Глава 14, в которой снег ничего не решает

      Вчера школу украсили к Новому году, и утром школьников встречала большая пышная цифра «2013», сделанная из серебристой мишуры и приклеенная прозрачным скотчем прямо к дверям в тамбуре. Внутри тоже было красиво: под потолком развесили объемные снежинки из цветной фольги и нити дождя (на достаточной высоте, чтобы не было соблазна их оторвать); бумажными снежинками обклеили окна, а на стене возле гардероба разместили плакат с Дедом Морозом и Снегурочкой, нарисованный кем-то из детей. Я всю эту красоту разглядела и оценила не сразу, так как первые два урока провела в режиме зомби.              — Настька! — Власов окликнул меня на перемене так резко, что я вздрогнула и чуть не выронила телефон из руки прямо на пол. — Ты че спишь на ходу?              Я обернулась и пробубнила в ответ:              — Ночью плохо спала.              — А че делала ночью?              — В телефон залипала.              — М-м, — многозначительно протянул Артем, но по его голосу и виду я поняла, что ему совершенно безразлично, чем я на самом деле занималась.              Я заглянула одним глазом в «Агент» — моя новая знакомая была оффлайн. Наверное, она еще спала. Андрея тоже не было в сети, но «ВКонтакте» он обновил аватарку, заменив старое фото в горах новым на фоне Исаакия. В первые же часы под ней собралось больше тридцати лайков и с десяток комментариев. Я оставила свой: «Классно выглядишь! Тоже хочу в Питер».              Андрей ответил мне быстро, минут через десять: «В следующий раз поедем вместе». Вот так вот прямо перед всеми, никого не стесняясь. Это заставило меня улыбаться, но была одна загвоздка: в этот самый момент я сидела на уроке у Тамары Палны. Ее резкий окрик вернул меня с небес на грешную землю:              — Антонова! Телефон убрала быстро! Сидит она мне тут улыбается.              Я вздрогнула и машинально бросила телефон в сумку, заблокировав экран.              — Извините, Тамара Пална.              — Еще раз увижу, что ты в телефоне — замечание в дневник без разговоров. И вообще, — математичка нашла повод ко мне прицепиться, и теперь ее было не остановить, — я долго буду ждать данных по репетитору? Я Галине Петровне еще на той неделе листочек давала, от тебя ни гу-гу.              Я удивилась:              — Так у меня же сейчас нормальные оценки?              Тамара Пална громко и демонстративно фыркнула.              — Оценки! Я ей про экзамен, а она мне про оценки. Кому ваши оценки будут нужны на ЕГЭ? — Тамара Пална обвела взглядом класс, адресуя свой вопрос уже не только мне, но и всем ребятам. — Я вам сказала: без репетиторов никто из вас выше, чем на тройку, не сдаст. И это в лучшем случае. Вы что думаете, мне делать больше нечего, как эти телефоны собирать? Я вам все дала, что программа требовала, но на экзамене это «три». Хотите выше — идите к репетиторам, или всю жизнь улицы подметайте. Антонова, ты меня услышала?              Олеся шепнула мне почти на ухо:              — Напиши ей номер моей репетиторши, она тебя отмажет.              — Да у меня есть репетитор, — сказала я вслух так, что услышали все.              — Имя, номер телефона на листочке после урока, — строго напомнила мне математичка, и я рассеянно кивнула, поскольку мысли мои были далеки от всего этого.              Артем оглянулся на меня и иронично пощелкал языком. Олеся шикнула на него, чтобы он отвернулся, и больше на уроках в этот день мы с ним никак не взаимодействовали.              Недосып давал о себе знать не только надоедливой зевотой, но и плохой концентрацией внимания, но я не жалела о том, что потратила полночи на переписку с девочкой с форума. Я боялась лишь, что она возьмет и исчезнет без предупреждения, как это часто бывает с интернет-друзьями, с которыми, как тебе кажется, ты находишь полное взаимопонимание. Мысль о том, что я могу потерять единственного человека, оказавшегося в той же ситуации, что и я, причиняла большое беспокойство.              