Фестивальные дни

***

Осенний фестиваль Юэй выдался на удивление тёплым. Солнце светило так, будто не собиралось уступать место зиме, и даже вечерний ветер был мягким, ласковым, пахнущим жареными каштанами и карамелью. Студенты украсили территорию гирляндами из оранжевых и красных листьев (настоящих — Урарака сделала их невесомыми, и они парили в воздухе, как стая ярких птиц), установили шатры с едой, лотки с играми, небольшую сцену для выступлений. Чизаку не планировала участвовать. Она вообще не планировала выходить из квартиры. Но в первый же день фестиваля в её дверь постучали. — Акаяма-сенсей! — голос Урараки звенел, как колокольчик. — Открывайте! Мы принесли вам пончики! Чизаку открыла. На пороге стояли Урарака, Асаи и, что было совсем неожиданно, Тодороки. В руках у девушек был пакет из того самого кафе у северных ворот, а у Тодороки — букет полевых цветов, перетянутых грубой бечёвкой. Он выглядел так, будто его заставили, и при этом так, будто он был не против. — Это вам, — сказал Тодороки, протягивая букет. — Мидория сказал, что учителям тоже нужно поднимать настроение. Я не понял логики, но цветы красивые. Чизаку взяла букет, не зная, куда его деть. В её пустой квартире не было даже вазы. — Спасибо, — растерянно ответила она. — Это очень... неожиданно. — Мы хотим, чтобы вы пришли на фестиваль! — Урарака сияла. — Вы всегда такая серьёзная! А фестиваль — это веселье! Вы умеете веселиться? Чизаку задумалась. В последний раз она веселилась... когда? В детстве. С Аой. Они бегали по рождественской ярмарке в Варшаве, ели пышные пончики с повидлом, катались на карусели. Аой визжала от восторга, а Чизаку держала её за руку и улыбалась. Ей было десять. Четыре года до красного неба. — Я... попробую, — сказала она. — Ура! — Урарака сделала маленький прыжок и стала невесомой на секунду. — Тогда ждём вас на главной площади в три! Там будет конкурс караоке! — Караоке? — Чизаку почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Я не пою. — Не обязательно петь! Можно просто смотреть! — Асаи улыбнулась мягко, по-доброму. — Или помогать с лотками. Или просто гулять. Главное — быть вместе. «Быть вместе». Слова прозвучали так просто и так сложно одновременно. Чизаку посмотрела на студентов — на их живые, незащищённые лица, на их желание вовлечь её в свою радость. И поняла, что не хочет отказывать. Не хочет прятаться. — Хорошо, — сказала она. — Я приду. После того как студенты ушли, Чизаку долго смотрела на букет. Полевые цветы — ромашки, васильки, несколько колосков — лежали на столе, и их запах напоминал о лете, о котором она почти забыла. Она нашла в шкафу банку из-под кофе, налила воды, поставила цветы. Тень Аой обвилась вокруг банки, как чёрная лента. «Красиво», — прошептала тень. — Красиво, — согласилась Чизаку. Она оделась почти так же, как в тот вечер на полигоне — чёрные джинсы, водолазка, волосы распущены. Бинты сегодня она решила не прятать — пусть видны. Тень — пусть видны. Она устала притворяться тем, кем не была. В три часа она вышла из дома.

