Введение 1

Девочка десяти лет бежит по тёмному переулку. Подземный город встречает её привычной сыростью. Воздух здесь тяжёлый, вязкий, он не влетает в лёгкие, а как будто просачивается, оседая на языке привкусом ржавчины, гниющих досок и застоявшейся воды. Стены покрыты слоями грязи, которую не смывали десятилетиями. Если провести по ним ладонью, под пальцами останется жирная, скользкая плёнка - смесь плесени, копоти и чего-то ещё, чему Мари не знала названия. Сверху, где-то далеко, сквозь решётки пробивается тусклый свет масляных фонарей. Его едва хватает, чтобы различать силуэты и Мари давно привыкла полагаться не на зрение, а на память тела. Ноги скользят по мокрым камням. Подошвы её ботинок давно стёрлись, она чувствует каждый выступ, каждую трещину, каждый острый край булыжника, впивающийся в ступню. Холод проникает даже через тонкую кожу, поднимается от пяток к щиколоткам, заставляя мышцы напрягаться при каждом шаге. Дыхание рвётся из груди, не от страха, а от усталости. Она бежит уже несколько минут, петляя между ящиками, перепрыгивая через ржавые бочки, ныряя в проходы, которые знает только она. Каждый поворот просчитан. Каждый закоулок проверен десятки раз за три года жизни здесь. Она знает этот район как свои пять пальцев. Позади - топот трёх мужчин. Тяжёлый, размеренный. Они не спешат. Их шаги гулко отдаются от стен и Мари слышит, как они перекликаются, не напрягая голосов. Они знают, что добыча не уйдёт. — Стой, мелкая! Ничего тебе не сделаем! Ложь. Она слышала такие голоса раньше. У них у всех один и тот же тон - приторно-ласковый, фальшивый, как монета из крашеного железа. Они всегда так говорят перед тем, как схватить. «Ничего тебе не сделаем», «просто поговорим», «дай посмотреть, что у тебя в корзинке». А потом удар, рывок, и ты уже на земле, прижатая к камням чужой тяжестью. Мари не оборачивается. Она усвоила это правило давно: если увидишь их лица, страх может парализовать. Увидишь глаза - запомнишь на всю жизнь. Увидишь руки - представишь, что они сделают, когда догонят. А страх - это роскошь, которую она не может себе позволить. Страх замедляет. Страх заставляет ошибаться. Страх убивает. Она сворачивает в узкий проход между двумя стенами. Здесь едва развернуться плечами, камни смыкаются так близко, что она чувствует их холод обеими руками одновременно. Шершавая поверхность царапает ладони, но она не обращает внимания. Её худощавое тело проскальзывает легко, три года недоедания сделали её тоньше, чем должны быть дети в её возрасте. Мужчины сзади матерятся, грубо, грязно, с хрипом в голосе. Им приходится пробираться боком, плечи застревают между камнями, кто-то из них ударяется локтем о выступ и взвывает от боли. — Уйдёт же, тварь! Она почти вырвалась. Сердце колотится в горле, но мысли ясные, острые, как осколки стекла. Ещё один поворот, она знает этот маршрут. Сейчас налево, потом сразу направо, там будет старый склад с прогнившей крышей, где можно спрятаться среди ящиков, зарыться в тряпьё, переждать, пока они уйдут. Отец учил её: «Если тебя преследуют - не беги по прямой. Путай следы. Заставляй их работать. Заставляй их думать, что ты побежишь туда, а беги сюда. Заставляй их уставать». Она помнила эти уроки. Она помнила каждое слово, он вдалбливал их ей снова и снова, пока они не стали частью её самой. Но она слишком торопится. Вместо знакомой дороги она сворачивает не туда. Ноги сами несут её влево, хотя надо было направо, она понимает это на долю секунды позже, чем нужно. Переулок сужается, стены смыкаются, как челюсти, и впереди, в тусклом свете далёкого фонаря, вырастает глухая стена. Каменная кладка, покрытая мхом и плесенью, без дверей, без окон, без единой щели. Влага сочится по камням, собираясь в мелкие лужицы на земле. Сверху нависает ржавый козырёк, когда-то он, наверное, защищал от капели, но теперь только добавлял теней. Тупик. Мари замирает на секунду. Сердце колотится где-то в горле, она чувствует его удары языком, зубами, висками. Но она не кричит. Не паникует. Она сканирует пространство быстро, методично, как учил отец. Стены слишком гладкие, старые кирпичи не дают зацепок. Ящиков нет, бочек нет, лестниц нет. Только ржавый козырёк над головой и темнота. Выхода нет. Позади уже слышно дыхание мужчин. Они не бегут, идут. Победно. Их шаги замедляются, когда они понимают, что она в ловушке. Один