Когда занятия на первой смене закончились, мы с Олеськой потащились в гардероб. Я была рада, что наконец смогу прийти домой и отдохнуть — в таком состоянии школьный шум очень выматывал. Правда, меня преследовало ощущение, что я что-то забыла в классе, и я полезла в сумку проверять ключи и кошелек.              Олеся посмотрела на меня многозначительным взглядом.              — Ты в балетках по снегу пойдешь? — спросила она, когда мы пристроились к одноклассникам в очереди.              И тут до меня дошло — я не забрала сменку. В гардеробе нам обувь оставлять не разрешали, зато у Галины Петровны в кабинете был шкафчик, который она любезно предоставляла своим ученикам для хранения сменки. Это шкафчик мы время от времени мыли по очереди.              — Блин, Олесь, я до русского сбегаю, — пробормотала я, убирая номерок от вешалки обратно в карман классического пиджака.              Я быстро поднялась по лестнице на второй этаж и миновала пару поворотов, прежде чем добраться до кабинета. Среди череды закрытых дверей была открыта только одна — оттуда доносился спокойный, глубокий и уверенный голос Галины Петровны:              — …Антонина Вячеславовна, я говорю вам это как педагог с большим стажем и классный руководитель Димы.              Нет, не может быть. Мама Димы там. А впрочем, почему не может быть? Очень даже может, он ведь превратился в «злостного» прогульщика. У Димы была чудесная мама — приветливая, заботливая, иногда чересчур опекающая. Она души не чаяла в единственном сыне. Как ей, должно быть, непросто сейчас!              На цыпочках я вошла в опустевший класс и метнулась к шкафчику. При мне Галина Петровна сразу же замолкла, терпеливо ожидая, когда я заберу обувь.              — Извините, — неловко пискнула я.              Антонина Вячеславовна обернулась и вгляделась в мою фигуру — я отворачивала лицо, прикрытое распущенными волосами.              — Настя! — вдруг воскликнула она. — Ты же Настя?              Захлопнув дверцу, я выпрямилась и посмотрела на нее — эту милую женщину с завивкой и кроткими голубыми глазами на пол-лица.              — Здравствуйте. Да, это я.              — Я мама Димы Бояринова. Можно тебя попросить задержаться? Всего на минутку, пожалуйста.              Я перевела взгляд на Галину Петровну. Та слегка кивнула мне, давая понять, что ее беседа с матерью ученика не затянется надолго. Удивительно, насколько по-женски проницательным получился этот жест — когда-то, будучи уже моей коллегой, Галина Петровна призналась мне, что наша с Димой взаимная симпатия бросилась ей в глаза еще в десятом классе, но она понимала, что из этого вряд ли что-то выйдет. «Я перефразирую тебе слова из классики, Настя, — говорила она мне, — люди в паре должны быть слеплены из одного теста. Вы с Димой были слишком разными».              — Хорошо, конечно, — пробормотала я и вышла из кабинета.              Спустя минуту мой телефон глухо завибрировал на беззвучке. Я вытащила его из сумки и взяла трубку.              — Настюх, тебя в Нарнию утащило? — стараясь перекричать шум на первом этаже, спросила Олеся. — Ты где там?              — Олесь, иди домой, я задержусь.              — Зачем?              — Так надо.              — Короче, ладно, я пошла. Целую, Куропатка!              Олеся сбросила звонок. Узнай она, зачем я осталась, критики было бы не избежать, однако в чем, в чем, а в критике я сейчас не нуждалась.              Мама Димы вышла из кабинета растерянная и сразу направилась ко мне. Несколько мгновений она подбирала слова, чтобы начать разговор, и я спросила первая:              — Как дела у Димы?              — Ох, и не спрашивай, — вздохнула Антонина Вячеславовна. — Мы с отцом за него волнуемся. Представляешь, хочет бросить школу!              Я с пониманием покачала головой.              — Да, я знаю. Дима сказал мне.              Казалось, она немного удивилась моему ответу, но это помогло ей перейти к просьбе, ради которой, думаю, она ко мне и подошла.              — Настюш… ничего, что я тебя так называю? Дима много о тебе рассказывает, он тебя очень уважает. Может, ты поговоришь с ним? Нас он совсем перестал слушаться.              — Антонина Вячеславовна, — я прочистила внезапно пересохшее горло, — мы общались недавно на эту тему. Не думаю, что Дима меня послушает, он уже все решил.              Димина мама не сдавалась.              — А может, ты в гости к нам придешь?       — В гости? — слегка опешила я.              — Конечно! Приходи, Дима будет рад компании, а то он заперся в четырех стенах и даже на тренировки больше не ходит. Знаешь, где мы живем?              Я-то знала. Но… пойти туда? Это совсем не входило в мои планы.              — Я… не уверена, что Дима будет рад меня видеть. Но все равно спасибо вам за приглашение.              Антонина Вячеславовна улыбнулась, словно извиняясь.              — Я не настаиваю, — сказала она. — Но, если вдруг захочешь навестить нас, тебе всегда рады.              — А Дима… он что думает вообще? Я хочу сказать, у него есть какие-то планы? — пробормотала я неловко. — Техникум… или что-то в этом роде.              — Ничего не могу сказать, Настенька. Мы уже сами не понимаем, что у Димки в голове. Ты знаешь, у него с учебой всегда было сложно — он весь в спорте. Но время идет, пора и о будущем думать, а он не хочет.              — Так может быть, его будущее — это спорт?              Она покачала головой.              — Это очень тяжелый хлеб. Я на мужа за двадцать лет насмотрелась — поверь, знаю, о чем говорю. В жизни должна быть профессия, которая всегда прокормит, в любые времена, а спорт этого не даст. Наверх пробиваются единицы.              — Профессий может быть несколько. Можно учиться заочно, получать дополнительные специальности — в жизни много возможностей. Я видела, как Дима играет в футбол. Он талантливый, у него есть шанс. Просто ради этого не обязательно отказываться от учебы.              Я немного вышла из образа, ну и пусть. Антонина Вячеславовна посмотрела на меня с глубоким удивлением.              — Я с тобой согласна, Настя. Мне приятно, что ты так говоришь о моем сыне. Он у меня максималист, ему все или ничего.              — Это я заметила, — улыбнулась я.              Мы пошли по коридору и спустились вниз, где было уже не так многолюдно — старшеклассники и ребята помладше успели разбежаться по домам, а вторая смена только начинала подтягиваться на занятия.              — Настюш, тебя подвезти домой? — спросила Антонина Вячеславовна. — Я на машине, с работы отпросилась.              — Нет, я рядом совсем живу, спасибо, — вежливо отказалась я.              Мы тепло попрощались, и Димина мама поехала обратно на работу, а я поплелась к себе. Гладко расчищенный от снега и льда асфальт на тротуаре немного проскальзывал у меня под сапогами, и мне приходилось следить за равновесием, чтобы не случайно не растянуться на земле.              Родителей дома не было. Я вошла в пустую квартиру, разделась, умылась. Минуты три стояла перед своим отражением в ванной, не понимая, а что мне вообще делать. Ясности становилось все меньше, вопросов — больше.              В холодильнике стояла кастрюля вчерашнего борща, сваренного мной же. Я собиралась пообедать, но внезапно поняла, что есть не хочу совсем, более того — мой желудок отказывается принимать какую бы то ни было пищу. В этом угнетенном состоянии я встала у окна и уставилась на дорогу за домами, по которой двигался транспорт. Вечером она засияет праздничными огнями развешанных вдоль линии гирлянд, а сейчас это самая обычная, скучная дорога с подтаявшей кашей из грязного снега на обочине. И скучный декабрьский день.              Наконец, я бросила это занятие и вернулась в прихожую, почти что на ходу хватая сумку, натягивая пуховик и сапоги. Это был тот самый случай, когда ноги идут впереди головы. Можно сказать, что голову я оставила дома, чтобы не мешала.              Я зябла на остановке двадцать минут — автобус, который обычно ходит с интервалом минут в семь, решил, что ко мне не надо торопиться. За двадцать минут у меня было двадцать шансов вернуться домой. Я не воспользовалась ни одним. «Давай, разрушай свою жизнь снова», — свербел противный голосок где-то внутри. Я ответила ему, что свою жизнь разрушать не собираюсь, ничего предосудительного не делаю, никого не предаю, и он может пойти ко всем чертям.              