе под нос на китайском, продолжая одновременно резать пекинскую капусту с такой скоростью, будто собирался объявить ей личную войну. Ему было далеко за пятьдесят, волосы уже заметно тронула седина, а под глазами почти всегда лежали тяжёлые тени усталости, но двигался он быстрее половины молодых поваров на кухне. И орал тоже громче всех. Наверно, именно поэтому ресторан ещё не развалился. — Хватит стоять, — буркнул он, даже не поднимая головы. — Третий столик уже ждёт лапшу. — Она варится. — Тогда почему ты здесь? — Потому что вы со мной разговариваете. — Не умничай. — Но уголок его рта всё равно едва заметно дёрнулся. Работа быстро втянула меня в привычный ритм. Через полчаса кухня уже раскалилась настолько, что футболка липла к спине, а руки двигались почти автоматически. Я нарезал зелёный лук, не глядя бросал овощи на раскалённую поверхность воков, слушал крики официантов и почти не замечал времени. Наверно, со стороны это выглядело странно — дома я постоянно ловил себя на лишних мыслях, на тревоге, на привычке слишком долго анализировать каждую мелочь, но здесь голова становилась удивительно пустой. Работа не оставляла пространства для паники. Только действие: режь, мой, жарь, собирай заказ, снова режь. Ровный стук ножа о доску всегда успокаивал меня сильнее любых разговоров. В нём было что-то почти гипнотическое: одинаковые движения, знакомое напряжение в пальцах, запах зелени и чеснока, въедающийся в кожу так сильно, что его потом невозможно смыть до конца. Даже ожоги на руках уже почти не ощущались. Новые порезы появлялись быстрее, чем заживали старые. Иногда я замечал кровь на пальцах только тогда, когда мистер Чао начинал орать через всю кухню: — Чимин! Если ты снова капаешь в еду собой, я вычту это из зарплаты! — Это был один раз. — Три. — Вы вообще считаете всё в моей жизни? — Кто-то должен. И почему-то от его ворчания всегда становилось спокойнее. Наверно, потому что некоторые люди заботятся так, будто делают тебе огромное одолжение. К вечеру поток посетителей стал ещё хуже. Дождь на улице усилился, поэтому половина района, кажется, решила спрятаться именно здесь. В зале шумели люди, звенела посуда, входная дверь хлопала почти без остановки, впуская внутрь холодный воздух и запах мокрой улицы. Я как раз вытаскивал из морозилки мясо, когда мистер Чао вдруг остановился рядом слишком тихо для человека, который обычно передвигался как разъярённый грузовик. — Ты спишь вообще? — спросил он неожиданно. Я поднял голову. — Что? — У тебя лицо такое, будто тебя ночью избивали. Я коротко усмехнулся. — Очень обнадёживающее сравнение. — Не шути. Ты бледный. — Просто не выспался. Мистер Чао посмотрел на меня ещё несколько секунд, прищурившись так внимательно, что мне захотелось отвернуться. — Новый сосед шумный? И вот тут я почему-то замешкался с ответом. Совсем чуть-чуть. Настолько, что сам это заметил. — Нет, — произнёс я наконец. — Наоборот. — Тогда почему у тебя вид человека, который спал в мусорном баке? — Спасибо за заботу. — Это не забота. Если ты свалишься посреди смены, мне придётся самому разделывать кальмаров. — Ужасная трагедия. — Именно. Он ткнул меня полотенцем в плечо и ушёл обратно к плитам, продолжая ругаться уже на официанта, разбившего стакан возле кассы. А я неожиданно поймал себя на мысли, что действительно почти не спал последние несколько дней. Точнее, спал урывками. Потому что Хосок почти никогда не возвращался домой в одно и то же время. Иногда он приходил после полуночи так тихо, что я понимал это только по едва различимому щелчку дверного замка сквозь сон. В такие моменты сознание выныривало из дрёмы нехотя, словно тело уже настолько привыкло жить в постоянной усталости, что не желало реагировать даже на посторонние звуки. Я лежал лицом к стене, вслушиваясь в темноту квартиры, пока где-то в коридоре Хосок снимал обувь, ставя её удивительно аккуратно, почти бесшумно. Потом шуршала мокрая ткань куртки, тихо закрывалась дверь ванной, ненадолго начинала шуметь вода. И почему-то каждый раз я продолжал прислушиваться. Сам не понимал зачем. Наверно, дело было в том, что присутствие другого человека всё ещё ощущалось непривычно остро. До появления Хосока квартира принадлежала только мне, со всеми её ночными скрипами, гудящим холодильником и стуком труб где-то за стеной. Я знал здесь каждый звук настолько хорошо, что перестал замечать их ещё несколько месяцев назад. Но теперь любое чужое движение цепляло внимание автоматически. Особенно его шаги. Хосок ходил по квартире странно легко для высокого человека. Половицы под ним почти не скрипели, хотя подо мной трещали постоянно, сколько бы я ни пытался ступать осторожнее. Иногда спросонья мне даже казалось, что он вообще не касается пола нормально, настолько тихо передвигался по коридору. Пару раз я заставал