из них смеётся, коротко, хрипло, как будто кашляет. Другой что-то бормочет себе под нос, но слов не разобрать. Третий молчит и это молчание страшнее всего. — Попалась, малявка. Её взгляд падает вверх. Над головой старая ржавая лестница, прикрученная к стене. Металлические скобы, покрытые рыжим слоем ржавчины, которая шелушится и осыпается от одного взгляда. Лестница ведёт на узкий балкончик, когда-то там, наверное, была дверь, но теперь проём заложен кирпичом. От балкончика, если повезёт, можно перебраться на соседнюю крышу, старую, прогнившую, но достаточно крепкую, чтобы выдержать её вес. Мари не думает. Она прыгает. Детские пальцы хватаются за перекладину. Металл холодный, скользкий от влаги, покрытый слизью, которая остаётся на ладонях. Она подтягивается, мышцы ноют от напряжения, но она не обращает внимания. Перехватывает выше, ещё одна перекладина, ещё одна. Ржавчина крошится под пальцами, оставляя на коже рыжие следы. Она уже на полпути к балкончику, ещё немного, ещё один рывок и тут первая перекладина, за которую она держится, издаёт протяжный, скрипучий стон. — Нет. Перекладина ломается. Резко, с сухим треском, похожим на звук ломающейся ветки. Мари теряет опору, хватается за следующую, но та тоже не выдерживает, гнётся, крошится, вырывается из стены вместе с куском каменной кладки. Третья срывается следом, даже без её веса, просто потому что всё здесь было гнилым, старым, мёртвым. Она падает. Не плавно, не как в забытых снах о полётах, а тяжело, стремительно, с хрустом собственных костей, которые ломаются ещё до того, как тело встречается с камнями. Она слышит этот хруст - сухой, короткий, как будто кто-то ломает связку хвороста. Это её левая рука. Это её рёбра. Это что-то в позвоночнике, что отдаётся вспышкой боли такой яркой, что мир на секунду становится белым. Ржавые перекладины летят следом, звеня о стены переулка. Металлический звон, высокий, чистый, почти музыкальный, разносится эхом, отражается от стен, множится, затихает не сразу. И где-то на краю сознания Мари успевает подумать, что этот звон очень похож на колокольчики, которые висели над дверью в их старом доме. Там, наверху. До того, как отец сказал: «Мы уходим». До того, как всё изменилось. До того, как они спустились сюда, в этот вечный мрак. Она приземляется на спину. Воздух вышибает из лёгких одним резким, беззвучным ударом. Она открывает рот, но не может вдохнуть, только беззвучно хватает губами темноту, как рыба, выброшенная на берег. Лёгкие горят, горло сжато спазмом, перед глазами плывут красные круги. Затылок встречается с острым краем камня, и мир взрывается белой вспышкой, яркой, ослепительной, которая гаснет так же быстро, как и появляется. Боль приходит не сразу. Сначала онемение, странное, ватное, почти приятное. Тело как будто не её, она знает, что оно есть, но не чувствует его границ. А потом огонь. Он разливается от макушки до кончиков пальцев, от позвоночника до пяток, заполняет собой всё, не оставляя места ни для мыслей, ни для страха, ни для надежды. Где-то в затылке пульсирует тупая, тяжёлая боль. Где-то в груди острая, режущая, которая усиливается при каждой попытке вдохнуть. Левая рука вывернута под неестественным углом, она видит это краем глаза, но не может пошевелиться, чтобы поправить. Она лежит на спине и смотрит вверх. Там, далеко-далеко, едва мерцают масляные лампы, прилепленные к сводам Подземного города. Их свет не пробивает мрак, он только подчёркивает его, делает тьму ещё более плотной, ещё более живой. Тьма здесь не пустота. Она - вещество. Она заполняет собой всё: переулки, трещины в стенах, лёгкие, мысли. И только эти жёлтые пятна напоминают, что где-то есть свет. Что где-то есть поверхность. Что где-то есть небо. Мари видит, как лампы качаются от сквозняка. Отец говорил, что этот ветер идёт откуда-то с поверхности, из настоящего мира, где есть солнце и облака, которых она почти не помнит. «Он пробивается сквозь вентиляционные шахты, — объяснял он. — Иногда - сквозь трещины в камне. Если пойти за ним, можно найти выход». Но они никогда не шли. Потому что наверху всё ещё опасно. Потому что там всё ещё ждут. «Мы вернёмся когда-нибудь», — говорил отец. — «Когда станет безопасно». Она не знала тогда, от чего их надо прятать. Она думала, что они бегут от плохих людей, таких, как эти трое, что сейчас тяжело дышат где-то за поворотом. Их