В этот момент как раз подошел автобус. Я вошла, расплатилась с кондуктором и села у окна поближе к тепловой пушке — ноги у меня и вправду замерзли, хотя градус на улице был не особенно низкий. Родные серые пятиэтажки поплыли мимо меня, потом проплыли спорткомплекс и большой крытый рынок…              Дима жил в панельной многоэтажке, одиноко возвышающейся в глубине частного сектора. От остановки минут пять-семь ходьбы, и вот я уже стою перед закрытой железной дверью и зябнущими пальцами набираю номер квартиры, в которой, как я думала, никогда не побываю снова. Не знаю, какой у меня при этом был пульс, но он точно скакнул вверх, когда в домофоне мелодично запиликали гудки. Я могла нажать «сброс» и уйти. Навсегда. Не нажала.              — Да? — в динамике раздался сонный голос Бояринова.              На секунду у меня отнялся язык — но только на секунду.              — Дим… Димка! Привет.              Он обалдел на том конце линии.              — Настя? Ты что ли?              — Я, я. Я просто в гости пришла. Извини, что без предупреждения, я вообще-то могу уйти.              — Да ты че! Заходи давай.              Он поспешно открыл мне входную дверь, нажав у себя на кнопку. Лифт у них вечно барахлил, так что я решила не рисковать и поднялась на третий этаж пешком. Дима уже ждал меня там, держа дверь нараспашку. Он был одет кое-как в старую спортивную форму и явно смущался своего вида, но я и не любоваться им пришла.              — Привет еще раз, — поздоровалась я, заходя к нему домой.              Дима закрыл за мной обитую изнутри дверь и щелкнул замком.              — Я, если честно, вообще не ожидал, что ты придешь. Ты как узнала, где я живу?              — Да это неважно. Я маму твою в школе сегодня видела.              — А-а… — Дима закатил глаза. — Понятно. Много она про меня наговорила?              — Ничего подобного. Намекнула, что у тебя трудные времена.              — Это у них с батей трудные времена, потому что я больше не пляшу под их дудку.              Тут Дима спохватился, что я до сих пор стою в верхней одежде, и помог мне снять пуховик.              — Ты это… проходи, располагайся. Может, поесть чего хочешь?              Желудок, лишенный обеда, все-таки напомнил о себе, как только о еде зашла речь.              — От чая не откажусь, — сказала я. — Я ненадолго, Дим. Просто пришла узнать, как ты. Да и не попрощаться было бы… как-то странно. Ты реально меня извини, если я врасплох.              — Не-не-не, — Дима замотал головой. — Спасибо, что беспокоишься. Подожди меня, я щас быстро на кухне уберу и чай сделаю.              Он ушел на кухню греметь чашками и ложками, а я тихонько прошла в зал. Бояриновы были далеко не бедной семьей, но жили в хорошем смысле по-простому. Я с ностальгической улыбкой взглянула на сервант-стенку, где за стеклом и на открытых полках сияли многочисленные трофеи подопечных Диминого папы, сделанные под золото, под серебро, даже под платину. Кубки, металлические мячи, бутсы, ворота, звезды, фотографии детско-юношеских команд в рамках… Я вздохнула.              Противоположная стена была украшена семейными фотографиями, но футбольный дух царил и здесь. Чего стоил один снимок со стадиона в Питере, где десятилетний Дима с мамой и папой держал над головой развернутый бело-голубой шарфик. Сколько счастья и восторга было на его лице!              Я засмотрелась на фото и не заметила, что Дима уже в комнате.              — Пойдем, — сказал он мне просто, как будто я была его родственницей.              Чашка чая дымилась на столе, а в придачу к ней — тарелка овсяного печенья, трубочки с вареной сгущенкой и полная конфетница карамелек. Как говорится, чем богаты, тем рады. Я села за стол, Дима сел напротив и выжидающе на меня посмотрел.              — Ну, как у тебя дела? — спросила я.              Он повернул голову к окну.              — Да все так же, Настя. С батей опять вчера скандалили. Мама сегодня к Галине Петровне пошла — ты знаешь, наверно, раз ее видела. Прикол в том, что Галина Петровна сама считает, что я не потяну вуз. Я слышал маленько, о чем они вчера с батей говорили. Короче, Галина Петровна считает, что меня можно вытянуть на минималку по ЕГЭ, но дальше нет смысла двигаться. В вузе тяжело, мне это не по мозгам. О, блин, снег пошел.              