***

Главная площадь утопала в золотом свете — солнце, гирлянды, блеск улыбок. Чизаку шла медленно, рассматривая лица. Вот Мидория спорит с Бакуго о правилах игры «Сбей банку» (Бакуго, разумеется, хочет использовать взрывчатку, Мидория доказывает, что это нечестно). Вот Кирисима и КАМИНАРИ пытаются склеить бумажный фонарик, который никак не хочет держать форму. Вот Яойородзу создаёт из плеча сложный механизм для розыгрыша — кажется, конфетный фонтан. — Акаяма-сенсей! — Мидория заметил её первым и помахал рукой. — Вы пришли! Он подбежал, сияя, и Чизаку в который раз поразилась, как этот мальчик — с его сломанными пальцами и разорванными связками — может быть таким неутомимым. — Я обещала, — сказала она. — Сенсей, можно я задам вопрос? — Мидория уже доставал блокнот. — О технике ваших теней. Когда вы были на полигоне Бета, ваша тень создала мягкую поверхность для моего падения. Это была импровизация или запрограммированная реакция? И можно ли этому научиться? Чизаку улыбнулась — мягко, почти незаметно. — Это была импровизация. Мои тени слушаются не столько моих команд, сколько моих намерений. Если я хочу спасти — они спасают. Если хочу защитить — защищают. Иногда быстрее, чем я успеваю подумать. — Потрясающе! — Мидория записывал, высунув язык от усердия. — То есть ваша причуда в какой-то степени автономна? Это большая редкость! Обычно такие причуды трудно контролировать, они создают много проблем в быту... Он говорил ещё долго, но Чизаку не слушала. Она смотрела на другую сторону площади, где, прислонившись к дереву, стоял Айзава. Он был в своём обычном чёрном костюме, но без шарфа. Волосы завязаны в низкий хвост — неряшливый, торчащий в разные стороны. В руке — бумажный стаканчик, скорее всего с кофе. Он не смотрел на неё. Он смотрел на студентов. Но когда она подошла ближе, он повернул голову — ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. — Пришла, — сказал он. — Пришла. — Не жалеешь? — Пока нет. Он кивнул на скамейку в тени. — Садись. Кофе купить? — Ты знаешь, что я пью. Он ушёл и вернулся через пять минут с двумя стаканчиками. Чёрный, без сахара — для неё. Чёрный, без сахара — для себя. Сели рядом, плечом к плечу. Студенты проходили мимо, здоровались, улыбались, но никто не решался подойти слишком близко. Даже Мидория, закончив свои записи, поклонился и убежал с горящими ушами. — Они догадываются, — сказала Чизаку, ни к кому конкретно не обращаясь. — Они умные дети, — ответил Айзава. — И мы не делаем из этого секрета. — Это не проблема? — Это наша личная жизнь. Никого не касается. Чизаку повернулась к нему. Солнце било в глаза, и она щурилась, но не отводила взгляда. — Шота, я никогда не была в отношениях. Не знаю, как это работает. В Польше — я была ребёнком. Потом — только работа, спасение, темнота. Я боюсь, что сделаю что-то не так. Айзава поставил стаканчик на скамейку, повернулся к ней всем телом. — Я тоже никогда не был в отношениях, Чизаку. Тоже только работа. Тоже темнота. Но это не значит, что мы не можем научиться. Вместе. Он взял её за руку — на виду у всех, у студентов, у пролетающих мимо преподавателей, у солнца, которое смотрело с неба. Чизаку почувствовала, как её сердце — то самое, которое билось в унисон с тенями — пропустило удар. — Ты уверен? — прошептала она. — Ни в чём не уверен, — честно ответил он. — Но я хочу попробовать. С тобой. Они сидели так долго — пока солнце не начало клониться к закату, пока студенты не сменили активность три раза, пока не стемнело и не зажглись фонари. Тень Аой растянулась у их ног, превратившись в чёрное одеяло, которое грело — парадоксально, но факт. Чизаку чувствовала тепло.