его на кухне глубокой ночью. Обычно это происходило случайно: после смены я вырубался почти мгновенно, но иногда просыпался от жажды или из-за судороги в затёкшей ноге и плёлся на кухню в полусонном состоянии, щурясь от тусклого света над плитой. И почти всегда в такие моменты обнаруживал там Хосока. Он сидел за столом с чашкой кофе, хотя часы показывали три или четыре утра, и выглядел так, будто время для него вообще не имело значения. Ни сонного лица, ни тяжёлых век, ни усталости в движениях — ничего из того, что обычно бывает у людей после бессонных ночей. Иногда на кухне пахло сигаретным дымом, хотя курить в квартире я запрещал ещё прошлому соседу. Впрочем, Хосок никогда не спорил. Он просто открывал окно, и холодный влажный воздух быстро вытягивал дым наружу вместе с запахом дождя. — Ты вообще спишь? — спросил я у него однажды, наливая себе воду. Тогда за окном снова шёл дождь. Свет с улицы отражался в мокром стекле, размывая очертания кухни, а сам Хосок сидел вполоборота ко мне, лениво прокручивая телефон в длинных пальцах. Он поднял взгляд не сразу. Будто сначала закончил какую-то мысль внутри своей головы. — Иногда, — ответил спокойно. — Это не ответ. — Тогда нет. Я коротко усмехнулся, хотя почему-то от его тона по спине всё равно пробежал неприятный холодок. — И как ты ещё живой? — Хороший вопрос. Он сказал это с лёгкой улыбкой, но глаза при этом остались совершенно спокойными, будто разговор шёл о чём-то максимально обыденном. Именно это и начинало постепенно напрягать меня сильнее всего: Хосок почти всегда выглядел одинаково. Неважно, возвращался ли он домой под утро, сидел ли на кухне после нескольких часов сна или уходил куда-то снова, едва успев переодеться — его лицо оставалось собранным, движения ровными, а голос тихим и размеренным. Словно усталость его просто не касалась. Иногда мне казалось, что он вообще не живёт в том же ритме, что остальные люди. Со временем я начал замечать вещи, на которые сначала не обращал внимания. Например, одежду. Хосок часто выбрасывал вещи. Не старые, не испорченные — наоборот, слишком хорошие для мусорных пакетов, которые я находил утром возле двери. Несколько раз я замечал дорогие рубашки с разорванными рукавами, толстовки с тёмными пятнами или футболки, которые выглядели почти новыми, если не считать странных следов, будто ткань пытались оттереть слишком жёстко. Первое время я списывал это на богатые привычки. Некоторые люди действительно не придают значения одежде, если могут позволить себе купить новую. Но однажды, вынося мусор перед работой, я случайно заметил на манжете чёрной рубашки бурое пятно, плохо отстиранное у самого шва. Тогда я слишком долго смотрел на него. Настолько долго, что внутри неприятно шевельнулась мысль, которую я тут же попытался задавить. На кухне ресторана я каждый день видел кровь. Разделанное мясо, порезанные пальцы, ожоги — ничего необычного. Поэтому разум почти сразу нашёл объяснение: может, он подрался, поранился или просто разбил кому-то нос. Такое случается. Люди вообще постоянно причиняют друг другу боль по самым тупым причинам. И всё же что-то не давало мне выкинуть это из головы окончательно. Наверно, потому что Хосок никогда ничего не объяснял. Он вообще удивительно мало рассказывал о себе. Я знал только то, что у него явно были деньги, дорогая одежда и работа, из-за которой он почти не бывал дома. Иногда он исчезал на сутки, а потом возвращался так, будто ничего странного в этом не было. Порой приходил под утро с влажными волосами и запахом чужого парфюма на одежде, а иногда — наоборот, пах только дождём, холодным воздухом улицы и чем-то металлическим, едва уловимым. Но больше всего меня настораживали телефоны. Сначала я видел два. Потом три. Однажды — четыре сразу, лежащих на кухонном столе рядом с кружкой кофе, будто это совершенно нормально для человека иметь столько устройств одновременно. Они постоянно вибрировали, загорались в темноте экранами, иногда звонили по очереди, но Хосок почти никогда не отвечал при мне дольше нескольких секунд. Он всегда уходил: на балкон, в ванную, в коридор. Иногда просто стоял возле окна, разговаривая настолько тихо, что слова превращались в неразборчивый шёпот. Я не пытался подслушивать специально, но квартира была слишком маленькой, чтобы совсем ничего не замечать. Пару раз мне удавалось уловить только короткие обрывки фраз: «нет, не сегодня»; «я сам разберусь»; «не звони сюда больше». И каждый раз после таких разговоров лицо Хосока становилось ещё спокойнее. Это пугало больше всего. Не злость. Не раздражение. А именно это странное, почти ледяное спокойствие человека, который всегда держит ситуацию под контролем. Наверно, именно тогда я впервые начал наблюдать за ним осознанно. Не как за соседом. А как за чем-то, чего пока не понимал до конца.