Я пожала плечами.              — Люди в разном возрасте идут на вышку. У меня папа в магистратуре отучился в сорок лет. Тебе тяжело не потому, что не по мозгам, как ты говоришь, а потому, что у тебя в школьной программе есть пробелы. Их никогда не поздно восполнять.              — Думаешь? — он поморщил лоб в сомнениях.              — У меня куча примеров перед глазами!              Кажется, мои слова не убедили Диму. Он покачал головой:              — Щас-то мне от этого толку нет. Ну, закончу я одиннадцатый, куда-нибудь поступлю, через год вылечу. В армейку заберут. Я решил сразу идти по контракту, как только будет восемнадцать.              Я чуть не поперхнулась чаем.              — По контракту?..              — Ага, мне хоть деньги заплатят. Только ты родителям моим пока ничего не говори, окей?              — Окей, — пробормотала я растерянно. — Дим, ты уверен, что это правильное решение?              — Насть… Я же не маленький.              — Хорошо, хорошо. Просто мне казалось, что ты не откажешься так легко от своей мечты.              Дима махнул рукой.              — Это все так, детство.              — Нет, это не детство. Это надежда, которую тебе дали, а потом отняли.              — Это ты точно сказала. Мне от этого как-то не легче. Ты-то сама как?              — Нормально, — ответила я с улыбкой.              — Парень твой где?              — В Питере на конференции.              — Он тебе ниче не скажет? Насчет, ну…              — Не должен. Я пришла поддержать друга, в этом нет ничего плохого.              — За это тебе спасибо. Вот Наташка, моя бывшая, той вообще пофигу, что со мной. Жалею, что потратил на нее время. Я рад, если твой не такой. Ты где с ним познакомилась вообще?              У меня с языка чуть не слетело, что это долгая история, но я вовремя поняла, как двусмысленно это может прозвучать для Димы. Поэтому ответила кратко, а главное, правдиво:              — В универе.              Он покивал, поджав губы. Не было смысла пинцетом вытягивать из него признания или откровения: во-первых, из Димы их не вытянуть даже домкратом, а во-вторых, у меня не было тайного умысла его соблазнить. Я вообще не хотела никакой любви с ним, но он врос в мое сердце так глубоко, что его не удалили бы оттуда даже три моих брака, пятеро детей и годы жизни за границей. Если бы они у меня были.              — Я за тебя рад буду, если все получится, правда, — пробормотал Дима наконец.              — Я хочу, чтобы у тебя тоже все получилось, — сказала я, преодолевая неприятное чувство в горле, как будто к нему подкатывают слезы.              Он улыбнулся — как мне показалось, уже немного бодрее.              — Буду стараться.              — Скоро Новый год будем праздновать в школе. Дискотеку обещают. В актовом зале, — уточнила я, улыбнувшись. — Приходи, тебя ребята так-то ждут.              — Приду, Настя. Попрощаться-то по-любому надо.              — Надо. Полтора года с нами проучился, как-никак.              Снег за окном усилился настолько, что валил уже стеной, за которой почти ничего не было видно.              — М-да, — пробормотала я, выглянув в окно, — обратная дорога будет «веселой».              — Я тебя не гоню. Куда ты собралась по такой погоде?              — Да лишь бы сугробов по колено не было.              — У меня лопата есть для уборки снега.              Я прыснула со смеху:              — Ты серьезно?              — А что такого? — смутился Дима. — У нас тут, если сам себе дорожку не расчистишь, тебе никто ее не расчистит.              — А дворники на что?              — Ну, дворник только утром придет.              Меня позабавила картинка, которая невольно нарисовалась у меня в голове: Дима бегает вокруг меня с лопатой на улице и освобождает мне путь. Хотя, зная его характер, я подумала, что он вполне на такое способен. Это ничего не меняло. Снегопад закончится — и я уйду.