***

В восемь вечера начался конкурс караоке. Студенты выстраивались в очередь, чтобы спеть свои любимые песни — от поп-хитов до старых геройских баллад. Смеялись, фальшивили, аплодировали друг другу. Атмосфера была настолько беззаботной, что Чизаку на время забыла, где находится. Забыла о причудах, о злодеях, о прошлом. Пока Мидория не вышел на сцену. Он взял микрофон дрожащими руками, посмотрел в зал — и вдруг его взгляд остановился на Чизаку. — Эта песня, — сказал он, — для тех, кто потерял кого-то важного. Но продолжает жить. Заиграла медленная, грустная мелодия. Мидория запел — не очень чисто, срывающимся голосом, но так искренне, что у Чизаку защипало в глазах. Песня была на японском, но она поняла смысл. О том, как тени прошлого преследуют нас. О том, как трудно идти вперёд, когда ноги увязают в воспоминаниях. О том, что надежда — это не глупость, а единственный путь. Когда Мидория закончил, зал взорвался аплодисментами. Он поклонился и сбежал со сцены красный, как помидор. Чизаку вытерла глаза краем рукава. Рядом Айзава молча протянул носовой платок — клетчатый, старый, пахнущий пылью и кофе. — Я не плачу, — сказала она. — Я ничего не сказал. Она взяла платок. — Спасибо. — Не за что. После караоке была дискотека. Студенты танцевали под громкую музыку, некоторые — с причудами (Урарака подпрыгивала так высоко, что почти касалась гирлянд, а Тодороки заставил сцену покрыться инеем, создав эффект зимней сказки). Чизаку и Айзава стояли в стороне, не танцуя. Это было не их. — Мы слишком старые для этого, — сказала Чизаку. — Мы не старые, — возразил Айзава. — Мы просто... не от мира сего. — Ты имеешь в виду, угрюмые отшельники, которые боятся веселья. — Возможно. Чизаку посмотрела на танцующих студентов. В их движении, в их смехе, в их безрассудстве было что-то, что она потеряла — или никогда не имела. Спонтанность. Лёгкость. — Научи меня танцевать, — сказала она вдруг. Айзава поперхнулся кофе. — Что? — Ты слышал. Научи меня танцевать. Я никогда не танцевала. Серьёзно. Только в детстве, с Аой, но это была не танец, а... прыжки. Он смотрел на неё, как на сумасшедшую. Потом поставил стаканчик, вздохнул — тяжело, смиренно — и протянул руку. — Я тоже не умею танцевать, — предупредил он. — Мы научимся вместе. Он положил одну руку ей на талию (как тогда, на полигоне), другой сжал её ладонь (чёрную, без бинтов, пульсирующую). Музыка была быстрой, но они двигались медленно — почти стояли на месте, покачиваясь в такт. Неловко. Смешно. Идеально. Студенты заметили, конечно. Кто-то радостно закричал, кто-то захлопал, кто-то засвистел. Кирисима сдуру начал подбадривать: "Давайте, Айзава-сенсей! Вы жмите её крепче!" Айзава метнул в него взгляд, который мог убить, и Кирисима мгновенно заткнулся. Чизаку рассмеялась. Впервые за долгое время — громко, искренне, до слёз. Её смех был похож на звон разбитого стекла — некрасивый, резкий, но настоящий. — Ты смеёшься, — удивился Айзава. — Ты умеешь удивляться, — парировала она. Они танцевали (или просто стояли, обнявшись) до полуночи, пока фестиваль не закончился и студенты не разбрелись по общежитиям. Остались только они двое, тени да звёзды.

***

Они сидели на той же скамейке, где днём пили кофе. Ночь была тёмной, холодной, но Чизаку не мёрзла — рядом с Айзавой всегда было тепло. Тень Аой свернулась клубком у её ног и, кажется, дремала — или притворялась, что дремлет, чтобы не мешать. — Хороший день, — сказала Чизаку. — Терпимый, — поправил Айзава. — Для тебя "терпимый" — высшая похвала. — Ты меня раскусила. Он повернулся к ней. В темноте его глаза блестели — не от слёз, от отражённого света фонарей. — Чизаку. — Шота. — Я хочу тебя поцеловать. Она не ожидала такой прямоты. Сердце забилось где-то в горле. — Тогда... делай. Айзава наклонился — медленно, будто давал ей время отстраниться, если она захочет. Чизаку не отстранилась. Она закрыла глаза и почувствовала его губы на своих — сухие, шершавые, пахнущие кофе и той же горькой мазью для глаз. Поцелуй был осторожным, почти невесомым — не как в фильмах, не как в романах. Просто касание. Просто вопрос. Просто «ты здесь, я здесь, мы вместе». Она ответила — тоже осторожно, не умея, не зная, как правильно. Но когда его рука скользнула ей в волосы, а её пальцы вцепились в его свитер, правильность перестала иметь значение. Тень Аой открыла глаза (хотя глаз у неё не было). Увидела их — двух сломанных людей, прижимающихся друг к другу посреди ночного парка. И улыбнулась — той улыбкой, которую Чизаку помнила с детства. Тёплой. Одобряющей. «Наконец-то», — прошептала тень голосом, похожим на ветер. Чизаку оторвалась от губ Айзавы, перевела дыхание. В её глазах блестели слёзы — но не боли. Другие. — Я не знаю, что мы делаем, — повторила она ту самую фразу, которую уже говорила однажды. — Всё правильно делаем, — ответил Айзава и поцеловал её снова — уже увереннее, уже смелее, уже так, как целуют, когда не боятся будущего.