шаги уже слышны ближе, они остановились, не решаясь подойти к телу, которое упало так громко, что эхо до сих пор гуляет по переулку. Они переговариваются шёпотом, но слов не разобрать. Может быть, решают, стоит ли проверять. Может быть, боятся, что на шум кто-то придёт. Может быть, им просто лень возиться с мёртвым телом, с него нечего взять, кроме старой одежды и пустой корзинки. Она не знала, что бежит от самой себя. Боль пульсирует в затылке, в груди, в левой руке. Мари не может пошевелить пальцами. Это пугает её больше, чем погоня, эта невозможность управлять собственным телом, эта чуждость собственной руки, которая только что была частью её, а теперь лежит отдельно, как сломанная ветка. Она думает об отце. О том, как он сидит сейчас в их комнатушке, склонившись над бумагами, и ждёт её с рынка. Он всегда ждёт. Перед ним, старые часы, разобранные на шестерёнки. Он не работает, просто смотрит на дверь. И ждёт. Отец всегда ждёт. Даже когда она уходит всего на час. Даже когда она говорит: «Папа, я быстро, только за хлебом». Он всё равно стоит у окна, точнее, у щели в стене, которую они называют окном, и смотрит в темноту, пока её силуэт не растворяется в ней окончательно. Она знает это, потому что однажды обернулась. И увидела его лицо в проёме, бледное, осунувшееся, с глазами, полными такого страха, что у неё потом весь день щемило в груди. Больше она не оборачивалась. Она должна вернуться. Эта мысль пробивается сквозь боль, сквозь пульсирующую темноту на краю сознания. Она должна вернуться, потому что он будет ждать. Потому что если она не вернётся, он пойдёт искать. Он выйдет в эти переулки, где каждый встречный может оказаться врагом, где каждый поворот может стать последним. И найдут его те, кто ищет их обоих, те, о ком он никогда не говорит, но кого боится до дрожи в пальцах. Мари пробует пошевелиться. Не получается. Тело не слушается, оно всё ещё чужое, далёкое, как будто она смотрит на него со стороны. Вместо этого боль вспыхивает с новой силой, и она слышит собственный хрип, тихий, сдавленный, больше похожий на всхлип. Она никогда не плачет. Отец научил её: «Не показывай страха. Не показывай слабости. Звери чуют тех, кто боится. Они чуют дрожь в голосе, бегающие глаза, мокрые дорожки на щеках. Если ты покажешь им, что боишься - ты уже проиграла». Он повторял это снова и снова, и Мари запомнила. В подземелье нельзя плакать. Нельзя кричать. Нельзя звать на помощь - помощь не придёт. Отец не знает, что их с ней звери чуют даже без страха. Они чуют что-то другое, что-то, чего она пока не умеет называть. Запах. Или слух. Или просто инстинкт, который говорит: с этой девочкой что-то не так. Из переулка доносится шёпот, тихий, быстрый, как шелест крысиных лап. — Не подходи. — Это первый, тот, что с хриплым голосом. Он старше остальных, и голос у него командирский, привыкший отдавать приказы. Звук шагов. Хруст битого стекла под подошвой, кто-то из них наступил на осколок, и звук разнёсся по переулку, резкий, неприятный. — Сдохла, что ли? — Второй. Моложе, нервный. Он переминается с ноги на ногу, и Мари слышит, как поскрипывает его сапог. — Вдруг живая? — снова первый. В его голосе не беспокойство, расчёт. Он прикидывает, стоит ли проверять. Стоит ли рисковать. — Ты посмотри на неё, она не жилец. — Третий. Спокойный, почти равнодушный. Самый опасный. Он говорит тихо, без эмоций, как будто речь идёт не о ребёнке, а о сломанном предмете. — Пошли отсюда скорее, пока на шум никто не пришёл. Пауза. Мари слышит, как они переглядываются. Как кто-то из них сплёвывает на землю. Как шуршит одежда. Они ушли, боясь быть замеченными. Звук падения был слишком громким, он разнёсся на несколько ярусов, и где-то наверху уже, наверное, проснулись люди. А люди в Подземном городе - это свидетели. Свидетели - это опасность. Опасность - это то, чего они не любят. Шаги затихают в темноте, и наступает тишина. Мари закрывает глаза. В последний момент перед тем, как сознание окончательно покидает её, она думает об отце. О его руках, тёплых, пахнущих чернилами и старыми книгами. О том, как он гладит её по голове перед сном, медленно, осторожно, будто боится сломать. О том, как его голос становится мягче, когда он говорит: «Спи, маленькая». О том, как он ждёт её сейчас, сидя за столом и глядя на дверь, которая всё не открывается. Тьма забирает её целиком.