***

На следующее утро Незу вызвал их обоих в кабинет. Чизаку шла по коридору, сжимая руку Айзавы (теперь она могла держать его за руку всегда, и это было странно-привычно, как новый язык, который начинаешь понимать без словаря). Айзава, как обычно, выглядел невозмутимым, но его пальцы дрожали — чуть-чуть, незаметно для посторонних. Незу сидел за столом, пил чай из маленькой фарфоровой чашки и улыбался во все свои острые зубы. Улыбка была нехорошей — той самой, которая означала, что он знает больше, чем говорит. — Акаяма-сан, Айзава-сенсей, — начал он, — проходите, присаживайтесь. Чай? Печенье? — Спасибо, нет, — сказал Айзава. — Я тоже, — сказала Чизаку. — Как скажете. — Незу отставил чашку и сложил лапки домиком. — У меня к вам неформальный вопрос. Точнее, два. Первый: вы теперь вместе? Айзава и Чизаку переглянулись. — Да, — сказали они одновременно. — Прекрасно. — Незу кивнул, будто ждал этого ответа. — Второй вопрос: вы понимаете, что это может создать определённые сложности? Студенты будут сплетничать. Коллеги — обсуждать. Пресса — копаться в ваших личных делах, особенно когда узнают о прошлом Акаямы-сан. Чизаку напряглась. Тень за её спиной шевельнулась. — Мы понимаем, — ответил Айзава. — И мы готовы. Личная жизнь не влияет на нашу работу. Если кто-то посчитает иначе — мы будем это обсуждать отдельно. Незу смотрел на них долгим, изучающим взглядом. — Я не против, — сказал он наконец. — Я даже рад. Вы оба слишком долго были одни. Академия — это не только работа, но и семья. Иногда — в прямом смысле. Он взял чашку, сделал глоток. — Но если кто-то из вас сделает больно другому — я буду очень недоволен. А вы не хотите видеть меня недовольным. Это была не угроза — обещание. Чизаку поняла, почему все боятся этого маленького белого существа. — Мы не сделаем, — твёрдо сказала она. — Я вам верю. Ступайте. Они вышли из кабинета. В коридоре Айзава взял её за руку. — Ты испугалась? — Нет. А ты? — Я всегда испуган. Но с тобой — меньше. Они пошли по коридору, и их шаги звучали в унисон — как два сердца, которые наконец нашли друг друга.

***

Через неделю Айзава предложил Чизаку переехать к нему. — Твоя квартира слишком маленькая, — сказал он. — И холодная. У меня есть свободная комната. Если хочешь. Чизазу хотела. И боялась. И хотела больше, чем боялась. Его дом находился в десяти минутах ходьбы от академии — скромная двухкомнатная квартира на втором этаже старого здания. Внутри было чисто, но аскетично: минимум мебели, максимум книг в идеальном порядке, несколько комнатных растений, которые выглядели так, будто их поливали по расписанию с военной точностью. На стене висела единственная фотография — молодой Айзава с группой студентов, среди которых Чизаку узнала Мидорию и ещё нескольких знакомых лиц. — Твои ученики? — спросила она. — Бывшие, — ответил он. — Двое уже профессиональные герои. Один погиб. Чизаку не стала спрашивать подробности. Она подошла к окну, посмотрела на улицу — тихую, спальную, с редкими прохожими. — Здесь хорошо, — сказала она. — Здесь ты в безопасности. Она обернулась. — Шота, я никогда не буду в полной безопасности. Моя причуда... — Твоя причуда — часть тебя, — перебил он. — И ты научишься с ней жить. Не одна. Сейчас не одна. Он подошёл, обнял её за плечи. Чизаку уткнулась носом ему в шею — там пахло всё тем же кофе и мазью, и этот запах стал для неё запахом дома. — Ты знаешь, — прошептала она, — в Польше говорят: "Не каждый дом — крепость, но каждая крепость может стать домом". — И что это значит? — Это значит, что я, наверное, останусь. — Хорошо, — сказал Айзава. — Я не против.

***

Прошли месяцы. Осень сменилась зимой — в Японии она была не такой снежной, как в Польше, но Чизаку не скучала. Каждое утро она просыпалась в квартире Айзавы, пила с ним кофе, шла на работу, вела занятия, спасала на симуляциях вымышленных людей — и вечером возвращалась домой, где её ждали. Она перестала бояться теней. Не потому, что они исчезли, а потому, что научилась с ними разговаривать — не как с врагами, а как со странными, пугливыми животными, которым нужна забота. Тень Аой стала спокойнее. Почти не шептала по ночам, почти не пугала студентов. Иногда, когда Чизаку и Айзава сидели на диване и смотрели старое кино, тень вылезала из-под ковра и ложилась между ними, как любопытная кошка. — Она тебя любит, — сказал как-то Айзава, глядя на тень. — Она любит всех, кто не боится, — ответила Чизаку. Руки её по-прежнему темнели — тьма добралась до ключиц и ползла дальше. Но теперь Чизаку не прятала её. Она перестала носить бинты. Ходила с открытыми чёрными руками, и студенты постепенно привыкли, перестали шарахаться. Мидория даже как-то спросил, можно ли ему нарисовать её портрет. Однажды вечером, когда они с Айзавой пили кофе на кухне, Чизаку сказала: — Я хочу съездить в Польшу. Он отставил чашку. — Зачем? — Попрощаться. По-настоящему. Я не была на могиле Аой с тех пор, как уехала. И вообще... я хочу показать тебе свой город. Тот, который был до. Айзава смотрел на неё долго, пристально, потом кивнул. — Когда? — На весенних каникулах. — Я поеду с тобой. — Я знаю. Она улыбнулась — своей новой улыбкой, той, которую он выучил за эти месяцы: спокойной, тёплой, без тени горечи. Тень Аой за её спиной тоже улыбнулась. И в этой улыбке не было ни боли, ни тоски. Только светлая, тихая радость.

***

В канун Рождества они сидели на крыше главного корпуса Юэй — там же, где впервые поговорили по-настоящему. Внизу горели огни, студенты украсили ёлку на площади, и чей-то голос (вероятно, Урараки) пел рождественскую песню. Чизаку держала в руках стаканчик с горячим шоколадом — Айзава настоял, сегодня не кофе. На ней был его свитер – слишком большой, серый, с катышками. Ей было тепло. Впервые в жизни — тепло и спокойно одновременно. — Знаешь, — сказала она, глядя на звёзды, — я думала, что моя жизнь закончилась в тот день. В Польше. Когда рухнул потолок. — Знаю, — ответил Айзава, обнимая её за плечи. — Но сейчас я понимаю: закончилась только одна часть. Другая — началась. Когда я приехала в Японию. Когда поступила в Тэцуцубу. Когда стала Shadowheart. Когда встретила тебя. Айзава молчал. Он не умел говорить красиво — только делал. Делал кофе по утрам, проверял, на месте ли её лекарства, встречал после поздних тренировок, держал за руку, когда снились кошмары. — Шота. — Мм? — Спасибо, что не испугался. Моих теней. Моего прошлого. Меня. Он повернул её лицо к себе. В темноте его глаза казались бесконечными. — Чизаку. Я боюсь каждый день. Боюсь за студентов. Боюсь за тебя. Боюсь, что однажды не успею, не смогу, потеряю. Но я всё равно здесь. Потому что ты стоишь страха. Она поцеловала его — мягко, долго, как целуют обещание. Снег начал падать — редкий для Мусатани, почти волшебный. Он таял на её чёрных руках, на его седых волосах, на тени Аой, которая кружилась вокруг них, как маленькое привидение, которое наконец обрело покой. Где-то далеко, в Польше, в маленьком городе с трудным именем, тоже шёл снег. Он ложился на крыши старых домов толстым белым слоем, трамваи гремели по мокрым рельсам, а вечерами улицы утопали в золотом свете фонарей. Город был тихим. Почти сонным. Но Чизаку больше не жила там. Она жила здесь, в сердце Японии, в объятиях человека, который видел её настоящую — и остался. Тень Аой села рядом с ними на парапет, свесила ноги (хотя у неё не было ног) и посмотрела на звёзды. «Хорошо, — прошептала она. — Всё хорошо». Чизаку закрыла глаза и улыбнулась. В груди у неё — там, где много лет была только пустота — теперь тихо, уверенно горел свет. Не солнце — она не Аой. Но и не фонарь. Что-то большее. Тень, которая стала её домом.